Яогуай 3. Воля теней

Ганг медленно встал, его тень накрыла меня с головой. Он подошел и встал надо мной, заложив руки за спину.

– Ну что, горшечник? – его голос снова стал привычно-грубым, но теперь в нем звучала неподдельное презрение. – Вкусно? Говорил же – блюдо королевское. Для особых случаев. Например, как сейчас.

Он присел на корточки, и его дыхание, пахнущее рыбой и хмельным вином, обожгло мое лицо.

– Думал, я твой друг? – прошипел он. – Щенок. Ты, для меня, товар. Разменная монета. Люди из клана «Тень» нашли меня… Очень убедительные ребята. Объяснили, что если я не доставлю тебя живым, то мой корабль и всю мою команду пустят на удобрения для императорских садов. А мне мой «Дракон» и моя свобода дороже всего на свете.

Он пнул меня в бок тупым носком сапога, но я ничего не ощутил.

– Твои богини… – с насмешкой продолжил он. – Твои Сестры… Где они сейчас? А? Почему не спасают своего избранного? Не слышат, что ли?

Его слова вонзались в сознание, как раскаленные иглы. Сейчас он говорит ту правду, про которую сам стараюсь не думать. Почему? Эхо моего собственного отчаянного вопроса. Я верил ей. Верил Фу Си. А она… она снова бросила меня. Использовала и выбросила, как и все.

– Ничего, ничего, – Ганг встал, поправляя ремень. – Скоро ты окажешься в руках людей, которые знают толк в таких, как ты. Клан «Тень» скует из тебя настоящий цзянь. Или убьет, тут уж как повезет. Мокрицу мне в ухо! Мне, по правде, уже всё равно. Деньги я свои получу.

Он повернулся и вышел из каюты. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Слёзы ярости, обиды и отчаяния. Я ненавидел Ганга. Ненавидел клан «Тень». Ненавидел этот жестокий, бессмысленный мир. Но больше всего я ненавидел себя. За свою глупость. За свою доверчивость. За то, что снова позволил себя обмануть.

В голове пронеслись воспоминания. Мать, сдающая меня в интернат. Ребята, издевающиеся над слабаком. Юрец, учивший меня драться. Владимир, мечтавший о лучшей жизни. Его мёртвые глаза. Захар, истекающий кровью на обломках кирпичей. Ольга и её сын, смотрящие на меня с благодарностью… и моя собственная смерть.

И ради чего? Ради того, чтобы оказаться здесь? В теле парализованного избранного, которого продают, как скот?

«Почему? – кричало что-то внутри меня. – За что? Что я сделал не так?»

Ответа не было. Была лишь гнетущая тишина, прерываемая скрипом корабельных досок и далёкими криками чаек.

Сколько прошло времени, сказать не могу. Часы и минуты растворились в тягучем параличе. Сознание плавало в липкой смоле яда, но не могло отключиться, и я был обречен видеть и слышать все.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь каюты открылась, и в нее вошли двое. Не люди – тени в плотно облегающих одеждах цвета мокрого пепла. Их лица скрывали глубокие капюшоны, и в этих провалах тьмы горели лишь глаза – не холодные, а пустые. Как у рыб, выброшенных на берег. В них не возможно было ничего прочесть.

– Он, – констатировал один, и его голос был похож на скрежет камня по камню. Он не указал на меня, просто подтвердил, как вещь. – Грузим.

Меня подняли как мешок, взяв под мышки и за ноги, без усилия, с отвратительной, будничной простотой. Одеревеневшее и безвольное тело, болталось в их руках, как тушка. Голова запрокинулась, и потускневший потолок поплыл у меня перед глазами. Меня вынесли в коридор, и я видел всех. Матросов. Старую команду. Тех, с кем делил скудную пищу, с кем смеялся над похабными шутками Ганга. Они стояли вдоль стен, отвернувшись. Один смотрел в зашарпанный борт, другой делал вид, что завязывает ботинок. Никто не поднял глаз. Ни один. Не было ни стыда, ни злорадства, было пустое, трусливое отречение. Они были не со мной и не против меня. Они были ничто. И это било больнее, чем удар. Это был приговор всему человеческому роду. Всем, кого я когда-либо знал.

