- -
- 100%
- +
Слейтер с делано скучающим видом помахал официанткам. Стемнело, из дискотеки позади паба доносился грохот ударных, словно какое-то чудище било плоским хвостом по земле. Чабб не обращал внимания. Наклонившись над столом, подавшись вперед, он продолжал говорить, и все отчетливее проступали в нем черты серьезного юноши из Хаберфилда, который вымечтал себе изощренную столицу, где поэты беседуют исключительно о Благом и Высоком.
– Зато хорошо известно, как Вайсса известили о его нелепом злосчастье, – сказал он мне. – Рассказать вам? Вы не против?
Я кивнула.
– «Личины» помещались над русским ресторанчиком на Экленд-стрит. Там собиралась богемная публика, теософы, приверженцы свободной любви, все поголовно в вельветовых штанах. Но когда явились копы – богему как ветром сдуло. Один только Вайсс сидел в конторе, на нем был шетландский свитер, униформа истого англосакса, в зубах – трубка с огромной чашей. Но будь он хоть в британской, на хрен, короне, это бы не спасло его от этих господ. Один был в мундире, но гораздо страшней оказался другой, в штатском.
– Я – детектив Фогельзанг и прочее, а это – мой коллега, сержант Баркер.
Уах! Вайсс, как тот несчастливец у Кафки, понятия не имел, в чем он провинился. Стихи Маккоркла? Он же уплатил штраф. Он платил и платил, как редактор, как человек, без конца.
– Вы – редактор издания под названием «Личины»? – уточнил Фогельзанг.
– Я видел потом этого малого, – добавил Чабб. – Здоровенный блондин. Воинственный подбородок, обветренное лицо, обозленный на всех солдафон на поселении. Носил шляпу-пирожок, точно спешил на бега, финансы поправить.
Вайсс вел себя умно. Пританцовывал, уклоняясь от удара, словно Кассиус Клей [39]. Сказал: да, он редактор. Сказал – нет, он не главный редактор. Сказал, что «Личины» выпускает редколлегия, которая выше главного редактора. Открыл журнал и продемонстрировал Фогельзангу титульный лист. Добился одного: этот экземпляр также был конфискован низкорослым расторопным Баркером.
– Значит, за стихи отвечаете вы и члены редколлегии? – уточнил Фогельзанг.
Баркер тем временем пролистал только что вышедший из-под пресса номер, облизнул кончик карандаша и начал подчеркивать какие-то слова в тексте.
– Эй! – остановил его Вайсс. – Вы не имеет права.
Баркер имел полное право, не извольте сомневаться.
– Насчет этого парня, Маккоркла, – продолжал Фогельзанг. – Кто принял решение публиковать?
– Хотите, чтобы я сказал, будто решение принял я?
– Я вас ничего не прошу говорить, сэр.
– К черту! – сказал Вайсс. – Ну, я – и что?
– Это вы написали предисловие к его стихам, не так ли?
– Вы же знаете, что я, черт побери!
– Вы способствовали изданию этих стихов?
– О чем речь, наконец?
– Речь о журнале «Личины».
– Что вы хотите знать?
– Вы – человек, отвечающий за издание и распространение этого журнала?
Тут Вайсс сказал:
– Знаете, я не уверен, должен ли я отвечать на ваши вопросы.
А Фогельзанг ответил:
– Это уж как вам угодно, но мы получили указание провести расследование согласно предписанию полицейской инструкции относительно аморальных и непристойных публикаций.
