Шаманка

ПРОЛОГ

Что вы почувствуете, если кто-то – будь то ваш близкий человек или случайный знакомый – вдруг скажет, что нечто произошедшее с вами, имевшее большое значение в вашей жизни, – нереально? Что этого не было на самом деле? Что то, чем вы так дорожили сколько себя помните, – всего лишь плод вашего воображения? А что вы почувствуете, если так скажет не один человек, а все окружающие вас люди? И последний вопрос: что вы будете делать, если разум не найдет этому опровержений, а душа будет кричать об обратном?

Глава 1. Чертополох

1825 год.

Я родилась в маленьком графстве, расположенном в лощине меж двух холмов, на окраине Торра.

Увидев это место тогда, вы бы его не узнали, – настолько оно изменилось с тех пор. Ранее эта местность представляла собой сплошь зеленые поля, поросшие россыпью полевых цветов, расточавших свои ароматы на милю вокруг, а местами, наоборот, непроходимые зеленые чащи. Мы жили в единстве и согласии с природой, и она в ответ наделяла некоторых из нас силами, которые сейчас назвали бы магическими, но тогда… Тогда это было просто частью нашего уклада жизни. Мы умели читать будущее по звездам, исцелять своей энергией, слушать землю.

Мы жили небольшими поселениями, раскинувшимися по всей равнине. Единственное, что рассекало однородный пейзаж Лощины – гора, которую теперь называют Шаманка. На ней имели право жить только духовидцы, наши вожди. В те времена мы безропотно собирались у подножия, когда долину заполнял звук бубна, извещавший о времени важных предсказаний: «оммм… оммм… оммм». Дикий край, вдали от цивилизации.

Я знаю все это по рассказам «помнящих». Собираясь у костра с первыми сумерками, старшие любили вспоминать. Слушая их рассказы, я смотрела на тени от языков пламени, и видела в них картины из минувшего прошлого, представляла себе двоих любящих – мужчину и женщину – моих родителей, отдавших жизни за то, что казалось им тогда важнее всего остального. Мне рассказывали множество историй о том, какими они были: храбрыми, отчаянными, признанными лидерами и защитниками населения, непоколебимыми в своей борьбе за свободу.

Когда началось вторжение, наше графство пало одним из первых. Вторгшиеся на наши территории воины пришли с Каменного утеса на закате солнца. Они называли себя «Братством». Ходили слухи, что за пару лет до моего рождения все их женщины погибли от проклятия черной магии, и по этой причине Братство выдвинулось на соседние территории. Вот только желающих делиться домом добровольно не оказалось.

Сначала мы услышали звуки их горнов, напоминающие протяжный гул, – так они предупреждали о своем появлении, чтобы избежать кровопролития. Казалось, прошла вечность, прежде чем на фоне кроваво-красного заката мы увидели огромное войско, закрывшее собой горизонт. В тот момент мы уже были обречены, хоть и не понимали этого.

Мы готовились к вторжению, собирались сражаться насмерть за земли наших отцов, которые располагались, пожалуй, в самом невыгодном в стратегическом плане положении.

Помнящие часто рассказывали о ночи сражения, собирая нас у костра:

– Стражники вошли в туман и потеряли ориентацию, их лошади словно взбесились и переломали себе ноги… У нескольких воинов начался необъяснимый бред, им казалось, что что-то бездушно съедало их волю, и они стреляли в тени… Деревья с треском падали, река вышла из берегов и поменяла направление… С тех пор все знают, что на Шаманку нельзя ступать, так как она хранит память Кровавой ночи.

И они принесли с собой это слово – «шаман». Принесли от своих чернокнижников с востока и прилепили к нам, как ярлык. Они свели мудрость наших вождей, язык ветра и зова крови к колдовским пляскам с бубном, чтобы не бояться. Они заставили помнящих использовать только его. И со временем мы решили – пусть будет так, если быть шаманом – значит помнить законы природы.

Шаманы видели кровавые реки в небе за многие луны до вторжения, чувствовали, что грядет конец их эре правления. Но это ничем нам не помогло. Помнящие считают, что мы сами виноваты в той бойне, что шаманы разгневали природу использованием древней магии во вред, и она отомстила.

