Семь ночей в постели повесы

Глава 5

Сидони приготовилась заново пережить вчерашний целомудренный поцелуй. Была та же неизбежная интимность. Тот же невольный восторг. То же томительное ожидание, словно откровение – вот оно, совсем рядом, стоит только протянуть руку. Всего этого уже было довольно, но на этот раз… поцелуй оказался иным.

Поцелуй передавал безошибочное приглашение. Но к чему? Сидони была слишком неопытна, чтобы знать это. Однако прекрасно понимала, что малейшее встречное движение с ее стороны навлечет на нее беды, с которыми она не сможет совладать. Как и прошлой ночью, она оставалась неподвижной под его губами, надеясь, что отсутствие поощрения остановит его.

Напрасная надежда.

Джозеф целовал ее не спеша, и скоро сопротивление плавно перетекло во всепоглощающее острое ощущение: гладкой твердости его губ, мягко сгибающихся и разгибающихся пальцев руки на затылке, лихорадочного стука собственного сердца. Внизу живота сделалось нестерпимо горячо. Это незнакомое, непрошеное ощущение манило ее погрузиться в поцелуй. В смятении она отодвинулась. Кисмет тихонько заржала и переступила ногами.

– Шш, – мягко проговорил Меррик.

– Это вы мне или лошади? – Сидони презирала себя за предательскую хрипотцу в голосе.

Он тихо рассмеялся:

– А ты как думаешь?

– Думаю, вам надо остановиться. – Руки ее сжали поводья, хотя она постаралась больше не тревожить лошадь.

– Еще нет, – возразил он, и от возбуждения, поблескивающего у него в глазах, ее кровь быстрее побежала по жилам.

Леди Форсайт испустила многострадальный вздох.

– Ну так давайте уже, покончите с этим.

Глаза Джозефа заискрились весельем, которое скоро стало неотразимым, будь он неладен.

– Незачем умолять, tesoro.

Он крепче обхватил ее шею, хотя она сразу же поняла бессмысленность попытки побега. Она дала ему обещание, и у него по-прежнему расписки Роберты. Поцелуи выходили за пределы их соглашения, но она прекрасно знала, что он замышлял соблазнение, предлагая эту сделку.

Меррик потерся губами о губы Сидони, поцеловал уголки ее рта, слегка прикусил нижнюю губу. Удовольствие сделалось еще более опасно манящим. Сидони издала приглушенный возглас беспокойства, положив руку ему на грудь. Чтобы оттолкнуть или привлечь ближе? Трудно было сказать.

Веки ее, дрогнув, опустились, и чувства наполнились Мерриком. Его мужским запахом, таким чужим и в то же время соблазнительным. Лихорадочным биением его сердца у нее под ладонью. Твердым теплом рта.

Когда язык его коснулся ее там, где он целовал, она вздрогнула. Вот странность! Если б он сказал ей, что собирается лизать ее, ей бы стало противно. А на деле это оказалось… интригующе. Она протестующе замычала, рука стиснула его свободную рубашку. Сдерживаемая мощь под рубашкой должна была бы напугать ее, но сейчас эта сила скорее пробуждала любопытство, чем беспокойство.

Его поцелуй уже и без того ослабил ее здравомыслие. Сидони лучше большинства женщин знала цену того, чтобы отдаться на милость мужчине, особенно требовательному и властному. Она видела, как мать таяла как призрак под отцовским господством. Видела беспомощность Роберты против Уильяма. Сидони не обманывалась: обаяние Меррика скрывает что-то иное, нежели желание подчинять.

Она бессвязно запротестовала и попыталась оторваться, но его хватка была неумолимой. Он по-прежнему легко касался ее губ своими, словно пробуя на вкус.

Сидони неосознанно выпятила губы. Всего лишь намек на ответный поцелуй, не более. Он издал горлом удовлетворенный рокот. У нее засосало под ложечкой. Она осознала, что, уступив так мало, она уступила много. Сидони сделала попытку отступить на прежние позиции. Но было поздно. Рука у нее на затылке сжалась и притянула ее. Больше пыла. Больше нежности. Больше поцелуев, зазывающих ее в неизведанное.

К тому времени как Джозеф поднял голову, Сидони дрожала от страха, негодования и непрошеного чувственного отклика. Сделав протяжный, судорожный вдох, она открыла изумленные глаза. Он был так близко, что ей пришлось отклониться назад, чтобы черты его попали в фокус. Он наблюдал за ней с настороженностью, которая противоречила неторопливой сладости поцелуя.

– Вы не должны были этого делать. – В голосе ее прозвучало скорее смятение, чем праведный гнев.