– Два газетных заголовка врезались мне в память, – продолжал Чабб. – Первый: ВОЙНА С ГЕРМАНИЕЙ. Второй, семь лет спустя: БОБ МАККОРКЛ ПОД СУДОМ ЗА ПОРНОГРАФИЮ. Я по-прежнему валялся в военном госпитале Таунсвилля. На соседней койке лейтенант читал «Таунсвилльский адвокат». Поэзия – на первой странице. Вообразите! Я узнал фотографию – сам ее изготовил, составил из кусков от трех человек. Мое творение. Рост – за шесть футов. Фантастическая голова, большой, мощный нос, сильные скулы, широкий лоб, как у Шекспира – помните бюст? Мне помогала подружка, Тесс Макмэхон. Я разрезал фотографии на кусочки и склеил портрет. Забыл, чья была голова, грудь мы взяли у героя австралийского футбола Кита Гиннейна. Настоящие трупокрады-ла. Тесс наложила на это изображение растр шестьдесят пять точек на дюйм, и пересняла, а газетам пришлось снова переснимать его через такой же растр. После этого шрамы исчезли… Парень на соседней койке долго не уступал мне «Адвокат», но, завладев газетой, я выяснил, что теперь за «непристойность» собираются наказать Вайсса. И тут я понял, что моя шутка мертва, – прошептал Чабб, – раздавлена, как нарядная древесная змея на Ипо-роуд.
Я оглянулась на Слейтера, но тот уже смылся – болтал с официантками, подпирая стенку. Девушкам было чуть больше двадцати, ему – шестьдесят два. Они этого будто и не замечали.
– Вы же помните, – продолжал Чабб, – как трудно было после войны звонить в другую страну. Мы называли это «звонки дальнего следования». Адои! Мука смертная. Очень дорого. Каждые три минуты оператор предупреждает: «Три минуты истекли, будете продолжать?» И снова бросаешь два фунта и два шиллинга. Столько стоил трехминутный разговор. Два фунта и два шиллинга я выложил. Можно подумать, мне спасибо сказали.
– Ах ты дерьмо, – вот что сказал мне Вайсс. – Хватает же наглости.
Я попросил прощения. У него были все основания сердиться.
– Еще бы!
– Я спросил, могу я помочь-ла?
– Трахни себя в зад!
– Выступить свидетелем на суде?
– Чего?
Я сказал, что судить должны меня. Это мне следует класть голову на плаху. А он ответил:
– Хочешь урвать долю славы?
Типично, мем. Такой уж это был человек. Я расхохотался.
И тогда он сказал, что эти стихи – не чета моим. Вот что он сказал. Невероятно. Сказал, что я не смог бы написать то, что я написал. Вот наглость-ла, с ума сойти! Я попытался напомнить, что я создал Маккоркла – не только его стихи, но и самого Боба, вырезал ему из бумаги голову, ноги, тело. Своими руками склеил.
– Ну и что? – возразил Вайсс. – Зато я опубликовал стихи.
– Три минуты истекли, продолжите разговор?
– Не поэзия, а чушь собачья, Дэвид!
– Неужели, Крис? Ты так думаешь?
Ах, какие мы саркастичные – но я головы не терял. Сказал Вайссу, что его преследуют незаслуженно. Ужасная, ужасная страна. Была скверной, скверной и осталась. Бабочку непременно раздавят колесом. Но разве он слушал?
– Да, – ответил он, – я опубликовал первого великого поэта этой «ужасной страны», а ты – маленькое завистливое дерьмо. Реакционер.
– Три минуты истекли, кончайте разговор. «Маленькое дерьмо»! Да я на два дюйма выше!
– «Поторопитесь, время» [40], – сказал Вайсс. Он цитировал Элиота, вы понимаете, но оператор разъединил нас.
Весь этот рассказ сохранился в моем блокноте. Отель «Мерлин», Куала-Лумпур, суббота, 10 августа 1972 года. Тринадцать лет спустя страницы все еще воняют той рыбкой, икан билис.