Когда наступил переломный момент сражения, шаманы подожгли поселения вместе с укрывавшимися в них воинами. Все вспыхнуло в одночасье и исчезло в «исцеляющем огне». Столпы дыма еще несколько дней взмывали над Лощиной и устремлялись на небеса, неся души умерших… Канула в бездну пора шаманов, как и все с ними связанное, даже их тела не смогли найти на опустошенной горе. После той ночи все оказалось выжжено, истоптано, залито кровью павших. В живых остались только укрывшиеся в шахтах – дети и старики.

Мои родители стояли тогда во главе сопротивления. Моя мать была дочерью шамана из знатного рода, она защищала своих. Отец защищал ее до последней минуты. Они считали, что Братство при любом исходе битвы не дало бы им шанса остаться в живых. Говорят, украшение из шаманского золота – медальон с иероглифами, – которое, сколько я себя помню, всегда было на мне, мать надела на мою шею перед тем, как нас увели в шахты.

Пожалуй, единственное, чего я так никогда и не узнаю о них – это то, какими они были бы родителями. Мне исполнилось семь лет, когда в ту ночь их вместе с основными силами сопротивления уничтожило Братство, и все, что я знаю – это жизнь в несвободе.

Хотя, что такое «свобода»? Для нас, выросших под присмотром Стражников, свобода была своя, не такая, как у старшего поколения. Мы считали свою жизнь нормой, мы научились сосуществовать бок о бок с Братством, подчиниться установленному ими режиму. Каждый должен был выполнять свою работу только и всего. Из предложенных Братством работ я выбрала работу в Лазарете и полюбила ее. Казалось, колесо вертелось без лишнего скрипа. И лишь во мне – в моей крови, в этом медальоне на шее – они по-прежнему видели угрозу. Призрак того старого мира, который отказывался умирать окончательно. Пятно, которое никакой полезной работой не отмыть.

Да, все мы остались сиротами, но кто теперь скажет, виновно Братство в смерти наших родителей или они, поддавшись магическому внушению, сами подписали себе смертный приговор, встретив гостей во всеоружии и нанеся первый удар? Так ли плохи были намерения Братства, когда они явились к нам первый раз? Кто знает.

Мы уже двенадцать лет жили в положении осажденных.

Я много думала о системе Братства, но, если честно, политика меня никогда не интересовала. Как и у всех юных девушек моего возраста мой интерес сводился к поиску большой, чистой, всепоглощающей любви, о которой мне пока только рассказывали старшие.

Да, кстати, меня зовут Кэтрин Динн, и я хочу рассказать вам историю, которую вы никак не ожидали бы от меня услышать.

Мне всегда казалось, что я соткана из противоречий Лощины.

Волосы – вот первое. Они – пшеничное поле после дождя и ветра. Длинные, тяжелые, цвета спелого льна, в котором солнце переливается золотом, и непокорно вьющиеся сами по себе – небрежными, влажными волнами, которые не уложишь и не приручишь. Когда я бегу, они колышутся за мной, как отдельная от меня стихия. В них всегда пахнет дождем, я никогда не бываю полностью сухой, полностью спокойной. Что-то во мне всегда дышит влагой туманов и шумом горной реки. И я люблю в себе эту особенную местную сырость – ту самую, обволакивающую и всепроникающую, что составляет душу здешних просторов и оставляет прохладный поцелуй на камнях даже в ясный день.

Глаза – как отражение ранней весны, в которую я родилась. Их называют «зелеными», но это не цвет изумруда или травы. Это цвет первой листвы, только что пробившейся из весенней почвы. Светло-зеленый, почти прозрачный, с россыпью желтых искр вокруг зрачков. В них слишком много света для нашей сумрачной долины. «Весенние глаза», – говорила Марта, отчасти заменившая мне мать. В ярости они, говорят, темнеют до цвета хвои, а в тишине становятся почти серыми. Я чувствовала их всегда широко открытыми и впитывающими мир, который слишком часто отвечал им холодом.

Знаете ли вы, что рождение весной – это не просто дата, это метка на всем существе? Во мне живет это странное, неудобное сочетание: ранимость нового ростка и упрямая, слепая сила прорастания.

Когда я смотрю на свое отражение в воде лесного озера, я вижу не красоту. Я вижу портрет этой земли. Я – дитя Лощины до мозга костей.