Ветер играл с ее растрепанными волосами, бросая пряди в лицо. Кисмет стояла спокойно. Гнедой Меррика обнюхивал какие-то водоросли. В нескольких шагах от них волны разбивались о берег. Когда Меррик целовал ее, она слышала лишь дикий танец собственного сердца, оставаясь глухой ко всему остальному, включая требования самосохранения.

Джозеф нежно провел пальцем невидимую линию вдоль щеки Сидони. Прошлой ночью он вот так же касался ее обнаженной груди. Это воспоминание подстегнуло гнев, который ей следовало бы призвать на выручку, когда он только начал целовать ее.

– Не надо. – Она отдернула голову. От резкого движения всадницы Кисмет беспокойно переступила ногами.

– Тебя никогда раньше не целовали, да? – В голосе Меррика не было обычной насмешливости. Он казался потрясенным. Серебристые глаза его были мягкими, как осенний туман, и рот тоже был мягким, полным и до невозможности соблазнительным.

Она заморгала, ужаснувшись, когда до нее дошло, что она глазеет на него, как ребенок, зачарованный рождественскими свечами.

– Что… что вы сказали?

Он смотрел на нее почти нежно. Где-то в дальнем уголке сознания зазвенело предостережение. Остерегайся! Остерегайся!

– Тебя никогда раньше не целовали?

Она нахмурилась, пытаясь понять смысл его слов.

– Конечно же, целовали.

Он скептически воздел бровь:

– Тысячи раз. Ручаюсь.

Она вспыхнула и с силой стиснула поводья, борясь с желанием ударить его.

– Нет. Вы целовали меня вчера. – В голосе ее проявилось раздражение. – Или вы не помните?

Рука его скользнула ей под подбородок и приподняла лицо. Он разглядывал ее как какую-то причудливую новую разновидность под увеличительным стеклом.

– Разумеется я помню, bella. Воспоминание об этом преследует меня. Просто ты еще более… нетронута, чем я думал.

Раздражение вспыхнуло в ней от того, что он смеет насмехаться над ее неопытностью. Сидони резко высвободила подбородок.

– У меня нет привычки якшаться с беспринципными распутниками. Почему вы придаете этому такое значение? Вы же знаете, что я девственница.

– О да! – Что-то вспыхнуло в его глубоко посаженных серебристых глазах, прежде чем он опустил взгляд на ее губы. – Но ты даже более… девственница, чем я полагал.

– Нельзя быть более девственницей, чем девственница, – огрызнулась Сидони.

Джозеф наклонился вперед с очевидным намерением. С нее было довольно лживых поцелуев и саркастического поддразнивания. Она извернулась, чтобы уклониться, – Кисмет фыркнула и беспокойно попятилась.

– Тпру! – Меррик схватил уздечку Кисмет, и лошадь тут же успокоилась. – Слезай, Сидони.

Этот резкий, бесцеремонный тон вкупе с насмешками над ее неуклюжестью окончательно вывел леди Форсайт из себя.

– То, что я позволила вам поцеловать себя, не означает, что я собираюсь безропотно подчиняться.

Он продолжал смеяться над ней:

– Даже я не настолько самонадеян, bella. Но тебя давно пора научить целоваться, а я не могу выполнять эту задачу, когда мы того и гляди шлепнемся на задницы.

– Я не желаю и дальше сносить это вульгарное лапанье.

– Интерес к физическому удовольствию вполне естествен. Тут нечего стыдиться. – Джозеф спешился и связал поводья гнедого у него на шее, чтобы они не свешивались. – И не из-за чего извиняться.

Ох, как же ей хотелось влепить ему пощечину! Рука сжалась в кулак.

– Я не извиняюсь.

Он не обратил на это внимания.

– Ты, должно быть, сгораешь от любопытства.

– Я сгораю от желания дать вам затрещину.

Он хлопнул ладонью по крупу гнедого – тот, фыркнув, отошел с дороги, потом приблизился к кипящей негодованием Сидони, сидевшей верхом на Кисмет.

– Подавляемая страсть, если не дать ей выхода, обращается в насилие.

– Только если ты умалишенный.

– Я жду не дождусь, когда лишу тебя ума, tesoro. И не вздумай ускакать. – Он схватился за уздечку. Что ж, инстинкты у него прекрасные. Именно это она и намеревалась сделать. – Неужели тебе не хотелось бы узнать, что ты потеряла?

– Вы только что показали мне, что я потеряла. Столько шума из ничего.

– Несколько минут назад ты не жаловалась.

Меррик продолжал улыбаться. Разрази его гром, он не воспринимает ее всерьез. Быть может, потому, что она на один запретный миг имела глупость ответить на поцелуй.

– Вы просто застигли меня врасплох.

– Стало быть, на этот раз считай, что ты заранее предупреждена. – Джозеф отпустил Кисмет и схватил Сидони за талию. Она – женщина немаленькая, в сравнении с Робертой настоящая рабочая лошадь, но Меррик легко поднял ее из седла и поставил на землю.