11
ЧАББ УТВЕРЖДАЛ, ЧТО ПОЕХАЛ в Мельбурн вовсе не затем, чтобы присутствовать на суде. Ему, дескать, предложили работу рекламщика у Дж. Уолтера Томпсона. Однако от Таунсвилля до Мельбурна две тысячи миль, и пока Чабб добирался – последний отрезок пути он летел в списанном бомбардировщике «Гудзон», сидя на ледяном металлическом полу – его приятель, начальник рекламного отдела, дал в морду творческому директору, и в результате Чабб остался без связей, как тысячи других солдат, пытавшихся влиться в мирную жизнь. Начались унылые хлопоты насчет работы, однако диплом бакалавра искусств да осколок японской шрапнели поблизости от позвоночника – не лучшая рекомендация. В рекламных агентствах ему ехидно отвечали: «Стихи здесь ни к чему». Пытался писать книжные рецензии, но заинтересовать сумел только «Аргус», поскольку в этой газете знали о его причастности к делу Маккоркла. Редактор литературного отдела дал ему поручение: внештатно вести репортаж о процессе Вайсса. Деньги нужны были позарез, но Чабб не чувствовал себя вправе зарабатывать на несчастье Вайсса. И все же в итоге оказался среди пестрого сброда, который каждое утро собирался под дверьми Верховного суда штата Виктория. С виду эти люди походили на читателей, примерно в тот же час ожидавших открытия Мельбурнской библиотеки: большинство – книжные черви, среди них – что-то бормочущие себе под нос безумцы, которые, если речь идет о библиотеке, тут же устремляются в читальный зал и засыпают там мертвым сном. Присутствовали и родители Вайсса, элегантные, седовласые. Чабб обходил их стороной. Имелись тут и педантично, хотя отнюдь не по моде одетые представители «Католического действия» [41], и какие-то пугала в плащах с растянутыми карманами – явно репортеры желтой прессы.
С тех пор я побывала в Мельбурне и сама убедилась, насколько безотраден там месяц май. Сумрачный и печальный свет, в проливе Басса набухает холодная вода, и даже когда солнце пригревает, сердце от такого света сжимается и леденеет. Чабб стоял, прислонившись к железной ограде, покуривая, дрожа в шинели АИВС [42], дожидаясь начала дня.
Интерьер Верховного суда выглядит неожиданно теплым – много кедровых панелей, красивая резьба, замечательные потолки высотой в двадцать футов. Но в Австралии всегда скупятся на отопление, тем более – в казенных зданиях, и, наверное, поэтому в зале номер четыре царил жестокий холод. Кедровая скамья показалась Чаббу невыносимо, насквозь ледяной, словно ее ковали из железа. Это еще можно было перенести, но мучительно раздражал запах черствого хлеба, сыра и апельсиновых корок. Внутри Верховного суда штата Виктория пахло как в сарае на школьном дворе, в том темном, беспощадном мире, где Чабб всегда был нежеланным гостем.
Здесь аппарат государства должен был решить, соответствуют ли стихи, написанные Чаббом ради розыгрыша, строгим правилам, которые судья Кокберн установил в 1868 году, дабы определять, «способствует ли текст, подозреваемый в непристойности, извращению умов людей, податливых на подобное аморальное влияние, ежели в их руки попадет издание такого сорта».
Заседание суда смахивало на богослужение, сама процедура напоминала Чаббу церковь в Хаберфилде: с шарканьем входит священник, взмывает ввысь гул органа, с отчетливым стуком ставят на место песенники.
На это христианское священнодействие ежедневно доставляли Дэвида Вайсса, и он давал показания либо стоя, либо сидя на скамье подсудимых рядом со своим длинношеим и клювастым адвокатом. Первый день суда оказался особенно тяжким испытанием – не только потому, что обвиняемый выглядел таким красивым и хрупким на фоне массивного судьи и деревянного чурбана Фогельзанга, но и потому, что Вайсс вздумал – кто его знает, почему – нарядиться в длинный пиджак тисненого бархата с черной шелковой бабочкой. Пожалуй, хватило бы и недели в Мельбурне, чтобы понять: здесь так одеваться не стоит, но Вайсс пожелал предстать перед своими обвинителями эстетом и чужаком. Чабб прав: он не умел раболепствовать.