Свежий ночной воздух палубы ударил в лицо, как пощечина. Он был полон запахов свободы – соленой воды, смолы, далекой зелени. Но для меня он был лишь холодным, ледяным и бездушным, что наполнял легкие. Вдали, сквозь морскую дымку, мерцали огни порта Ханчжоу. Десятки, сотни теплых, живых огоньков. Город-мечта, город-возможность. Теперь каждый из этих огней казался мне глазом голодного демона, свечой у входа в преисподнюю.

У трапа, переминаясь с ноги на ногу, стоял Ганг. Он подбрасывал в руке тяжелый, туго набитый кошель, и монеты звякали внутри, словно смеясь. Его взгляд скользнул по моему обездвиженному телу, и на его губах расползлась знакомая, ехидная ухмылка.

– Счастливого пути, горшечник, – просипел он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Одно чистое, неподдельное удовольствие от удачно проданной вещи. – Надеюсь, ты подаришь зрителям отличное зрелище, абордажный лом мне в печень!

Его слова не стали последним гвоздем. Они стали молотом, который вбил этот гвоздь до конца. В тот миг, когда его люди швырнули меня, как тюк с грязным бельем, в руки других «Теней» на причале, во мне умерло все. Последние угольки надежды, что тлели где-то в глубине. Вера в справедливость, в доброту, в слово «друг». Все это сгорело дотла, оставив после себя лишь горстку пепла и едкий дым.

Я лежал на холодных, отполированных тысячами ног камнях причала. Влага просачивалась сквозь ткань рубахи, леденила кожу. «Позолоченный Дракон» медленно, величаво отходил, унося с собой последний призрак моего прошлого. Увозя последних людей, которые знали меня не как раба или оружие. Я смотрел, как его огни тают в ночи, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Окончательно.

И из этой раны, из этой пустоты, хлынуло нечто иное. Не боль, не обида, не ярость. Это был коктейль из всего сразу, выдержанный в чистой, без какой-либо примеси, ненависти. Ненависти к Гангу. К матросам. К клану «Тень». К Фу Си, бросившей меня. К этому проклятому миру с его жестокими богами и продажными людьми. К небу, которое молча взирало на это. Ненависти к самому себе – за доверчивость, за слабость, за ту искру надежды, что он позволил разгореться.

Кровь в жилах не стыла. Она кипела. Кипела этим черным, густым ядом.

«Хорошо…» – прорвалось у меня внутри, и мысль резанула как обломок стекла, раня плоть и оголяя нервы. «Хорошо, мрази… Раз вы этого хотите… Раз вы все этого хотите…»

Я смотрел в безразличное, темное небо, не в поисках помощи, а чтобы бросить вызов. Всем им, каждому…

«Я все запомню. Каждую ухмылку. Каждый отведенный взгляд. Каждое предательство. Я сложу их в одно большое кострище, в котором сгорю дотла… чтобы возродиться в пепле. И я заставлю вас всех пожалеть. Я заставлю вас выть от боли и молить о пощаде. КЛЯНУСЬ.»

В этой тихой, беззвучной клятве, рожденной в одиночестве на холодных камнях, не возникло надежды. Не родилось веры. Из пепла и яда заполняя пустоту внутри явилась на свет холодная как лед, абсолютная, решимость. Решимость выжить любой ценой. Чтобы заставить этот проклятый мир, до последнего его камня, до последней капли крови, заплатить по моему счету. Сполна.

Глава 3. Демоны-Неудачники

Остров Цюэши встретил супружескую чету советника императора оглушительной какофонией жизни. Воздух, обычно пропитанный запахом морской соли и влажной листвы, сейчас был густым коктейлем из ароматов жареного мяса, пряных соусов, пота тысяч тел, дорогих благовоний и легкого, но стойкого оттенка крови с главной арены. По мощеным улицам, ведущим к гигантскому амфитеатру, текли реки людей: загорелые воины с оружием за спиной, богатые купцы в паланкинах, рабы, тащащие клетки со свирепыми зверями, и просто зеваки, жаждущие хлеба и зрелищ.

Среди этого безумия, у входа в один из лучших гостевых домов «Нефритовый Веер», застыли двое, чей вид вызывал недоуменные взгляды.

