- -
- 100%
- +
Миссис Кронборг как можно раньше приучала маленьких детей – и девочек, и мальчиков – самостоятельно одеваться, заправлять постель, поддерживать одежду в порядке, есть что дадут и не путаться под ногами. Из нее вышел бы хороший шахматист: она умела продумывать ходы и позиции.
Анна, старшая дочь, выступала основным помощником и заместителем матери. Все дети знали, что Анну надо слушаться, а она упрямо настаивала на соблюдении приличий и не всегда судила справедливо. В воскресную школу юные Кронборги маршировали, как на парад. К образу мыслей своих детей миссис Кронборг была нетребовательна, не лезла к ним в душу и не читала нотаций, уважая каждого ребенка как личность. За пределами дома они пользовались большой свободой, однако в совместном быту подчинялись строгим правилам.
Зимой дети завтракали на кухне – сначала Гас, Чарли и Анна, пока младшие одевались. Девятнадцатилетний Гас работал приказчиком в галантерейной лавке, а Чарли, на полтора года младше, – в магазине кормов. Братья уходили в семь утра, и Анна с тетушкой Тилли, сестрой мистера Кронборга, накрывали стол для младших детей. Без помощи золовки миссис Кронборг пришлось бы тяжело, и она часто напоминала Анне, что наемная прислуга не была бы столь же заинтересована.
Мистер Кронборг, в отличие от жены, происходил из скромной необразованной семьи. Его предки обитали в бедных краях Швеции. Прадед отправился в Норвегию на заработки, устроился на ферму и женился на местной девушке. Норвежская кровь давала о себе знать в каждом поколении Кронборгов. Невоздержанность одного из дядьев Питера Кронборга, равно как и религиозную одержимость другого, приписывали норвежской бабке. И сам Питер, и его сестра Тилли больше походили на норвежскую родню, чем на шведскую. Норвежская натура ярко проявлялась и в Тее, хотя иначе.
Тилли в свои тридцать пять была по-детски взбалмошной дурочкой и обожала нарядные платья – что, как философски отмечала миссис Кронборг, никому не причиняло вреда. Вечно возбужденная, она болтала без умолку весь день напролет. В юности отец беспощадно нагружал ее работой на ферме в Миннесоте, и теперь Тилли была невероятно счастлива иметь «высокое положение в обществе». Брата она считала самым важным человеком в Мунстоуне, не пропускала ни единой церковной службы и, к немалому смущению детей, всегда выступала на концертах воскресной школы с декламацией, почерпнутой из полной коллекции сборников «Стандартные декламации». Этим утром за завтраком Тилли распекала Гуннара за то, что он не выучил текст для выступления на школьном концерте в День Джорджа Вашингтона. Терзаемый угрызениями совести, Гуннар яростно набросился на гречневые оладьи с колбасками. Он понимал, что Тилли права и ему потом будет стыдно, однако проворчал, размешивая кофе:
– Мне все равно. Зачем заставляют выступать мальчиков? Пусть девчонки декламируют, они любят покрасоваться.
– Не для того это делается, чтобы покрасоваться. Мальчик должен уметь выступить за родину. И для чего отец купил тебе новый костюм, если ты не будешь декламировать?
– Для воскресной школы. И вообще, я прекрасно носил бы старый. Почему не задали декламацию Тее? – пробурчал Гуннар.
– Тея умеет играть и петь, ей незачем декламировать, – заявила Тилли, переворачивая оладьи на сковороде. – И ты, Гуннар, должен что-нибудь уметь. Вот вырастешь большой, захочешь попасть в общество – и что? Все спросят: «Петь умеешь? Играть умеешь? Говорить умеешь? Тогда вон из общества». Так и скажут, мистер Гуннар!
Гуннар и Аксель ухмыльнулись, переглянувшись с Анной, которая готовила завтрак матери. Они никогда не смеялись над тетушкой, но прекрасно понимали, что на некоторые темы та говорит глупости. Когда Тилли начинала нести чепуху, Тея обычно быстро переводила разговор на другое.
– Вы с Акселем дадите мне санки на перемене? – спросила она.
– На всю перемену? – с сомнением уточнил Гуннар.
– Если дадите, я вечером решу за тебя задачки.
– Идет. Их целая гора.
– Неважно, я быстро сделаю. А за тебя решить, Аксель?
Аксель, ленивый пухлый мальчик с красивыми голубыми глазами, буркнул, без энтузиазма намазывая маслом последнюю оладью:
– Да ладно, лень переписывать. Дженни Смайли даст мне свои.