Когда его приводили к присяге, Вайсс заявил, что клясться не может. В причинах отказа сперва не разобрались, судья счел, что дело в иудейском вероисповедании, однако Вайсс уточнил: он вообще не верит в Бога. Все эти подробности имеются в протоколе судебного заседания. У меня есть копия, с которой я время от времени сверяюсь.
Более всего потрясла Чабба даже не эта нелепость – судить человека за изысканно-культурный каламбур с засовом-Засовом. Его ужаснуло, с какой беспощадной мощью власть обрушилась на желторотого юнца.
Вел заседание не сэр Дэвид Гиббонс, а Альфред Казинс – крестный отец отвергнутой Вайссом девушки. Крепкий, здоровый, с накачанными плечами пловца, крупными кистями, широким и невыразительным ртом. Главный свидетель обвинения Фогельзанг также был спортсменом и прославился главным образом своей игрой в анархичную и яростную, можно сказать, кельтскую разновидность местного футбола. Даже у прокурора, краснорожего, совершенно утратившего спортивную форму, было разбитое лицо боксера, на котором – ни капли сочувствия или хотя бы любопытства.
Суд начался с показаний Фогельзанга, описавшего свой визит к Вайссу на Экленд-стрит.
Полагаю, когда массивный детектив гнусаво и монотонно читал записи из своего блокнота, это выглядело довольно мрачно, однако годы спустя в фойе отеля «Мерлин» Чабб разыгрывал диалог Вайсс – Фогельзанг скорее комически. Лишь намного позднее, читая протокол, я смогла оценить точность воспроизведения: гротескная пародия на суд отпечаталась в его мозгу, словно выжженная огнем.
Дет. Фогельзанг: Вам известны стихотворения Боба Маккоркла?
Вайсс: Да.
Дет. Фогельзанг: Среди них находится стихотворение «Засов – Марине». Что вы думаете об этом произведении?
Вайсс: Я не могу рассуждать за автора. Вам бы следовало спросить у него, что означают его стихи.
Дет. Фогельзанг: А как по-вашему, что они означают?
Вайсс: Спросите автора. Я не собираюсь выражать личное мнение.
Дет. Фогельзанг: То есть у вас есть свое мнение, но вы не желаете его высказывать?
Вайсс: Я должен подумать над стихотворением два или три часа, прежде чем оценить его.
Дет. Фогельзанг: В нем содержатся непристойные намеки?
Вайсс: Что вы знаете о классических персонажах?
Дет. Фогельзанг: Я не это хочу узнать. Я хочу знать смысл стихотворения.
Вайсс: Перикл и Засов – оба классические персонажи.
Дет. Фогельзанг: В этом стихотворении содержатся непристойные намеки?
Вайсс: Не более, чем у Шекспира или Чосера.
Дет. Фогельзанг: Следовательно, вы признаете наличие непристойных намеков в стихотворении?
Вайсс: Нет, не признаю.
Дет. Фогельзанг: Что, в таком случае, означают слова: «Часть вошла, словно Засов?»
Вайсс: Уверен, есть люди, способные найти непристойный смысл в чем угодно.
Эта реплика вызвала смех на галерке, и судья строго напомнил: зал заседаний – не варьете. Чаббу напоминания не требовались – система правосудия и так наводила на него страх, и чем сильнее сам он дрожал, тем больше уважал Вайсса, который не склонился перед тупой и грозной махиной.
Он также видел, что из всех присутствовавших в зале только жертва его розыгрыша понимала, насколько этот розыгрыш профессионален. Прочие актеры, не исключая и адвоката, под дулом пистолета не сумели бы прочесть стихи. Неких «достопочтенных» психологов из Мельбурнского Технического университета призвали засвидетельствовать, что стихи представляют собой произведение искусства. Их оценка, по словам Чабба, выеденного яйца не стоила, зато Вайсс изящно парировал все нападки, выявляя отсылки к «Периклу» и «Буре» [43], пародии на Элиота и Рида [44], и становилось ясно, что мистификация – сердцевина этой поэзии, ключ к ее тайне.