Мужун, вселившийся в тело старого советника императора, стоял, сгорбившись, цепляясь за резной посох. Его «новое тело» было скрючено годами и болезнями, а еще и ответственностью самого императора: морщинистая, высохшая кожа, редкие седые волосы, трясущиеся руки и постоянное, обрюзглое выражение лица под стать внутреннему состоянию.

– Ну и вонь, – просипел он, морщась, будто от запаха падали, прикрывая нос рукавом халата. – Запах немытой плоти, тщеславия и переваренной похлебки. Как они это выносят? Я чувствую это каждой порой своего нового… тела, – он с отвращением посмотрел на свои старческие, покрытые пятнами руки.

Рядом с ним, словная яркий, распустившийся, пышный лотос на фоне засохшего огурца, сияла Линь. Вселение в тело старой, грузной жены советника обернулось для демоницы неожиданным побочным эффектом. Пытаясь не просто оживить, а омолодить тело, она переборщила с энергией. В результате получилось нечто… впечатляющее. Тело помолодело на несколько десятилетий, превратившись в соблазнительную, пышнотелую женщину с упругой кожей, густыми волосами цвета воронова крыла и томными, чуть раскосыми глазами. Ее формы, щедро подчеркнутые шелковым халатом, приковывали взгляды каждого проходящего мимо мужчины.

– Ах, перестань ворчать, Мужун, – Линь томно обмахивала себя веером, ловя на себе восхищенные и алчные взгляды. – Плоть имеет свои… преимущества. Смотри, как они смотрят. Жалкие, но такие забавные.

– Они смотрят на кусок мяса, Линь! – фыркнул Мужун. – На гору сала, надушенную дорогими благовониями! О, если бы князь знал, в какие унизительные формы мы заключены… – попытавшись чтоб окончание фразы выглядело грозно, он поднял посох, чтоб стукнуть о камни в конце, но деревянная палка сместила центр тяжести и если б не вовремя поймавшая его Лунь, старик бы приложился о ступени.

– Заткнись, Мужун. Завидуй молча… – демоница подтолкнула тщедушное тело советника к дверям. От полученного пинка трясущийся старик взмахнул тонкими руками как крыльями и подлетел массивному кольцу на двери.

Их путь к дверям гостевого дома стал для Мужуна маленьким личным адом. Массивная резная дверь, призванная внушать почтение, оказалась для его дряхлых мышц неподъемной твердыней. Он ухватился за медное кольцо, потянул… ничего. Потянул сильнее, кряхтя от усилия. Дверь не поддавалась.

– Проклятая деревяшка! – брызжа слюной, взбешенно прошипел он. – В своем настоящем теле я бы разобрал ее на щепки! И зачем только отпустили слуг…

Линь с насмешливым вздохом легким движением руки и аппетитных бёдер отодвинула дверь, затолкав Мужуна внутрь.

– Силы тьмы, Мужун, иди уже. Мы привлекаем внимание. А слуг потому и отпустили… как бы ты объяснил мое преображение им?

Внутри их ждал новый вызов – регистрация. Хозяин, толстый мужчина с вечно улыбающимся лицом, протянул Мужуну кисть и свиток для записи. Демон, никогда не державший в своих истинных когтистых лапах ничего хрупче человеческой глотки, ухватил кисть как лом. Раздался сухой хруст. Сломанная кисть и клякса туши украсили чистый свиток.

– Э-э-э, почтенный господин советник, прошу прощение за это – забеспокоился хозяин, подскочив к старику, быстро прибрал беспорядок и постоянно кланяясь, и улыбаясь выдал новый пергамент и кисть

– Он просто волнуется, – сладким голосом вступила Линь, одаривая хозяина ослепительной улыбкой, от которой у того перехватило дыхание. – Долгая дорога. Мы возьмем ваши лучшие покои. И проявите почтение, все-таки перед вами сам советник императора!?

Пока хозяин, заикаясь, суетился вокруг них, Линь легко и грациозно повела Мужуна по коридору, в то время как тот клял каждую ступеньку и с ненавистью оглядывал богатые, но безвкусные, по его мнению, украшения.

Их покои были роскошны. Шелковые занавеси, лаковые ширмы, низкие столики из красного дерева. На одном из них уже был выставлен ужин – рис, овощи и нежнейшее мясо в соусе, тысячи закусок и салатов.

