Шаманка

Тем временем Стражники, словно заведенные механизмы, уносили тело убитого товарища под черным покрывалом. А над площадью вздымалось деревянное сооружение с перекладиной, однозначно указывающей на его назначение.

Я озиралась по сторонам, ища среди окружающих меня людей хоть одно знакомое лицо, кто мог бы объяснить мне, в чем тут дело. Повсюду были только потрясение, опущенные глаза, сжатые кулаки. Толпа зашевелилась и начала растекаться с площади, унося с собой невысказанный ужас.

– Миссис Твин! О миссис Твин, пожалуйста, подождите! – Мой голос сорвался, когда я наконец узнала в отступающей толпе ее сгорбленную фигуру. – Ради всех духов, что происходит? Кого они унесли?

– Нет этому ни ответа, ни объяснения, – отозвалась она, смотря куда-то мимо меня. – Такие времена настали, доченька. Все из праха явились, туда же и уйдем. Убили его, деточка, ночью, а на рассвете уже вороны кружили. Пришли на свадьбу, а остались на похороны. Красивый был парень, добрый, искренний. Всегда поможет. Душа прямо по нему плачет.

– Но кто он?

– А, я не сказала? Стражник. – Она смахнула с глаз слезы нетвердым движением руки. – Сынок Гарри Филда. Майк Филд, доченька, Майк Филд. Бедный мальчик…

Все вокруг закружилось в безумном водовороте, сливаясь в одно разноцветное пятно. В ушах стоял страшный гул, сквозь который пробивалось одно-единственное имя, как пульс.

Майк… Майк… Майк…

Я зажмурилась, чтобы остановить это безумие, но имя лишь глубже врезалось в сознание, отзываясь внутри меня эхом на каждый удар сердца. Удары зашкаливали, душили, как удав, сжимающий жертву в кольцо.

Я застыла на месте, как вкопанная. Меня парализовало от макушки до пяток. Я чувствовала только, как по мозгу разливается горячее олово. Тело дрожало как от страшного озноба, хотя на улице было самое настоящее пекло. Казалось, небо рухнуло вниз, придавив меня к раскаленной земле. Разум отказывался верить в происходящее. Этого не может быть. Я не могу в это поверить.

«Майк… Я еще помню твой запах и прикосновения, а тебя уже нет. И я ничего не могу с этим сделать» – кажется, я бормотала вслух. Это я его убила… Мое внимание, моя близость сделали его уязвимым, заметным, это все проклятье моего рода! Если бы мы не встретились… Нет, эта мысль ведет в безумие.

Слезы хлынули из глаз, я прикрыла лицо руками, и будучи больше не в силах держаться на ногах, стекла на землю, отдавшись во власть беспощадного горя.

Жуткое, должно быть, зрелище я представляла собой в тот момент. Растрепанные волосы, наспех накинутое платье, грязные, босые ноги, трясущиеся руки, бегающий взгляд… Те, кто меня не знал, могли бы, пожалуй, принять за местную сумасшедшую. Но площадь так быстро опустела, что поставить диагноз было просто некому.

Не знаю, сколько я пробыла в таком состоянии. Помню, как вышла из оцепенения, когда мозг пронзила безумная мысль, что я должна увидеть тело. Я почти слышала, как в моем еще не оправившемся после ночной лихорадки мозгу заскрипели шестеренки. Мне немедленно нужно было собраться с мыслями. Куда могли унести тело?

Я резко сорвалась с места и помчалась в Лазарет, не разбирая дороги. До здания я добралась, вероятно, через полчаса, но ощущала этот путь как вечность.

Моей единственной мыслью был мистер Уиллис. Влетев в притихший коридор, я прямиком понеслась к его кабинету. За дверью меня встретил хаос: бумаги раскиданы по полу, дверцы шкафов распахнуты, словно в спешке или после грубого обыска. Его нигде не было.