Порой Вайссу удавалось взять верх, однако он был в невыгодном положении: поэзия Маккоркла практически не поддавалась истолкованию, а потому со стороны могло показаться, будто Вайсс попросту напускает туман, как способный, но ленивый абитуриент.
Румяноликий прокурор предложил Вайссу прочесть вслух строфу из «Египетского списка» и объяснить суду ее значение.
Вайсс: Стихотворение начинается с того, что некий человек исследует тело.
Прокурор: Какой человек?
Вайсс: Лирический герой стихотворения.
Прокурор: С чего вы это взяли – исследует тело? Я ничего подобного здесь не вижу.
Вайсс: Все, чего он касается, напоминает ему о загадке человеческой жизни…
Прокурор: Где тут сказано о загадке человеческой жизни?
ЗАСЕДАНИЕ ПРЕРВАНО
Почему было прервано заседание? Протокол не уточняет, но Чабб запомнил каждую мелочь и мог реконструировать для меня эту бредовую сцену.
– Тупица! – выкрикнул хриплый, некультурный голос.
Вайсс вздрогнул.
– Тишина в зале! – потребовал судья.
– Отвечайте на вопрос! – настаивал прокурор.
Но Вайсс не мог оторвать глаз от человека, подавшего «реплику с места». Лицо у него сделалось, точно вареная требуха.
– Продолжайте, мистер Вайсс.
Запинаясь, Вайсс пробормотал, что самая суть стихотворения «в его неуловимости и неизъяснимое». В переднем ряду яростно заскрипел стул, и это сбило Вайсса с мысли. Он попытался еще добавить, что упомянутый в шестой строке позвоночник «на самом деле составляет часть мозга», что автор связывает его с той «проницательной и любознательной частью мозга», которая пытается проникнуть в «тайну бытия».
Прокурор: Какая еще проницательная и любознательная часть? Где вы это видите?
ЗАСЕДАНИЕ ПРЕРВАНО
В протоколе ни слова ни сказано о нарушителе спокойствия с хриплым, некультурным голосом.
– Спросите автора, на хрен! – восклицал он. – Спросите автора, фарисеи блядские!
И о судебных приставах здесь не упомянуто. Они с шумом ворвались в зал. Какая-то женщина вскрикнула, об пол хрястнул стул. Из общей свалки вновь вынырнули приставы, повисли на крупном мужчине с диковатыми темными глазами, с черными волосами до плеч.
– Ура культуре! – ревел дикарь. – Зиг хайль!
Он обернулся к суду и поднял руку – не в нацистском приветствии, какого можно было ожидать после этого вопля, но словно благословляя. А потом, тряхнув плечами, словно освобождаясь от чересчур теплого пальто, сбросил с себя приставов и с неожиданной грацией, легко ступая на носки, распрямив спину и плечи, вышел из притихшего судебного зала.
Затем произошло нечто, на взгляд Чабба, еще более дикое: прокурор, словно ничего не желая замечать, спокойно продолжил допрос:
Прокурор: Не думаете ли вы, что любой нормальный человек заподозрит здесь в слове «указатель» намек на половой член в состоянии эрекции?
ЗАСЕДАНИЕ ПРЕРВАНО
И тут Вайсс агрессивно ткнул пальцем в сторону Чабба, поникшего на кедровой скамейке.
– Я не стану отвечать, – заявил подсудимый, – пока этот человек не уйдет отсюда.
Совершенно растерянный, опечаленный, пристыженный Кристофер Чабб вышел на Уильям-стрит. Больше он в суде не бывал.
12
ВО ВРЕМЯ РАССКАЗА Слейтер отлучился, но теперь, к моему неудовольствию, вернулся с полным кубком красного вина.