Мальчикам предстояло отвезти Тею в школу на санках, чтобы она не провалилась в глубокие сугробы, поэтому все трое вышли вместе. Анна же училась в старших классах, носила шляпку, а не капор, как Тея, и предпочитала ходить в школу с подругами, а не с ребятней.
IV
«А на дворе стояло лето, прекрасное лето!» – так кончалась любимая сказка Теи[3], и майским субботним утром она вспомнила эти слова, выбежав из дома с нотами под мышкой. Хотя впереди ждал урок в доме Келеров, она не спешила.
Настоящая жизнь начиналась только летом. Тогда тесные, переполненные домишки раскрывались навстречу ветру, напоенному сладостным ароматом земли и рассады. Все красили заборы, и город казался чистым, будто свежевымытым. Тополя трепетали бликами липких желтоватых листочков, и розовели бутоны на пушистых тамарисках. Тепло несло свободу. Люди словно восставали из сугробов. Старики, которых не было видно всю зиму, выходили погреться на солнышке. С окон снимали зимние рамы, убирали в сундуки фланелевое белье, мучившее детей в зимние месяцы, и доставали хлопковое.
До дома Келеров предстояло пройти целую милю и даже больше – очень приятную загородную милю навстречу дюнам. Этим утром они светились желтизной, прорезанной темно-фиолетовыми прожилками обрывов и долин. Тея дошла по тротуару до склада на южной окраине города и свернула на восточную дорогу. Та вела к глинобитным домикам мексиканцев и круто спускалась в глубокое ущелье – русло пересохшей реки, вдоль которого бежала железнодорожная эстакада. За этим ущельем, на небольшом холме перед открытой песчаной равниной, стоял дом Келеров, где жил профессор Вунш. Фриц Келер, городской портной, был одним из первых поселенцев на этой земле. Он приехал и построил маленький дом с садом, едва Мунстоун нанесли на карту. У Келеров родилось трое сыновей, которые теперь работали на железной дороге и жили далеко отсюда. Один из них устроился в железнодорожную компанию «Санта-Фе» и поселился в Нью-Мехико.
Миссис Келер редко пересекала ущелье и бывала в городе только под Рождество, чтобы купить подарки и открытки для старых друзей во Фрипорте, что в штате Иллинойс. В церковь она не ходила и потому не имела шляпки, а неизменно носила теплый красный капор зимой и легкий черный – летом. Она сама шила себе платья с густо насборенными юбками длиной до щиколотки, предпочитала мужские ботинки и обычно донашивала обувь за своими сыновьями. Говорить по-английски миссис Келер почти не умела, а ее друзьями были садовые растения и кусты. Она жила ради своих мужчин и своего сада, где воссоздала уголок родной деревни в долине Рейна и спряталась от мира в тени деревьев, которые заботливо растила, поливала и подрезала. Среди слепящих песков на голой равнине миссис Келер глупела и слепла, словно сова. Тень, тень – вот чему были посвящены все ее думы и хлопоты. Летом сад в окружении тамарисков превращался в зеленые джунгли. Над вишнями, персиками и золотистыми сливами высилась на столбах ветряная мельница, которой эта зелень была обязана жизнью. А за тамарисковой изгородью все зарастало полынью, и неуклонно наступали пески.
Известие о том, что Келеры поселили у себя бездомного учителя музыки, потрясло Мунстоун. За семнадцать лет жизни в этих краях у Фрица не было других приятелей, кроме шорника да Джонни-Испанца. Тот и привел с собой Вунша из очередных странствий по салунам страны. Когда миссис Келер пришла на помощь, Вунш спал в грязной необставленной комнате над салуном, а его гардероб состоял всего из двух сорочек. Поселив несчастного под своей крышей, пожилая немка взялась за него, как за свои посадки. Она шила, стирала и штопала до тех пор, пока Вунш не приобрел настолько опрятный и приличный вид, что смог набрать учеников и взять внаем рояль. Получив оплату вперед, он немедленно отправил деньги в Денвер, чтобы вызволить конфискованный за долги сундук с нотами из меблированных комнат при узкоколейке. Со слезами на глазах старик – в действительности не старше пятидесяти, однако до крайности побитый жизнью – заявил миссис Келер, что молит Господа лишь об одном: окончить свои дни рядом с ней и упокоиться в саду под ее липами. То были не американские липы, а европейские, с золотистыми цветами, чей аромат превосходит запахи любых цветов и деревьев и наполняет безудержной радостью юные сердца.