Я бросилась к окну и вжалась лбом в прохладное стекло. Во внутреннем дворике копошились несколько Стражников. Они оккупировали вход на склад, откуда методично, как муравьи, выносили и складывали в ряд ящики с медикаментами. Один из них, похоже, составлял опись.

Увидев посторонних, я поняла – нужно привести себя в порядок. Вид растрепанной безумицы вряд ли расположил бы к ответам.

Я прокралась в каморку, которую делила с другими сестрами милосердия. Там, двигаясь с автоматической четкостью, я совершила ритуал превращения обратно в человека: смыла с лица грязные дороги слез, сполоснула в тазу пыльные ноги, надела белый фартук, убрала волосы в строгий пучок, втиснула ступни в туфли. Маска была надета.

И только тогда, впервые за день, подняла глаза на висящее на стене зеркало, и не узнала себя. Оттуда на меня смотрела незнакомка с лихорадочными глазами, ввалившимися щеками и губами, искусанными до крови. Я инстинктивно отмахнулась от этого изображения рукой, как от наваждения.

Силы внезапно покинули меня, я опустилась на лавку под зеркалом, обхватила себя за плечи, пытаясь поймать в своих же объятиях хоть крупицу тепла. Но внутри была только ледяная, звенящая пустота. Взгляд скользил по знакомым стенам, безуспешно ища точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы не свалиться в эту пустоту окончательно.

И тогда в коридоре четко прозвучали шаги. Мое тело среагировало раньше мысли – я мгновенно сорвалась с места и оказалась у двери, натянутая как струна, готовая ко всему.

– Как я рада Вас видеть! – вырвалось у меня при виде мистера Уиллиса.

– Тише, тише! – Он прислонил толстый палец к своим губам, подавая мне знак замолчать. – Идите за мной и не шумите тут.

Я покорно отправилась за ним, глубоко пораженная его поведением. Мы спустились в подвал через узкую, едва заметную дверь в стене его кабинета, о назначении которой я раньше не знала. В подвале было темно и сыро, пахло землей, плесенью и чем-то еще. Мистер Уиллис зажег факел и сунул его мне в руки, а сам тем временем принялся сгребать со стола в холщовый мешок бумаги и инструменты. Я услышала, как скребутся крысы в углу, и мне стало не по себе.

– Мистер Уиллис, что происходит? – спросила я полушепотом.

Он обернулся, будто впервые заметив меня, и, кажется, о чем-то задумался.

– Хорошая Вы девушка, мисс Динн. Поэтому я Вам скажу, а Вы слушайте внимательно: Лазарет теперь не то безопасное место, каким был раньше. Творятся страшные дела!

Он подошел на расстояние шага и, словно гипнотизируя взглядом, продолжил:

– Сегодня я занимался вскрытием бедолаги Филда, и знаете, что я обнаружил в его крови? Парализующий яд! Тот самый, который во всей округе хранится только на нашем складе для безнадежных больных. Так что мистер Филд был повешен уже мертвым. Его предали, а преступление обставили так, будто его застала врасплох как минимум дюжина крепких парней, иначе как бы ему накинули веревку на шею. Зачем? Не знаю и знать не хочу. Так что я умываю руки!

– Но… кто-нибудь брал у Вас ключ от склада? – осторожно спросила я.

– Ответ на этот вопрос будет стоить Вам жизни. Так что забудьте и мистера Филда, и меня, и всю эту историю. Выбора-то у Вас все равно нет. А я вчера перевелся в Фолк и отбываю сию же минуту. Счастливо оставаться в этом проклятом месте. – И он двинулся мимо меня к выходу.

– Мистер Уиллис… – Я не на шутку обеспокоилась. – Что теперь будет с Лощиной?

– Жребий брошен. Жребий брошен, – сказал он, дико вращая зрачками, и задул факел, после чего я погрузилась во тьму.