Я научилась красть у ночи драгоценный час тишины, вставая прежде, чем проснутся остальные обитательницы нашего приюта. Нас было пятеро под этой крышей: мы, четверо девочек, чьи истории начались с потерь, и Марта – Помнящая, чьей работой было следить за нашим бытом. В последнее время наш маленький мирок, когда-то кем-то собранный, как букет из пяти разных стеблей, начинал выдыхаться, зиять пустотой покинутых комнат.

Первой наш дом покинула Беатрис, моя двоюродная сестра и самая близкая подруга. Она вышла замуж за шахтера Дака Ринга. Их история вспыхнула, я сказала бы, с первого взгляда, хоть и под бдительным контролем Стражников.

Беатрис не бросалась в глаза кричащей красотой, в ее чертах была та чистая, умиротворяющая гармония, которую замечаешь не сразу, но ценишь потом всю жизнь. А тому, кто был допущен ближе, открывалась ее душа редкой теплоты. За мои нарушения режима ее охватывала тихая паника. Ее забота была уютом для нашего маленького мира. Последнее время она источала двойную радость, которую носила под сердцем.

Второй наш дом покидала Элеонора. Гордая, с восточным разрезом темных глаз и осанкой цапли, она была полной противоположностью Беатрис, что внешне, что по душевным качествам. Она ненавидела меня всей душой, сколько я себя помню. Она выходила замуж, но, конечно, не за рабочего, ни один из которых по своему статусу ее не удовлетворил бы. Она выходила за Стражника.

Это не было чем-то из ряда вон выходящим, но, честно признаться, случалось такое крайне редко. Молодые Стражники не желали пускать корни в нашем «проклятом месте», как они между собой называли Лощину. Вы спросите, почему «проклятым»? Край потомственных шаманов все еще давал о себе знать. Для непрошенных гостей время здесь будто останавливалось и все, чего они ждали – это момента, когда им исполнится двадцать лет и можно будет уехать как можно дальше от места, ставшего их тюрьмой на срок службы. Поэтому союз осажденной и Стражника, решившего остаться, являлся большим событием, сопровождаемым празднествами для всего поселения. Сегодня был как раз такой день. День, когда проклятие, казалось, дало трещину.

Из молодых в нашем стремительно пустеющем доме оставались только мы вдвоем: я и Саванна.

Саванна была моей полной противоположностью во всем, кроме общей участи. Хрупкая, с нездоровой прозрачностью кожи, она редко выходила за порог. Врачи что-то говорили о слабых легких, не приспособленных к нашему сырому, колючему воздуху. Поэтому ее миром стали комнаты дома, тихое жужжание прялки и ровные строчки, ложившиеся под ее тонкими пальцами. Она окутывала нас мягкостью – сначала нитью, потом тканью, потом готовой, аккуратно сшитой одеждой. Ее очки, словно вторые, более хрупкие глаза, всегда были опущены на работу, а волосы – туго стянуты, будто она боялась, что даже непослушная прядь может нарушить выверенный, осторожный порядок ее существования.

Мы почти не разговаривали, но ее присутствие было ощутимым – тихим, как свет от лампы в дальнем углу, без которого темнота сгущалась бы иначе. Теперь эта тишина между нами становилась значимой. Мы оставались последними, кто помнил, каким был дом «до».

Проснувшись, я тайком от всех кралась из спящего дома туда, где за нашим порогом начинались фермы и поля. Эта была единственная местность в округе, напоминавшая Лощину в былые времена – всю в зеленой траве и луговых цветах, не истоптанных сапогами воинов и копытами лошадей. Здесь я сбрасывала обувь, чтобы ощутить босыми ногами едва выпавшую, свежую росу на нетронутой траве. Вглядывалась в знакомые очертания поселения в густом утреннем тумане, наблюдала, как туман стелется, цепляясь за колючки и листья. Ощущала кожей под тонкой тканью льняного платья свежий, слегка прохладный ветерок и вдыхала полной грудью тонкий аромат разнотравья. Во время таких прогулок я замечала каждый взошедший цветок на своем пути, каждую паутинку, расшитую жемчужными каплями. В это время суток сама природа пробуждалась вместе со мной, и редко можно было случайно набрести на Стражника – а значит, это было лучшее время не только для души, но и для рук: собрать по дороге целебных трав, а если повезет, то и добраться до опушки леса. В такие моменты жизнь казалась мне просто прекрасной.