Мужун, измученный голодом своего нового тела, плюхнулся на циновку и ухватил палочки для еды. То, что последовало дальше, можно было назвать актом непреднамеренного вандализма. Деревянные палочки выскальзывали из его неуверенных пальцев, куски мяса летели на дорогой шелковый ковер, рис рассыпался по столу. Он рычал и шипел, пытаясь подчинить себе эти «две проклятые щепки».

– Тысяча проклятий этой плоти! – завопил он, швырнув палочки в стену. – Я, повелитель шепота, наследник княжеской милости, не могу справиться с обедом для смертных!

Линь, тем временем, устроилась напротив с томным видом и с легкостью виртуоза управлялась с палочками, отправляя в свой рот кусок за куском.

– Все дело в практике, дорогой Мужун, – сказала она, причмокивая. – И в принятии обстоятельств. Смотри. – Она ловко подцепила последний, самый сочный кусок мяса. – Просто представь, что это чья-то надежда. Или невинность. Разрываешь ее на части… и наслаждаешься вкусом.

Вдруг в дверь постучали. На пороге стоял рослый воин с залысинами и самодовольной ухмылкой.

– Простите за беспокойство, о, дивная жемчужина, – он направил свой взгляд исключительно на Линь, игнорируя бьющегося в истерике Мужуна. – Я, предводитель стражи третьего ранга, не могу позволить такой красоте оставаться без защиты в этом змеином гнезде. Может, составите мне компанию на ночном представлении жриц огня?

Линь вздохнула, подняв на него свои бездонные глаза.

– О, великий воин, – ее голос был сладким как мед и ядовитым как болиголов. – Ваше предложение пьянит… как запах конюшни после дождя. К сожалению, мой… супруг, – она кивнула на Мужуна, который пытался донести до рта рис пальцами, – требует моего внимания. Его старческий маразм – такой капризный хозяин.

Когда разочарованный воин удалился, Линь с раздражением хлопнула веером.

– Видишь? Мухи. Со всех сторон. Ты ноешь о своей немощи, а я вынуждена отбиваться от этих самцов, чьи мысли грязнее сточной канавы.

– А ты бы могла наслаждаться их страданиями! – проскрежетал Мужун, наконец-то сунув в рот горсть риса. – Высасывать из них жизненные соки, шептать им на ухо безумие!

– Слишком много чести, – Линь брезгливо поморщилась. – Это все равно что пить помои. Нет уж, наша задача куда интереснее.

Она отодвинула тарелку и ее выражение лица сменилось с томного на хищное и расчетливое.

– Этот мальчишка, Ден Ли… Игрушка богинь. Смотри, Мужун, как высоко взлетели ставки. Князь лично ведет игру. Сестры вложили в него последние силы. Он – эпицентр бури, которая сметет этот жалкий мир.

Мужун хрипло рассмеялся, давясь рисом.

– И мы, великие демоны, должны шептать на ушко его тюремщикам? Плести интриги в этой вонючей яме?

– Мы – шестеренки, – холодно парировала Линь. – Маленькие, но незаменимые. Без нас большой механизм даст сбой. Князь не прощает ошибок. Помнишь Клая? А того однорогого неудачника? Нам выпал шанс. Мы можем заслужить милость… или разделить их участь.

Она подошла к окну, выходящему на освещенную факелами арену, где уже шли подготовительные бои.

– Так что хватит ныть о своей немощной оболочке, – ее голос стал тихим и острым. – Наслаждайся представлением, дорогой Мужун. Мы не просто зрители. Мы – режиссеры. И наша пьеса только начинается.

Мужун, наконец-то смирившись, отпил из чашки зеленого чая и скривился.

– Проклятая жижа. Ладно… Посмотрим, что эта «игрушка» из себя представляет. И кому достанется в итоге. Шепот за шепотом, капля за каплей… мы поможем ему возненавидеть этот мир так, как он того заслуживает.

И в их глазах, у одного в старческих и уставших, и в других, молодых и соблазнительных, вспыхнул один и тот же холодный, демонический огонь. Огонь предвкушения великой охоты.

Тем временем, в мире, который Ден Ли когда-то называл домом, происходило нечто иное.