По дороге Тея размышляла о том, что без профессора Вунша могла бы всю жизнь прожить в Мунстоуне, не зная Келеров, не побывав у них в саду и в доме. А там, помимо часов с кукушкой – чудесного предмета, составлявшего миссис Келер компанию в минуты одиночества, – имелась одна сказочно прекрасная вещь, о которой, впрочем, позже.
Профессор Вунш обычно приходил к ученикам на дом, но однажды объявил миссис Кронборг, что у Теи есть талант и лучше бы ей приходить к нему, чтобы он давал урок прямо в тапочках. Миссис Кронборг – чудна́я женщина – превосходно поняла смысл слова «талант», который не понял бы никто в Мунстоуне, даже доктор Арчи. Для любой другой это значило бы, что ребенку надлежит каждый день завивать локоны и выступать перед публикой. Для миссис Кронборг это значило, что Тее надлежит заниматься по четыре часа в день. Талантливому ребенку полагается сидеть за пианино точно так же, как ребенку, больному корью, полагается лежать в постели. Сама миссис Кронборг и три ее сестры умели играть на фортепиано и хорошо пели, однако не имели таланта. Их отец, прежде чем отправиться в Америку на поиски фортуны, играл на гобое в шведском оркестре и даже был знаком с Дженни Линд[4]. Талантливого ребенка следует держать за пианино, поэтому дважды в неделю летом и раз в неделю зимой Тея ходила заниматься к Келерам, хотя Дамское благотворительное общество Мунстоуна находило неприличным для дочери пастора посещать дом, «где так много пьют». Сыновья Келеров не питали к спиртному ни малейшего интереса, стыдились родителей и поспешили при первой же возможности начать самостоятельную жизнь: заказали костюмы у денверского портного, чисто выбрились у цирюльника и оставили прошлое позади. А вот старик Фриц и Вунш довольно часто дружески распивали бутылку-другую пива. Возможно, основу их приятельства составлял именно стакан, на дне которого обретаются потерянные надежды, а может быть, общие воспоминания о родине – или виноградная лоза в саду, чьи узловатые волокнистые стебли полны тоской по дому и иными чувствами, которые немцы несут с собой по миру.
Добравшись до тамарисковой изгороди, Тея увидела сквозь занавесь розовых побегов, что профессор и миссис Келер пропалывают грядки. Сад походил на рельефную карту, и трудно было представить, что к августу это место зарастет настоящими джунглями. Вьющаяся фасоль и картофель, кукуруза и лук-порей, листовая и краснокочанная капуста – появятся даже овощи, которым нет названия в Америке. Миссис Келер постоянно выписывала по почте семена из Фрипорта и из Старого Света. А цветы! Большие канареечные подсолнухи, тигровые лилии и флоксы, циннии и венерины башмачки, портулак и мальвы – огромные мальвы. Рядом с фруктовыми деревьями росли гигантская зонтичная катальпа и крупнолистный тополь, и две липы, и даже гинкго – крепкое дерево с заостренной кроной и трепетными листьями-бабочками, никогда не склоняющееся перед ветром.
Этим утром Тея с радостью обнаружила, что вынесли наружу два олеандра, зимовавшие в погребе, – белый и красный. Едва ли найдется немецкая семья, не имеющая собственных олеандров, даже в самых засушливых районах Юты, Нью-Мексико или Аризоны. Какими бы непослушными грубиянами ни уродились в Америке немецкие сыновья, вряд ли хоть один из них откажется надорвать спину, таская тяжелые кадки в погреб осенью и наружу весной. Будет оттягивать до последнего, но в конце концов возьмется за дело.
Когда Тея открыла калитку, ее учитель прислонил лопату к белому столбу, подпиравшему башню голубятни, и утер пот рукавом – платков у него почему-то не водилось. Невысокий, коренастый, сгорбленный, Вунш немного походил на медведя. Загорелое кирпично-красное лицо было испещрено даже не морщинами, а глубокими впадинами. Шея мятым кожаным голенищем наплывала на горловину сорочки с медной пуговицей, к которой Вунш никогда не пристегивал воротничок. Вытянутую, словно пуля, голову покрывала короткая железно-серая щетина. Белки вечно заплывших глаз опутывала сеть красных сосудов. У него был грубый рот с презрительным изгибом губ и неровные желтые зубы, истершиеся по краям. Угловатые красные руки, редко чистые, постоянно находились в движении, выражая то нетерпение, а то и сочувствие.