Если не считать жалоб на отсутствие хорошего вина – причем на помощь были призваны две официантки и спорили они долго, – Слейтер поначалу держался прилично. Лишь когда я попросила Чабба пояснить, почему Вайсс так повел себя в суде, Слейтер закатил глаза и покрутил пальцем у виска.
– Хотите знать, почему? – рявкнул Чабб. – Да? Нет? Ну же!
Слейтер нисколько не смутился, когда его поймали.
– Разумеется, разумеется. Всегда хотел узнать.
Чабб подался вперед, обращаясь непосредственно к моей записной книжке: этот реквизит мне пригодился гораздо больше, чем я думала.
– Я вернулся, – произнес он с нажимом, – к Гордону Фезерстоуну на Коллинс-стрит.
– Гостеприимный малый, этот Гордон, – заметил Слейтер.
– Вы спросили, почему Вайсс так вел себя в суде? Или сами все знаете?
Я злобно покосилась на Слейтера, однако тот не унимался.
– Квартирка Гордона располагалась, как тогда шутили, в Парижском конце Коллинс-стрит. По тем временам – роскошное местечко, Микс, однако после войны у Гордона ошивалась всякая сволочь. А еще та потрясающая красотка. – Он обернулся к Чаббу. – Как ее звали, а?
– Я не знаю.
– Знаешь-знаешь!
– Полагаю, речь идет о Нуссетте.
– Что с ней потом сталось? Боже, до чего она была хороша! Хоть женись. Чили-пади, так ведь называют этот тип? Горячая, словно чили. – Слейтер поцеловал себе кончики пальцев.
– Чхе! Много болтаете!
– Ведь Нуссетта была сперва подружкой Вайсса, а потом перешла к Гордону, так?
– Вы о ней совершенно ничего не знаете, приятель!
– Приятель? – Слейтер скрестил руки на груди и блаженно улыбнулся. – Мем! Приятель!
– Вайсс влез по пожарной лестнице, – продолжил рассказ Чабб. – Вошел прямо в спальню Гордона через окно. Пьяный-ла. Как говорится, в сосиску. Шуму наделал. Я все проспал. Проснулся, когда меня кто-то потряс за плечо.
По словам Чабба, Вайсс был педантично аккуратен. Дважды в день менял рубашку, носил в кармане зубную щетку. Но когда он разбудил мистификатора, его дыхание отдавало отнюдь не зубной пастой, а ядовитыми испарениями красного вина и чеснока.
– Зачем ты меня топишь? – спросил Вайсс, хватая Чабба за плечи и вновь опрокидывая его на кровать.
В тот момент Чабб согласился бы на почти любую кару. Он втянул Вайсса в этот кошмар, а потому не защищался, не протестовал, когда Вайсс взгромоздился на кровать рядом с ним, выложив ноги в грязных ботинках на подушку. Более того: Чабб еще раз предложил взять на себя ответственность за так называемые «непристойности».
Но Вайсс был настоящим редактором, вот в чем беда. Он прикипел душой к этим стихам. Готов был пожертвовать ради них жизнью. С одной стороны, он не мог признать, что стихи написал Чабб – чересчур они хороши для него; с другой – упрекал былого друга, который унизил его перед всеми. От обиды голос Вайсса звенел все пронзительнее.
– Зачем? – И он грязным ботинком ткнул Чабба в висок. – Зачем ты это сделал, Кристофер?
– Чтобы доказать всем, – ответил Чабб.
– Просто из зависти, – сказал Вайсс. – Я умнее тебя. Выгляжу лучше. Меня люди знают. Ладно, позавидовал, но ведь ты уже добился своего, меня по судам таскают! Зачем же раны солью натирать? Ты – больной, Кристофер. Настоящий садист.
– Господи, Дэвид, о чем ты говоришь?
– О той отвратительной комедии, которую ты сегодня разыграл. Небось, этот жалкий фигляр с тебя еще и деньги взял? Зря: он и пенса не заслужил.
– Какой фигляр?