Клай, заключенный в тело тощего паренька по имени Артем, шел по знакомым улицам, с наслаждением вдыхая смог мегаполиса. Для него это был аромат власти и порока. Проклиная вонь немытых тел, он с удовольствием поглощал энергию городского мегаполиса, злобы и отчаяния.

Пробираясь через лабиринты памяти своего нового «жилища», он сделал открытие. Артем был не нищебродом. Он был несчастным сыном богатого человека, чья мать умерла, а отец женился на молодой и расчетливой женщине по имени Алиса. Именно она, с ее колкостями, унижениями и насмешками, довела слабохарактерного парня до состояния жертвы, которую так легко было убить в грязной подворотне.

«Идеально, – мысленно рассмеялся Клай. – Готовый фундамент для ненависти. Осталось лишь подлить масла в огонь».

Он подошел к высокому забору, за котором расположился элитный дом, где жила его новая «семья», занимая пол-этажа в роскошных апартаментах. Дорогая дверь открылась, и на пороге появилась Алиса. Молодая, ухоженная, с холодными глазами и идеальной улыбкой, новая «мама» Артема. Увидев его, ее лицо исказилось привычной брезгливой гримасой.

– А…Наконец-то явился, Артем? – ее голос был сладким, как сироп, а слова разъедали как кислота. – Мы уже начали волноваться. Опять по подворотням шлялся? От тебя несет помоями… Выглядишь так словно тебя побили… Папа будет недоволен.

Старый Клай мог бы убить ее на месте, вырвав душу одним прикосновением. Он медленно переступил порог, отодвинув Алису в сторону и стал раздеваться. Сегодня Алисе, повезло, перед ней стоял совершенно другой Клай, получивший шанс от самого князя и выбрав другую тактику. Он не стал отвечать,просто вошел внутрь, снял кроссовки и медленно прошел мимо нее, окинув ее с ног до головы долгим, оценивающим взглядом. Взглядом, в котором не было ни страха, ни злости, а лишь холодное, почти научное любопытство, словно он рассматривал интересный экземпляр насекомого.

Алиса на мгновение остолбенела. Эта внезапная, неестественная уверенность сбила ее с толку.

Вечером в столовой с панорамным видом на ночной город царила привычная атмосфера затишье перед бурей. Виктор, мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом и сединой на висках, молча копался в стейке. Алиса, сияющая в дорогом шелковом халате, демонстративно отодвигала от себя брокколи.

– Виктор, дорогой, ты же знаешь, я сейчас на белковой диете, И зелень не переношу… – сказала она сладким голоском. – Как и твой сын… гигиену.

Клай поднял голову от тарелки и спокойно посмотрел на Алису.

– Зато ты прекрасно переносишь деньги, мама, – заметил он мягко. – папины, конечно. Скажи, а этот халат новая коллекция Валентино Гаравани? На тебе он смотрится… как саван на мумии. Яркий, но безнадежный.

Алиса поперхнулась. Виктор отложил вилку.

– Артем, хватит! – его голос прозвучал устало, эти перепалки нужно было прекращать, но сил на это просто не было. – Извинись перед Алисой.

Клай повернулся к отцу, и его выражение лица мгновенно смягчилось, в глазах появилась искренняя, теплота и забота.

– Пап, прости, если тебя расстроил. Но я просто беспокоюсь о тебе. Ты сегодня опять, наверняка, не обедал? Ты так устал, на тебе лица нет. – Он отодвинул свою тарелку и встал. – Хочешь я приготовлю тебе омлет. Как раньше, помнишь? С сыром и зеленью. Ты же так его любил.

– Артем, сиди! – вспыхнула Алиса, пытаясь вернуть контроль. – Прислуга есть для этого!

– Из-за того, что ты так часто меняешь ее, она не знает, что у папы гастрит, – не отрывая взгляда от отца, парировал Клай. – А я знаю. И знаю, что после твоих "диетических" салатов с заправкой из кисло-горчичного масла, он потом ночами не спит.

Виктор смотрел на сына с растерянным изумлением. Эта забота, эта память о мелочах… Этого не было годами.

– Сын… я…

– Ничего, пап, – Клай улыбнулся ему по-настоящему, теплой, почти детской улыбкой, резко контрастирующей с его предыдущим поведением. – Я быстро. Тебе бы лечь пораньше? Ты и так много работаешь и совсем не бережешь себя.