– Morgen[5], – деловито поприветствовал Вунш свою ученицу, надел черный сюртук из шерсти альпаки и, не теряя времени, повел Тею в гостиную, к пианино. Выкрутил табурет на нужную высоту, жестом указал на него и уселся рядом на деревянном стуле. Велел: – Гамма ми-бемоль мажор, – и превратился в слух. Без лишних слов ученица приступила к делу.
Заслышав звуки ее бодрого усердия, миссис Келер в саду невольно стала веселее махать граблями. Временами из гостиной доносился голос учителя:
– Гамма ми минор… Weiter, weiter![6]! Immer[7] я слышу, как хромает первый палец. Weiter… weiter, раз… Schön![8] Аккорды, быстро.
Ученица не проронила ни слова, пока дело не дошло до второй части сонаты Клементи. Тогда она позволила себе негромко упрекнуть Вунша за неудобную аппликатуру.
– Совершенно неважно, что ты думаешь, – холодно ответил тот. – Это единственно правильный порядок. Первый палец сюда. Ein, zwei, drei, vier…[9]…
После этого урок продолжался целый час без перерывов. Когда он закончился, Тея повернулась на табурете и оперлась на клавиатуру, готовая, как обычно, немного поболтать с Вуншем. Тот широко улыбнулся.
– Когда ты освободишься от занятий в школе? Будем продвигаться побыстрее.
– На первой неделе июня. Тогда вы дадите мне «Приглашение к танцу»[10]?
Вунш пожал плечами.
– Нет смысла. Если хочешь – разучивай сама в свободное время.
– Ладно. – Тея выудила из кармана измятый обрывок бумаги. – Скажите, пожалуйста, как это переводится? Это ведь латынь?
Вунш озадаченно уставился на карандашную строчку и резко спросил:
– Где взяла?
– В книге, которую дал мне почитать доктор Арчи. Она вся на английском, кроме этой фразы. Вы уже ее где-то встречали? – поинтересовалась Тея, пристально глядя на учителя.
– Да. Очень давно, – пробормотал он, нахмурившись. – Овидий!
Вунш вынул из кармана огрызок карандаша, не без труда унял дрожь в руке и написал под словами «Lente currite, lente currite, noctis equi» перевод аккуратным, красивым готическим почерком: «Замедлите бег свой, о кони ночи!»[11]
Он убрал карандаш в карман и еще долго смотрел на латинскую фразу, вспоминая стихотворение, которое прочел еще в студенчестве и нашел очень красивым. Сокровища памяти за долги не арестовать – человек повсюду носит их с собой, даже когда не удается утащить из-под ареста белье, спрятав его в сумке настройщика фортепиано. Наконец Вунш вернул листок бумаги Тее.
– Вот перевод, довольно элегантный, – сказал он, вставая.
В комнату заглянула миссис Келер, и Тея позвала, соскользнув с табурета:
– Входите, миссис Келер, и покажите мне лоскутную картину.
Хозяйка со смехом сняла большие садовые перчатки и подтолкнула Тею в гостиную, где висел предмет ее обожания – лоскутная картина почти во всю стену, созданная Фрицем Келером. Он учился ремеслу в Магдебурге, у старомодного портного, который требовал с каждого своего подмастерья выпускную работу: копию какой-нибудь известной немецкой картины, сшитую из лоскутков на льняном холсте, – своего рода мозаику. Ученик мог выбрать тему самостоятельно, и Фриц Келер остановился на популярной картине, изображающей отступление Наполеона из Москвы. Мрачный император и его соратники пересекают каменный мост, а за спинами у них пылает город – крепостные стены из серой ткани с оранжевыми язычками пламени вокруг куполов и минаретов. Наполеон восседает на белом коне, а Мурат в восточном мундире – на гнедом жеребце. Тее никогда не надоедало рассматривать картину и слушать рассказы о том, как много времени Фриц на нее потратил и как она чудом спаслась от моли и пожаров. С шелком работать было бы гораздо проще, объясняла миссис Келер, чем с шерстью, которую трудно раздобыть в нужных оттенках. Поводья, звездочки на шпорах, нахмуренные брови императора, залихватские усы Мурата, огромные кивера гвардейцев – все было передано с дотошной точностью. Восхищение Теи грело сердце миссис Келер. Много лет минуло с тех пор, как она показывала чудесные детали картины своим маленьким сынишкам. Поскольку миссис Келер не ходила в церковь, она не слышала песен, кроме тех, что доносились из мексиканского поселка, поэтому Тея часто пела ей после урока.