– Лошади убегут, – пробормотала Сидони, ощутив какую-то необъяснимую слабость в ногах от его близости. Сердце обмерло, а потом ухнуло куда-то вниз. Она так невыносимо остро ощущала его крепкие, сильные руки, удерживающие ее.

– Если убегут, то просто вернутся в конюшню, а нам придется идти обратно пешком.

Словно в доказательство, что ее страхи беспочвенны, Кисмет отошла на несколько шагов и остановилась рядом с гнедым.

– Я убегу, – сказала Сидони, не шелохнувшись.

– Я догоню.

– Зачем утруждаться?

Он взял ее дрожащие руки, и она, глупая и слабая женщина, не воспротивилась. Опасность уже буквально била в набат, но она оставалась на месте как прикованная.

– Затем, что ты очень красивая, dolcissima, – мягко проговорил он. – Разве ты этого не знаешь?

Ночью он тоже говорил ей, что она красивая. Перед тем как в раздражении ушел. Сейчас он казался таким же искренним, как и тогда. И, как и тогда, сердце ее, екнув, замерло.

– Это известная уловка повесы – говорить девушке, что она красива.

– И как – действует? – весело поинтересовался Джозеф, стягивая с нее перчатки.

– Нет. – Хотелось бы ей, чтобы это было так.

– Жаль. – Он бросил ее перчатки на землю и стянул свои. – Проклятье! На тебе всегда ужасно много одежды. Это так неудобно.

«Не всегда».

Эта мысль повисла между ними, словно произнесенная вслух. Она могла убежать, он больше не держал ее. «Идите, идите же», – приказывала она своим ногам, но они упрямо отказывались сдвинуться с места.

– Я не нахожу это неудобным.

– Еще один прискорбный признак невинности. Когда-нибудь ты будешь благодарна мне за то, что я показал тебе что к чему.

Ее губы неодобрительно сжались.

– Это общественная обязанность?

Хорошо бы, если б ей так не нравился его смех. Всякий раз, когда она слышала этот глубокий мелодичный рокот, ее так с трудом выстроенная оборона слабела.

– Долг перед своими собратьями.

– Они, вероятно, дадут вам медаль, – слабо проговорила она, когда он обхватил ее лицо руками.

Судорожно втянув воздух, Сидони призвала себя быть сильной. Постаралась придать жесткости позвоночнику, который показывал удручающую склонность изгибаться в его сторону.

– Рыцарский титул по меньшей мере.

– За услуги перед женским полом. – Сидони хотела, чтобы это прозвучало саркастически, но вышло взволнованно, с придыханием.

Его глаза вспыхнули.

– О, я намерен послужить тебе, bella. – И прежде чем она придумала еще одно неубедительное возражение, он приблизил губы к ее губам.

Тепло. Мягкость. Трепетная неуверенность. Скрытое желание откликнуться. Джозеф вкусил все это, когда прильнул к губам Сидони. Он не мог сказать, почему был так глубоко тронут тем, что оказался первым, кто поцеловал ее. Реакция собственного тела была вполне предсказуемой. Уже одно ее присутствие возбуждало его. И так было с самого начала. Какой бы силой она ни обладала, он был беспомощен против нее.

Пробно, легонько он лизал, покусывал сжатые губы. Она пленительна. Даже сейчас, когда уступает чуть больше, чем вчера, и дрожит в его руках. Он все еще не уверен: это от возбуждения или от страха. В ее глазах он прочел и любопытство, и смятение. Густые каштановые волосы щекотали ему пальцы. После безумной скачки она выглядела восхитительно растрепанной. И это наводило его на мысль об иных безумных скачках, в которые ему хотелось бы пуститься вместе с ней.

Подняв голову, он посмотрел на нее. Глаза Сидони были закрыты, щеки пылали. Ноздри его раздулись, когда он втянул пробуждающие воспоминания запахи моря и Сидони.

– Открой ротик, tesoro. – Джозеф приподнял ее лицо. – Открой для меня свой ротик.

Глаза ее широко распахнулись. На один пьянящий миг он утонул в их карих глубинах – насыщенных, осенних, чувственных.

– Открыть?..

Он воспользовался шансом и скользнул языком ей в рот. Она издала удивленный возглас и попыталась отстраниться.

– Нет.

– Bella, не бойся.

Она перестала отодвигаться, но губы ее снова сжались. Он вернулся к нетребовательной мягкости. Сидони стояла неотзывчивая, хотя неровное дыхание указывало, что она далеко не безразлична. Ее сопротивление начинало потихоньку сводить его с ума.

Одно лишь сопротивление, сопротивление, сопротивление. Бесконечное сопротивление.