Он направился на кухню, оставив Алису в ярости. Она видела, как смягчился Виктор, как дрогнули уголки его губ. А вот ее королевство рушилось на глазах и нужно было срочно исправлять ситуацию

– Виктор, ты же видишь, что он меня провоцирует! – зашептала она, наклоняясь к нему. – Он просто играет твоими чувствами!

Виктор вздохнул, снова взявшись за вилку.

– Алиса, он просто готовит мне омлет. Может, не стоит искать подвох в каждой мелочи?

В этот момент Клай вернулся с тарелкой, на которой лежал идеальный, пышный омлет, посыпанный зеленью. Он поставил его перед отцом.

– Кушай, пап, пока горячий.

– Спасибо, сын, – Виктор кивнул, и взяв за руку придержал Клая, в его голосе прозвучала неподдельная благодарность. —Спасибо…

Алиса, чувствуя, как почва уходит из-под ног, сделала последнюю попытку.

– Какая трогательная сцена, – сказала она с фальшивой нежностью. – Прямо как в кино. Жаль, что в жизни Артем даже яичницу-глазунью не мог поджарить. У него все пригорало.

Клай медленно повернулся к ней. Его лицо снова стало маской холодной вежливости.

– Люди меняются, мамочка. Одни – к лучшему, учась на своих ошибках. Другие… так и остаются злыми куклами в золотой клетке. Кстати, о клетках… Ты не забыла заплатить за фитнес-клуб? А то твой персональный тренер, Сережа, так его зовут, кажется, звонил… интересовался, почему ты пропала. Очень настойчивый парень. Прямо как тот массажист из Таиланда.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была оскалом хищника. С лица Алисы будто смыли всю краску. Даже наложенный румянец не скрыл мертвенной бледности.

– Ты… ты все врешь! – выдохнула она, но в ее голосе была паника, а не уверенность. Виктор нахмурился, его взгляд, прежде уставший, стал пристальным и холодным. Клай похлопал своей ладонью по отцовской руке.

– Я все. Спасибо за ужин. Пап, не сиди долго за документами. – И, кивнув отцу, вышел, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь тиканьем швейцарских часов и тяжелым дыханием Алисы.

Теперь игра шла на его поле. Он бил по самым больным точкам, одновременно демонстрируя отцу ту любовь, которую тот так давно не видел. И Виктор, разрываясь между новой женой и внезапно "повзрослевшим" сыном, был идеальной мишенью для манипуляций. Ад в этом доме только начинался.

Позже, проходя мимо ее спальни, Клай застал ее за рассматриванием себя в зеркале. Он остановился в дверях и тихонько толкнул дверь

– Не волнуйся, – сказал он тихо, скрестив руки на груди. – Есть отличные пластические хирурги. Правда, я слышал, последний муж одной такой… несчастной… скончался от инсульта. Слишком много стресса из-за ее вечных капризов и трат. Совпадение, конечно.

Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел в свою комнату, оставив Алису одну с ее внезапно нахлынувшими страхами и сомнениями.

Закрыв дверь, Клай подошел к окну и посмотрел на огни города, на светящиеся реки улиц. Ухмыльнувшись, своим мыслям он увидел собственное отражение, на миг изменившее молодые черты на старые и злобные и оскал вместо улыбки. «Минутная слабость может быть и у демона. Никто не совершенен…» Улыбнувшись еще раз он увидел в отражении молодого парня с взъерошенной шевелюрой слегка бледноватого и горящими глазами за оправой очков.

«Начинаем, мачеха, начинаем, – подумал он. – Ты хотела сломать слабого мальчика. Теперь у тебя появился я, сам сломаю тебя, медленно, красиво, смакуя каждый твой нервный срыв, каждую слезу. Превращу этот дом в ад, который ты себе готовила. А потом… потом узнаешь… Потом я найду того в рваных штанах, Апостола. Того, чья ненависть станет оружием моего князя».

Он засмеялся тихим, шелестящим смехом, от которого по телу побежали бы мурашки, будь рядом кто-то живой. Но он был один. Совершенно один со своей жестокой, выверенной игрой. И это было прекрасно.