Весть о приезде окружного Судьи для расследования дела об убийстве Майка Филда повисла над Лощиной тревожным звоном. В Торре окружной Судья считался первым человеком в округе, в его юрисдикции находились финансовые дела, военные силы, вопросы безопасности, и обязанности председательствующего в суде. Стражники всех категорий стояли у подножия служебной лестницы, в то время как Судья занимал верхнюю позицию в глазах подданных графства.

Как вы понимаете, человек такого уровня был не частым гостем в захолустных окраинах Торра. Нам предстоял его визит впервые.

Недоумение смешивалось со страхом – никто не мог представить последствий. Во-первых, мы все привыкли к молодым Стражникам и новобранцам, населяющим нашу Лощину. Правящий центр был для нас абстракцией, далекой и почти мифической страной. Теперь же эта страна в лице Судьи сама шла к нам в дом, и мы не знали ни ее обычаев, ни ее нрава. Во-вторых, кто-то из Лощины убил Стражника. Это было нарушением не просто закона, а самого порядка вещей, установившегося со времен Кровавой ночи. Мы стали частью Братства, и это сосуществование, пусть и вынужденное, обрело хрупкую, но прочную форму: не было ни мятежей, ни расправ. За все это время не погибло ни одного человека, будь он осажденный или Стражник, от руки другого. Законы Братства уважались и свято почитались, так как мы выросли на них. Даже Помнящие, хранители памяти об утраченном, позволяли себе лишь тихую ностальгию, живя в том же мире, по тем же правилам. В-третьих, … умершим был Майк Филд. И никто не мог себе представить, за что его могли убить.

Приезда Судьи ожидали в ближайшее время. Сам факт его спешного выезда говорил красноречивее любых указов: происшедшее в Лощине сочли не просто преступлением, а прямой угрозой устоям всего округа.

А тем временем Лощину перекраивали на новый, жестокий лад. Вводилось военное положение. По периметру поселений, словно ядовитые ростки, вгрызались в землю высокие бревенчатые частоколы с заостренными кольями – чтобы ни один закоулок не ускользнул от всевидящего ока постов. На площади, наводя немой ужас, высилась грубо сколоченная эшафотная площадка, еще пахнущая сырой древесиной.

Повсюду – проверки. Стражники вламывались в каждый дом, заглядывали под каждую телегу, выискивая нарушения. Нас пасли на работах, как скот. С рынка исчезли все излишки, остались лишь унылые товары первой необходимости. Сделать пару шагов, не наткнувшись на вооруженную до зубов фигуру в форме, стало невозможно. Под запретом оказались любые скопления, любое веселье – все, что напоминало о жизни вне расписания.

Нас втиснули в жесткие, как стальные тиски, рамки режима. Подъем. Работа. Дом. Отбой. Каждый переход от пункта к пункту длинными, безмолвными шеренгами сопровождался конвоем. Опоздание, непогашенный очаг, лишняя остановка – любая, самая малая провинность вела прямиком на допрос. Система ловила каждое отступление, каждое движение не в такт, и давила его мгновенно, без раздумий. Прежняя жизнь, с ее неспешным ритмом и тихими радостями, была объявлена вне закона.

На смену зною пришли дожди. Солнце покинуло Лощину, небо намертво заволокло тучами. Даже в редкие перерывы, когда дождь переставал лить, воздух оставался промозглым до самых костей. Я куталась в шаль, но ничто не могло согреть меня, так как сердце разрывалось на части.

Теперь путь к Лазарету превратился в унылое странствие. Но даже этот холодный маршрут оказался преддверием покоя по сравнению с тем, что ждало меня внутри.

Меня поразила тишина, царившая теперь в Лазарете. Едва я успела скинуть промокший плащ, как передо мной выросла, словно из самого мрака, Элеонора. Она стояла, надменно скрестив руки, и, надо заметить, существенно переменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз в роли невесты. В ее осанке теперь была не просто надменность, а как будто даже власть.

– Ты опоздала, – отрезала она, не оставляя места для возражений.

– Я осмотрю тебя через пять минут, просто переоденусь. Пожалуйста, Эли, не сегодня, – голос мой звучал устало. – У меня был тяжелый день.