– По воскресеньям, проходя мимо церкви, я слышу твое пение, – заметил Вунш и указал ученице на фортепиано.
Тея покорно села на табурет и начала гимн «Придите, безутешные»[12]. Вунш слушал задумчиво, положив руки на колени. Дивный детский голос! Миссис Келер прикрыла глаза и расплылась в счастливой улыбке. В оконном проеме плясала крупная муха, солнечный свет лежал золотистым прудом на ковре и заливал поблекшие подушки из кретона на кушетке под лоскутной картиной. «Во всякой земной печали дадут Небеса утешенье», – отзвучала песня.
– Полезно об этом помнить. – Вунш встряхнул головой и вопросительно взглянул на Тею. – Ты веришь?
– Не знаю… Наверное, – смущенно пробормотала она, нервно постукивая средним пальцем по черной клавише.
Учитель резко встал.
– Не забудь, к следующему занятию – терции. И вставать тебе надо пораньше.
Тем вечером было так тепло, что Фриц и герр Вунш после ужина устроились в беседке, увитой виноградными лозами. Они молча курили трубки, а из мексиканского поселка доносились звуки скрипок и гитар. Еще долго после того, как Фриц и его старушка Паулина ушли спать, Вунш неподвижно сидел в беседке, глядя сквозь завесу пушистых виноградных листьев, как движутся мерцающие части небесного механизма.
«Замедлите бег свой, о кони ночи…»
Эта строка разбередила память, и теперь он размышлял о собственной юности, давно миновавшей, и о едва начавшейся юности своей ученицы. Он взлелеял бы надежды о ней, если бы годы не сделали его суеверным. Вунш верил, что все его надежды обречены не сбыться; что его чувства приносят несчастья, особенно молодым; что его мысли вредят всему, чего бы ни коснулись. Он преподавал в музыкальных школах Сент-Луиса и Канзас-Сити, где выходил из себя от поверхностности и самодовольства юных мисс. Он сталкивался с дурным обращением и обманом, попадался на уловки мошенников всех мастей; неудачи преследовали его по пятам. Играл в оркестрах, где не платили, и в бродячих оперных труппах, которые распадались, не заработав ни цента. И повсюду за ним следовал вечный враг, самый безжалостный из всех. Вунш уже давно ни о чем не мечтал и ничего не хотел, кроме удовлетворения телесных потребностей. Теперь, испытывая соблазн надеяться на будущее, пусть даже не на свое, он встревоженно качал головой.
Его привлекало упорство юной ученицы, ее непоколебимая воля. Вунш слишком давно жил среди людей, стремившихся получить все, не вложив ничего, и привык не ждать ни от кого серьезности. Теперь она неожиданно появилась на его пути, пробудив воспоминания о стандартах, честолюбивых желаниях, давно забытом обществе. Что же напоминает ему эта девочка?.. Наверное, желтый цветок в сиянии солнца. Нет, стройный бокал, наполненный благоуханным игристым мозельским вином. Вунш почти видел перед собой этот бокал, в котором всплывают и лопаются пузырьки, как бесшумные энергетические разряды в мозгу и нервах, как закипающая молодая кровь… Тут ему стало стыдно за свои мысли, и он, повесив голову, побрел на кухню.
V
В начальных классах детям иногда задавали изобразить рельефную карту Мунстоуна на песке. Если бы они использовали цветной песок, как в мозаиках лекарей навахо, получилась бы карта социальных слоев Мунстоуна, поскольку те совпадали с топографическими границами и были очевидны каждому ребенку.
Главная деловая улица, Мейн-стрит, разумеется, пересекала центр города. К западу от нее жили, как выражалась Тилли Кронборг, люди из «общества». Вдоль Сильвестер-стрит, третьей параллельной улицы к западу от Мейн-стрит, тянулись лучшие дома Мунстоуна. Она была самой длинной в городе, и на ее северном конце, почти за милю от здания суда, стоял дом доктора Арчи с большим двором и садом за забором из белого штакетника. Методистская церковь располагалась в центре города, фасадом на площадь перед зданием суда. Кронборги жили в полумиле от церкви, на улице, которая длинной рукой тянулась до железнодорожной станции. Это была первая улица к западу от Мейн-стрит, застроенная только с одной стороны. Дом пастора выходил окнами на овражек, полный подсолнухов и железного лома. За оврагом выстроились в ряд тыльные фасады кирпичных и деревянных торговых зданий. Тротуар вел от дома до самой станции, так что все железнодорожники и работники станции по пути в город проходили мимо калитки Кронборгов и часто останавливались поболтать с Теей и миссис Кронборг. Об одном из них позже будет рассказано подробнее.