И вдруг, в какую-то долю секунды, это нескончаемое сопротивление растаяло. Рука ее легла ему на плечо, и со вздохом Сидони прильнула к нему. Тепло, достаточно сильное, чтобы растопить холод его сердца, окутало Джозефа. Рука на плече сжалась в ласке. Губы приоткрылись и наконец уступили медовую сладость рта. Он с наслаждением вкусил ее. Сидони оказалась восхитительной на вкус. Его язык коснулся ее языка, и он услышал приглушенный протест.

Если бы в душе у него сохранилась хоть малая толика милосердия, он бы отпустил ее. Но вкус девушки был как джин для пьяницы. Он беспечно полагал, что во время этого импровизированного урока сохранит ясную голову, но она посмеялась над его самонадеянностью. Она, которая никогда в жизни не целовалась.

В долгом неспешном исследовании погладил он ее язык, и на этот раз почувствовал слабое движение в ответ. Он издал низкий рык одобрения и подразнил ее снова. Когда Сидони неуверенно притронулась к его языку своим, кровь ударила Меррику в голову. Он, известный повеса, поставлен на колени невинным, неуклюжим поцелуем.

Да только теперь, отвечая ему, она уже не была неуклюжей. Она была сладкой, пылкой и быстро следовала его примеру. Когда язык его затанцевал у нее на губах – она сделала то же самое. Когда он втянул ее язык к себе в рот – она удивленно ахнула, затем попробовала его так глубоко и с таким неподдельным удовольствием, что сердце Джозефа заколотилось о ребра.

Но даже во власти наслаждения он придерживался стратегии. Руки его горели от безумного желания прикоснуться к ее телу, тронуть каждую выпуклость и впадинку. Но если он поспешит, то потеряет все, чего ему удалось достичь.

Жар разгорался, грозя испепелить его, и все же какой-то далекий голос напомнил ему, что это подразумевалось только как урок. Руки его расслабились, хотя он не мог найти в себе силы отпустить ее совсем. Мало-помалу он гасил лихорадочную страсть, пока поцелуй не превратился в отголосок того, первого поцелуя. Вот только теперь он знал ее вкус. Знал, какие мяукающие, прерывистые звуки она издает, уступая неизведанному наслаждению.

В постели с ним она будет неподражаема.

Он в последний раз коснулся губами ее губ, затем отстранился. Сидони пылала, губы у нее были алыми и влажными. От ее сияющей красоты сердце его запнулось. Мужчина, имеющий хоть каплю благородства, отправил бы ее восвояси с аккуратно свернутыми в сумке расписками Роберты, потому что, если она останется, Джозеф запятнает ее сверкающую добродетель. Он утянет этого ангела к себе в ад.

– Подумать только… – прошептала Сидони, подняв глаза, которые сейчас были скорее золотистыми, чем карими.

– О да. – Он улыбнулся, пожалуй, с хмельной радостью, нежели с циничной насмешливостью, с которой обычно противостоял миру.

– Если б я знала, что поцелуй бывает таким…

Ему понравилось, что она из гордости не стала притворяться, будто не получила удовольствия от поцелуя. Воистину Джозефу все труднее найти что-то, что ему в ней не нравилось.

– Ты бы целовала всех мужчин в округе?

Леди Форсайт дрожащей рукой отвела волосы с лица. Меррик видел, что она постепенно возвращается к реальности и смущающему пониманию того, насколько основательно она забылась в поцелуе.

– Ну, возможно, всех, кто моложе сорока лет.

– Попробуем еще разок?

Сидони бросила на него неодобрительный взгляд, противоречащий нежной полноте ее губ.

– Когда вы целуете меня, я не могу думать.

– Вот и хорошо.

– Но мне надо подумать.

Он мягко рассмеялся:

– Подумаешь в доме. Не хочется вымокнуть. Погода портится.

– О! – удивленно воскликнула она, оглядевшись вокруг.

Еще один толчок возбуждения сотряс его, когда до него дошло, что она была настолько сосредоточена на нем, что не заметила надвигающейся грозы.

Джозеф легко поймал лошадей и подсадил ее в седло. Любуясь тем, как ветер резвится с ее волосами, он улыбнулся Сидони, взобравшись на Казимира.

– Приятно видеть хорошенькую женщину, отлично сидящую на хорошей лошади.

Леди Форсайт вспыхнула.

«Как могло такое прелестное создание прожить двадцать четыре года, не привыкнув к комплиментам? Замок Крейвен она покинет, зная, насколько бесподобна». Джозеф подавил болезненный укол от мысли об ее отъезде и пустил Казимира в галоп, услышав позади, как Сидони прокричала что-то подбадривающее Кисмет. Подгоняемые крепчающим ветром, они понеслись вдоль берега.