Я попыталась пройти мимо.

– Для тебя я – миссис Грин. Ты, кажется, не поняла, что я здесь делаю. – Она вытаращила на меня глаза, в которых плясали злые искорки.

– Видимо, так, – пробормотала я в полном недоумении.

– С сегодняшнего дня я руковожу Лазаретом вместо мистера Уиллиса, – победно изрекла она и сделала паузу, смакуя эффект своих слов. – Так что живо за работу, пока я не передумала тебя здесь держать.

Она упивалась этим. Я буквально видела, как она ждала этой минуты, репетировала фразы, подбирая самые ядовитые.

– Это не в твоей компетенции решать, где мне работать, Эли! Ой, простите, «миссис Грин»! Мы сами выбираем, чем хотим заниматься.

– Ха, а ты оказывается глупее, чем я думала. Забудь, что было раньше. Забудь, что вы что-то решали. Теперь мы решаем, что вам можно, а чего нельзя. Все изменилось, оглянись вокруг! Тебе даже шагу ступить не дадут без нашего разрешения!

– Кто это – «мы»?

– Мы – это те, кому ты будешь подчиняться до конца своих дней. Мы – это Братство. Мы – те, кто сделает твою жизнь адом, те, кого ты будешь умолять о смерти, как о милости. Да, кстати, о смерти, – ее голос стал сладким, как яд, – я отпустила всех сестер на панихиду по твоему дружку. Так что работать будешь ты. Приступай. Запереть входную дверь! – крикнула она Стражнику и удалилась, не оборачиваясь.

Это был удар ниже пояса. Точно рассчитанный и попавший в самую цель. Панихида… сегодня. Теперь они все держат в тайне. Я должна попасть туда, во что бы то ни стало. И в этот миг отчаяния в голове моей, словно вспышка, возникла мысль, безумная, дерзкая, единственно возможная. Мне нужно было обратить этот хаос в свою пользу и я решила использовать наследие митера Уиллиса.

Я взбежала по лестнице и проскользнула в бывший кабинет мистера Уиллиса. Элеонора, судя по всему, еще не успела в нем обосноваться – сначала она решила стереть все, что напоминало о прежнем хозяине. Комната была пропитана едким запахом гари, доносившимся со двора, где сжигали кипы бумаг и обломки старой мебели. Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив меня в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, и я не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте, в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму.

Я пришла, чтобы попрощаться с моим дорогим другом, но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз: его уже спешно предали земле, без свидетелей, в тишине. Священник пробормотал молитву над свежей землей, Стражники дали сухой залп в серое небо, нам позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего – воспоминаний, слез, живых слов, но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, – это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни – ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры… Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто был. И больше – нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны из одного куска усталого дерева: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были должностные лица, коллеги по службе, соседи и все, кому положено было прийти. Их скорбь была тихой, казенной и пустой, в ней не было Майка, не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него.

Уорен Миллер.

Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на ту грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сцеплены в замок перед собой, пальцы впивались в тыльные стороны ладоней, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла не просто горе. Я прочла то же самое, что бушевало и во мне: не смирение, а глухое неприятие, не покорность судьбе, а немую, всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего. Он, казалось, выражал ту самую эмоцию, которую я давила в себе, – презрение к этой спешке, к этой фальшивой тишине, к этому безликому камню вместо живого, смеющегося парня.

Как странно. Он, всегда такой циничный, такой отстраненный, сейчас был единственным, кто горел подлинным, честным огнем, что обжигал его изнутри. Он не видел меня, весь его мир сузился до этой каменной надписи и невысказанной несправедливости.

И в этот миг, через весь ряд спин и все наше сложное, колючее прошлое, я почувствовала неожиданную, острую связь. Не привязанность, а понимание. Мы были по разные стороны почти во всем, но в этой тихой, яростной скорби за светлого человека, которого мир не оценил, мы стояли на одной стороне.