Но в этот и без того необычный день все пошло не так.

Едва успев заплести непослушные пряди у лица и накинуть на платье потертый плед, я, как тень, скользнула к ферме. В планах был коровник, тишина и парное молоко. Но едва я подобралась к знакомой двери, как замерла: внутри уже кто-то был. Рассветные лучи, просачиваясь сквозь щели в досках, чертили на полу длинные, тревожные тени, тянувшиеся от главного входа. Самих говорящих я не видела – лишь слышала приглушенное бормотание, в котором сквозило напряжение.

Я притаилась в ближайшем стоге сена, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, выдаст меня с головой. И в этой тишине обрывок фразы прозвучал как удар:

– Сегодня. Это должно быть сегодня ночью! – прозвучал приказ, высеченный из стали и шепота. – Мы готовы.

Ледяная волна пробежала по спине. Я инстинктивно рванулась прочь, но тело предательски дрогнуло – под ногой с громким скрипом поддалась старая половица.

– Кто там?! – раздался резкий окрик, и следом за ним – не оставляющий сомнений лязг взводимого курка.

Раздумывать было некогда. Я рванулась с места, не оглядываясь, чувствуя спиной нацеленный в пустоту ствол. Путь домой пролетел только с обрывком чужой тайны в руках.

А поселок, будто в насмешку моему ужасу, уже проснулся в предвкушении праздника. На центральной площади под большим шатром выстраивались длинные грубые столы, на рынке царила непривычная для рассвета суета. Все готовились к свадьбе, не зная, что эта ночь готовит еще и нечто иное.

Я старалась держаться ограды, сливаясь с тенями, чтобы ненароком не обратить на себя внимание. И вот, когда лишь считанные шаги отделяли меня от дома, резко повернув за угол я врезалась в темную фигуру Стражника. Предрассветные краски делали фигуру в форме нечеткой, почти призрачной. Я замерла, готовая броситься в сторону, но в следующее мгновение черты сложились в знакомое, холодное лицо. Уорен Миллер. Ближайший друг Томаса Грина, виновника сегодняшнего торжества. Вместе они олицетворяли элиту Братства в Лощине, вершители безопасности и, по слухам, многого другого, о чем говорили лишь шепотом.

Если бы не форма, его можно было бы принять за местного. Но форма была, безупречно опрятная, хоть и сидела на нем с каким-то непочтительным пренебрежением, будто накинута второпях, и по-прежнему резала мне глаза. Эта форма казалась на нем чужим костюмом, который вот-вот лопнет по швам от напряжения внутренней силы.

Ему было немного за двадцать, но стройность и угловатость юности уже сменились крепкой, широкоплечей статью, отточенной годами службы – службы, которую он продлил добровольно, получив все права на отъезд.

Уорен выглядел так, будто его высекли из гранита по строгим чертежам военной аристократии, но потом жизнь в Лощине слегка обтесала острые углы, добавив трещин и теней.

Он был высок, но в меру, осанка – прямая, собранная, будто все тело пребывало в состоянии постоянной, едва сдерживаемой готовности.

Его загорелое лицо было бы суровым, если бы не рот. Четкая, почти жесткая линия губ в состоянии покоя смягчалась необычно чувственным изгибом в уголках. Это придавало его суровости странную, едва уловимую милоту – не мягкость, а намек на ту доброту, которую он тщательно скрывал. Но стоило ему нахмурить густые брови, как и губы, и все лицо превращалось в непроницаемую маску из холодной стали.

Его глаза были темно-карими, но, когда ярость прожигала его изнутри – а злился он часто – они чернели абсолютно до цвета грозового неба и в них не читалось ничего, кроме абсолютной, первобытной решимости. Это был взгляд охотящегося на добычу дикого зверя перед прыжком. С ледяной четкостью его гнев всегда находил выход в действии – безупречно точном приказе, решительном поступке, резком развороте, сокрушительном ударе кулаком в столб.

Его сила была очевидна, его ярость – пугающе реальна. Но у него было и другое, не менее острое оружие. Уорен всегда знал, что сказать. И его слова, тихие и отточенные, как кинжалы, били четко в цель.

И порой я думала, что его причиной остаться и личной, неофициальной миссией было преследование меня – методичное, полное леденящей ненависти.

Я вздрогнула от неожиданности.