– Какой? Тот громила, черт бы его побрал! Который торчал в первом ряду. «Автора, автора»! Меня и так уж осмеяли дальше некуда, а тебе все мало? Нанял это чудовище, чтобы поиздеваться? и
– Какое чудовище?
– «Спросите автора, на хрен!» Двухметровые верзилы хорошими актерами не бывают, а этот уж и вовсе из рук вон. Подобрал придурка, похожего на фотографию Маккоркла, да? Очень умно, Кристофер, и очень подло. Твоя подлость – вот что меня добивает. Ты бывал в нашем доме. Ты праздновал Седер за нашим столом. В голове не укладывается!
Только теперь Чабб сообразил, что того чудака в суде Вайсс принял за нанятого им злодея, хотя подобное существо могло появиться в зале и без всякой интриги. Эта часть города кишит пьяницами и бродягами, которые ищут приют в штабе Армии Спасения на Виктория-авеню. Они отсиживаются, например, в городской библиотеке; в свое время Чабб ежедневно подкармливал одного такого булочкой с маслом, но не имел никакого отношения к длинноволосому гиганту. Хуже другое: Вайсс видел в его поступках лишь зависть, он так и не понял, с какой целью Чабб устроил свою мистификацию, он воспринимал ее ad hominem [45]. Вот с этим Чабб смириться не мог. Он поднялся с постели, кое-как уговорил Вайсса перебраться в кухню, откопал бутылку двухшиллингового красного вина от «Джимми Уотсона». Вино разлили по баночкам из-под варенья, они оба уселись друг напротив друга за стол, и Чабб заговорил о том, что не давало ему покоя: о распаде смысла. Все равно что разговор утки с цыпленком, – так отозвался он об этой беседе годы спустя в Куале-Лумпур, когда его речь пропиталась поговорками Кампонг-Бару.
Вайсс ничего не слушал. Чабб смог убедить его только в одном: сумасшедший в суде был просто сумасшедшим. При этом Чабб всячески льстил старому другу: мол, на суде он бьется как лев. Посрамил всех.
Вайсс отблагодарил его по-своему: сказал, что собственные стихи Чабба – второй сорт. Если потомство его вспомнит, то лишь благодаря «Бобу Маккорклу».
– Я не стал спорить, – сказал Чабб. – Хорошенько отделав меня, Вайсс приободрился и, когда уходил из квартиры Гордона, был в отличном настроении, готов к следующему раунду. Мы спустились по узким ступенькам, я открыл дверь, и Вайсс вышел на улицу как раз когда первый трамвай выехал из-за угла, минуя здание казначейства. «Увидимся в суде», – вот что сказал мне Вайсс на прощанье, мем. Разве так скажет человек, надумавший прийти домой и повеситься?
13
– ЧТО Ж, – сказал Слейтер, – нам всем пора спать.
Я только диву далась: внезапно превратившись в какой-то вихрь бешеной активности, Слейтер, требуя счет, замахал руками официанткам, которые толпились под рыцарскими доспехами у литого пластикового камина.
– Джон!
Он подался вперед и взял меня за руку.
– Ложись в постель, – посоветовал он, улыбаясь, но больно сжимая мои пальцы. – Ложись, девочка. Ты еще нездорова.
Я попыталась отодрать его крупные, сильные пальцы, но Джон потянул меня и заставил встать.
– Джон, право же, мне гораздо лучше!
– Врача надо слушаться! – сказал он, глядя на меня в упор.
Я была в ярости, но сумела сдержаться, и то лишь потому, что боялась еще более унизить Чабба. Иначе я бы, пожалуй, съездила Джону по физиономии – но вместо этого зевнула и слегка потянулась. Дослушаем в следующий раз.
– Да, – подтвердил Чабб, не встречаясь, однако, со мной взглядом и пряча драгоценный документ в карман. Слейтер, видимо, этого не заметил – ведь любой клочок бумаги всегда пробуждал в нем любопытство. Но сейчас он торопился прогнать нежеланного посетителя.