И вдруг, против воли, память нанесла ответный удар.

Мне вспомнился один, казалось, уже позабытый эпизод. Это было так давно, словно в другой жизни. Я сбежала из-под присмотра, прихватив разноцветные склянки, чтобы поймать бабочек, порхавших над лугами, будто ожившие лепестки. Помню, как, задыхаясь от смеха, я носилась по поляне, и в какой-то момент столкнулась с мальчишкой так, что полетела на землю, а он просто повалился рядом, будто это и было главной целью нашей игры.

Когда приступ смеха начал стихать, я воскликнула:

– Посмотри, какое красивое небо, Уорен! – Я тыкала пальцем вверх. – Мне кажется, это облако похоже на маму! Такое же красивое.

– Ты ее помнишь? – отозвался он и развернулся в мою сторону, оперевшись на локоть.

– Помню, но не уверена, что именно такой она и была. – Мне стало немного грустно, как было всегда, когда я думала о маме. – Я часто представляю ее себе, ее образ. Он довольно размыт, и я думаю, что отчасти это плод моего воображения.

– Как-то это грустно. – Ему передалось мое настроение, он поднял взгляд обратно в небо, укутанное спешно проплывающими облаками. – А я вижу чертополох. Это ты. Ты – дикий горный чертополох.

Слово было грубым, и я не могла понять, зачем он выбирает что-то колючее и невзрачное, когда кругом полно прекрасных луговых цветов.

– Чертополох колется, – пробормотала я, пряча эмоцию за плоской интонацией.

– Именно поэтому и выживает, – сразу же ответил он без малейшей паузы. – И в нем есть суровая красота, та, что о себе не знает.

Я тогда подумала, как это странно, разглядеть красоту в том, что всеми силами отталкивает от себя весь мир. И решила разрядить атмосферу.

– Ну, зато в другом облаке я вижу барашка!

– А я вижу лучника, он натянул стрелу и вот-вот выстрелит в какое-то животное… – Он задумчиво прищурился. – А, так это же твой барашек!

Мы залились смехом.

– Прекрати! Не трогай этого милого барашка! – Я по-детски надула губы.

– Если ты попросишь, то не буду, – вкрадчиво произнес Уорен.

– Я прошу, – сказала я и одарила собеседника милейшей улыбкой.

– Ну, просто попросить недостаточно, знаешь ли.

Он опять начал корчить из себя взрослого.

– Хм. Что же я могу для тебя сделать? – подыграла ему я.

– Поцелуй меня.

Он сказал это негромко, почти на выдохе, но слова прозвучали четко, не как просьба, а как констатация желания.

– Ох, Уорен, – я немного смутилась, – опять ты со своими шуточками!

– Я не шучу, Кэти. И никогда не шутил.

Он повернул голову, и его взгляд, серьезный и тяжелый, поймал мой – растерянный и испуганный.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Уорен, не отрывая взгляда.

Улыбка тут же застыла на моих губах. Я не заметила, что улыбаюсь – это был нервный, бессмысленный рефлекс.

– Как думаешь, нам попадет за сегодняшнее? – быстро, почти сбивчиво, перевела я разговор, пытаясь вернуть его в безопасное русло.

– Кэти, – его голос стал низким и твердым, почти металлическим. – Со мной тебе не о чем волноваться. Запомни это раз и навсегда.

Он не просто нахмурился. Он разозлился.

– Знаешь, мне сегодня приснился кошмар. Я увидела свой день рождения, мама и папа живы. Они устроили большой праздник, собрались все соседи. И вдруг все замолчали. Я обернулась посмотреть, куда все смотрят. И я увидела его. Шамана! Он медленно шел, звеня побрякушками, и смотрел на меня. Он был такой древний… И я знала, зачем он явился – за мной, чтобы я стала его женой! Я посмотрела на родителей, а они улыбались! Это было так ужасно, Уорен! Я кричала, а тебя не было рядом, чтобы меня защитить!