– Ты… что ты здесь делаешь? – выпалила я слегка запнувшимся голосом.

– Кэтрин, черт побери! – его низкий голос сорвался на хриплый шепот, а руки, впившиеся в мои плечи, дрогнули. После чего он выдохнул, взяв контроль над своим голосом обратно. – Я думал… что за дьявол носится по задворкам в такое время? Ты в курсе, что у Стражников только одно оправдание для прогулок на рассвете – запоздавшие любовники?

С Уореном мы были еще теми старыми «друзьями» и имели привычку обращаться на «ты» в грубой манере. Когда не хотели задеть друг друга сильнее чужим «вы».

– Миллер. – Я оттолкнула его руки. – Если это намек или угроза, то это уже низко, даже для тебя.

Его голос стал еще более жестким.

– Это не угроза. Это предостережение. Мир за пределами твоего упрямства не играет по твоим правилам. И другим твоя ненависть ко мне – не оправдание и не защита.

Он отступил, давая мне пройти, и подал знак головой, что я могу убираться.

Но стоило мне сделать шаг в сторону порога, как он схватил меня за руку и сказал слишком грозно даже для него:

– Мои планы на вечер не включают неприятности из-за чьей-то излишней активности, – его голос прозвучал опасно, а глаза стали чернее прежнего. Он медленно, по слогам, выдохнул: – Кэт-рин. Сегодняшний праздник должен быть тихим. И безопасным. Для всех. Так что, мисс, сделайте одолжение и не превращайтесь для меня в головную боль.

Я отдернула руку и поспешила скрыться. Черт. Его. Опять. Кровь так сильно прилила к моему лицу, что мне пришлось остановиться на минуту и отдышаться. Он злился, снова. Не могу сказать, что боялась его, но спокойно реагировать на него было довольно-таки трудно. Даже многие Стражники были под властью его авторитета и сторонились его. Тронуть же меня он не мог. И медальон у меня на шее каждый раз напоминал ему почему. Но сегодня он однозначно был в самом боевом настрое. Мне оставалось только понадеяться, что боги снова на моей стороне. Не смогу описать, как я ненавидела, что он не давал мне покоя.

Тем временем у нас уже все проснулись и суетились вокруг Элеоноры, раздающей свои властные приказания.

– Марта, сколько можно тебя ждать! Какой от тебя прок, если ты даже такую мелочь не способна сделать! Саванна, быстро помоги этой развалине! О, как я хочу поскорее отсюда смыться!

Ее взгляд, метавший молнии, наконец настиг меня в дверном проеме.

– О-о-о, да это наша несравненная Кэтрин притаилась у входа! Где тебя черти носят, когда здесь все на ушах стоят?!

– Элеонора, не стоит отравлять всем праздник расставания с тобой, – ответила я, с трудом скрывая одышку. – Если бедная Марта еще не плюнула на тебя, то я не позволю тебе ее оскорблять.

С этими словами я плюхнулась на свою кровать, пренебрегая ее гневом. Ноги ныли от бега, а легкие все еще жгло от колючего утреннего воздуха. Мне было не до разборок.

– Защитница униженных и обездоленных. Недолго тебе осталось радоваться жизни, шаманка!

Искры гнева ударили в виски. «Шаманка». Опять это слово было сказано словно насмешка, стирающая мою суть. Она была невыносима со своей желчью. Казалось, она возненавидела всех вокруг за то, что родилась не в числе победителей. Ей просто не давало покоя такое существование, все мы были недостойны ее уважения. Но я была ей не по зубам и каждый раз после таких стычек она ворчала, что еще поквитается со мной.

Но в одном ей все-таки повезло. Она нашла свое счастье, они с Томасом были красивой парой и стоили друг друга. По своим душевным качествам он был немногим лучше Уорена – такой же угрюмый, пугающий, жесткий. Напрямую мы с ним редко сталкивались, ведь на наш счет он придерживался мнения своей любимой Элеоноры – такие же не достойные его внимания, как полевые мыши – внимания орла.

Увидев запыхавшуюся Марту, которая даже гадюке в образе Элеоноры старалась угодить, я поняла: сегодня мой долг – быть ее руками.

– Милая Марта, дай мне самое сложное, – предложила я, подходя ближе. Она, с ее морщинами и вечной усталостью, была для нас ближе любой родительницы.