К востоку от Мейн-стрит, в сторону глубокого ущелья, которое южнее огибало мексиканский поселок, жили скромные обитатели Мунстоуна – те, кто имели право голосовать, но не могли избираться. Эта часть города, в отличие от Сильвестер-стрит, была застроена без архитектурных изысков – невысокие домики с мансардами скромно держались в тени тополей, укрываясь плющом. Здешние обитатели не имели нужды выставлять напоказ свой общественный статус, и тут было не найти парадных дверей со стеклянными окошками и дверными звонками, а за закрытыми ставнями не прятались роскошно обставленные гостиные. В этих краях старухи стирали на заднем дворе, а мужчины сидели с трубкой прямо на пороге. Тея любила возить маленького Тора по тихим тенистым улочкам, где не водилось ухоженных газонов и никто не сажал вязы и сосны, довольствуясь пышной красотой дикорастущих деревьев. Здесь у нее было много друзей – пожилых женщин, которые дарили ей желтые розы или побеги кампсиса и утешали Тора печенюшкой или пончиком. Тею они звали «пасторова дочка», хотя самого отца вежливо называли мистером Кронборгом.
Доктор Арчи очень гордился садом, которым занимался сам. Только ему удавалось в Мунстоуне выращивать вьющиеся розы, а его клубника славилась по всему городу. Как-то утром, повстречав на улице Тею, доктор взял ее за руку и окинул, как всегда, оценивающим взглядом.
– Ты еще не заходила ко мне за клубникой, а она сейчас в самом соку. Миссис Арчи не представляет, куда ее девать. Возьми корзину побольше и набери сколько хочешь. Скажешь миссис Арчи, что это я тебя послал.
Дома Тея призналась матери, что не хочет идти, потому что не любит миссис Арчи.
– Она и впрямь странная, – согласилась миссис Кронборг, – но доктор уже столько раз предлагал, что пора бы сходить. Не укусит же она тебя.
После обеда Тея взяла корзину, посадила Тора в коляску и отправилась на другой конец города, к доктору Арчи. Когда впереди показался его дом, она пошла медленнее, то и дело останавливаясь нарвать чи́ны и одуванчиков, которые Тор потом комкал в кулачке.
Каждое утро, едва доктор Арчи уходил из дома, его жена закрывала все окна и двери, чтобы в дом не налетела пыль, и опускала шторы, чтобы ковры не выцветали на солнце. К тому же это удерживало соседей от желания нанести ей визит. Миссис Арчи была скупа по своей природе, даже не получая от этого никакой выгоды. Она прекрасно понимала, что ее прижимистость вынуждает доктора тратить больше, чем если бы его ждала вкусная пища в уютном доме, и все же кормила такими объедками, что он избегал обедать дома. Сколько бы молока доктор ни покупал, ему никогда не доставалось густых сливок к клубнике. Даже если миссис Арчи на его глазах снимала с молока толстый желтоватый слой, к моменту подачи на стол сливки каким-то образом становились жиже. Мясник любил шутить насчет того, какое мясо продает жене доктора. Сама она совершенно не интересовалась пищей и ненавидела готовить. Наибольшее удовольствие миссис Арчи испытывала, когда муж уезжал на несколько дней в Денвер – зачастую просто от голода. Тогда она с облегчением закрывала дом и питалась рыбными консервами.
Она отказывалась держать слуг, заявляя, что те слишком много едят и слишком много ломают, да к тому же суют нос куда не следует. Весь свой скудный ум она направляла на поиск способов как можно меньше работать по дому и нередко говорила соседкам, что без мужчин не было бы никаких хлопот. В первое время после замужества миссис Арчи до смерти боялась зачать ребенка. Теперь, когда этот страх поблек, она стала бояться пыли в доме не меньше, чем когда-то страшилась иметь детей, и повторяла, что лучшее средство от пыли – не допускать ее в дом. Миссис Арчи прилагала безмерные усилия к тому, чтобы избежать любых усилий. Почему – не понимал никто, и меньше всего ее муж. Такие мелочные злобные натуры – одна из самых темных и неразрешимых загадок природы. Их поведение не объясняется никакими естественными законами и происходит не от стремления избежать боли или получить удовольствие. Они живут словно насекомые, занятые ничтожной повседневной суетой, и не имеют ни малейшего интереса к благородным движениям человеческой души.