Он молча взял мою руку в свою, сжимая так, будто пытался удержать от падения.

– Послушай, я расскажу тебе одну историю, которую мне рассказал отец. В Кровавую ночь он был последним, кто видел твою мать. Умирая, она сказала ему, что любой, кто прикоснется к ее дочери силой и разбудит злость вашего рода, будет проклят. Когда отец увидел у тебя медальон, он понял, кто ты. Все Стражники знают эту историю. Так что даже если меня не будет рядом, вряд ли кто-то рискнет проверить на себе проклятье потомственной шаманки. Но я всегда буду рядом.

Тишина повисла между нами. Но в ней уже созрела ужасная догадка.

– Это… он убил ее? Твой отец? – выдохнула я, и мир вокруг поплыл.

– Она же была шаманкой! – Его голос сорвался, в нем зазвенела отчаянная защита.

– То есть ты на его месте тоже убил бы меня?! – Я вскочила на ноги от настигшего меня шока.

– Если бы что? Если бы ты стала шаманкой? – Он тоже поднялся, его скулы белели от напряжения.

– Да! Если бы! – бросила я ему в лицо.

В этом крике была вся моя надежда, сжатая в два слова. Надежда на то, что он единственный, кто видит истинную меня – дочь древнего рода, который не вычеркнуть из своей крови. Кто чувствует ту же связь с этим местом, что и я, только молчит о ней. Я вложила в этот крик все свое отчаяние, которое не смела произнести вслух, боясь отпугнуть его навсегда: «Пойми же! Произнеси это сам! Скажи, что ты знаешь, кто я на самом деле!».

– Здесь и гадать не нужно, что было бы. Будь ты шаманкой.… – Его голос сорвался, когда он увидел, как меркнет свет в моих глазах. – Но… Кэти! Постой! Ты услышала не то, что я хотел тебе сказать!!! КЭТРИН!

Он кричал мне вслед, но я уже была далеко от него…

А потом он пришел ко мне, впервые после того, как надел форму. С багровым синяком под глазом – свидетельством того, как далеко зашел конфликт с отцом. И главное – как он закончился. Не его победой, не бунтом, а этим синяком и этой предательской формой.

– Кэтрин, – его голос был тихим. – Хватит. Хватит делать вид, что меня не существует.

– А ты разве существуешь? – Я попыталась пройти мимо, но он преградил путь.

– Я делаю то, что должен! – Вспыхнул он, и его глаза, черные, как грозовое небо, метнули искры. – Кто, по-твоему, должен следить, чтобы стражники не переходили черту? Кто передаст еду старикам?

– О, герой! – Я закинула голову. – Значит, ты теперь в их стане, чтобы «смягчать удар»? Удобная правда. Легко спать, когда совесть так ловко устроена.

Я видела, как сжимаются его челюсти. Он был зол, по-настоящему зол. Но не на меня, а на все это: на свою форму, на отца, на пропасть между нами.

– Ты ничего не понимаешь! – почти крикнул он, отчаянно сгребая рукой волосы. – Тебе легко судить, стоя тут, в своей праведной обиде! У тебя есть выбор, кем быть?

– А у тебя был! – сразу же выпалила я. И тут мой взгляд скользнул по его руке, по шраму на костяшках пальцев – тому самому, что он получил от удара в челюсть Томасу за слово «шаманка». А теперь сам стал таким же.

Его гнев потух, сменившись какой-то томительной усталостью.

– Забудь, – хрипло произнес он. – Забудь, как было. Теперь все иначе.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его прямая спина казалась непробиваемой броней.

Тогда, глядя ему вслед, я боялась этой новой, чужой силы в нем. Потом боялась той ярости, что он излучал при каждой нашей встрече. А сейчас я больше всего боялась сомнения – а что, если под этой броней может жить тот мальчик? И что, если он страдает сильнее, чем я?

Но это сомнение было той сырой гнилью, что чуть не начало разъедать мою решимость изнутри.

И я его тут же задавила в себе. Как чертополох.