– Ох, Кэти, солнышко, я бы молилась на тебя, если б ты занялась завтраком! Совсем закрутилась – нужно еще подколоть подол у Эли. А ткань-то, что мистер Грин для платья прислал, – настоящая броня! Три иглы сломала, а дела нет и половины…

Ее поток слов прервался, когда она наконец разглядела меня.

– Да что ж это с тобой, чумазый чертенок! – воскликнула она, окидывая меня с головы до пят испытующим, хозяйским взглядом. – Сию же минуту приведи себя в порядок! Чтоб меня потом не корили, будто я за вами глаз да глаз не держу! Ноги в грязи, в волосах сено, платье – тряпка для пола! Разве так порядочная девушка выглядит?

Я чмокнула ее в морщинистую щеку, смирившись с ее воркотней, и безропотно отправилась наводить лоск.

Вода смыла не только пыль с фермы, но и остатки утреннего страха. Я надела простое платье, волосы у висков, еще пахнущие травами, убрала в косички и заколола на затылке. Я решила дать шанс этому дню увидеть меня не только затравленной беглянкой.

Через полчаса я уже была на рынке, вернее, на предпраздничной ярмарке, вобравшей в себя все буйство этого дня. В моей сумке аккуратно лежали несколько вышитых полотен и вязаных вещей тонкой работы Саванны, которую она доверила мне продать. Выручку мы должны были поделить, и мою скромную долю я уже мысленно примерила к увиденному здесь же зеленому платью из тончайшего льна, будто сотканному для дня, который должен быть счастливым.

Гигантский шатер взмывался вверх, укрывая в прохладной полутени нескончаемые деревянные прилавки. Казалось, здесь в одном месте собрали весь плод нашего труда, всю суть Лощины, выставленную на обозрение и обмен.

Слева, от самого входа, манили запахи: горы корнеплодов, круги сыров, туши в тучах мух, бочки с солениями. Дальше шли полезные в быту предметы – простая глиняная и деревянная утварь, полотно, добротная обувь. А потом начиналось царство красоты и мастерства: тонкие льняные платья, медные подвески, шкуры, блестящие медные украшения… Все, что рождалось из наших рук под присмотром Стражников.

Не продавалось здесь лишь одно – оружие. Его не было на прилавках, но его призрак витал в воздухе, в самом факте этого изобилия под неусыпным оком.

По пути к прилавкам я почти столкнулась с Майком Филдом. Это был тот редкий Стражник из добрых с вечно растрепанной шевелюрой и искорками в глазах – парень, который не мог прожить и пяти минут, не улыбнувшись кому-нибудь. Не знаю, видел ли его кто-нибудь серьезным. Он вечно что-то напевал себе под нос, пританцовывал на месте или корчил рожицы, отчего все дети в округе обожали его.

Завидев меня, Майк всегда бросал все дела и первым спешил поздороваться. Мне это было безумно приятно, и, не скрою, порой я засматривалась на него: когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, и я не встречала парня милее.

В этот раз, встретившись взглядом, мы синхронно кивнули друг другу – нарочито резко, как два заговорщика. Майк замахнулся так, что подбородком звонко щелкнул себя по груди. Я прыснула, а он, изображая страдания, начал охать и тереть «ушиб», корча такую гримасу, что я уже не смогла сдержаться и рассмеялась.

– Кажется, мне срочно требуется помощь лучшего работника Лазарета, – сказал он, ухмыляясь сквозь гримасу боли. – Особенно с неуклюжестью перед вечерними танцами.

И он снова расплылся в своей фирменной улыбке с ямочками.

Поддразнивая, я лишь помахала ему рукой, даже не останавливаясь. Мне нравилось его дразнить. А потом я во что-то врезалась – шла-то я, не глядя по сторонам, а обернувшись на Майка. Бросив взгляд на препятствие, я тут же перестала смеяться. Серо-коричневая форма, кожаные нашивки, на груди – эмблема с выжженной горой и трещиной: передо мной стоял Стражник. Он смотрел на меня колким, сверлящим взглядом. Нижнюю часть лица скрывал высокий воротник куртки, а обеими руками он сжимал ружье так крепко, будто готов был пустить его в ход в любую секунду. Мне это показалось… странным. Слова извинения застыли у меня в горле.