Туман. To Man

— Как ты меня назвал?

КОНЕЦ ВТОРOЙ ИСТОРИИ ПЕРВOЙ ЧАСТИ

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ. ЗИМНИЙ САМЕЦ

«Когда великие короли запирают себя в холодных каменных замках, их былая ярость превращается в зимний бред. Самец, лишённый власти над своим прошлым, обречён воевать с тенями в пустых стерильных коридорах».

(Из критических эссе к театральным постановкам и кинематографическим хроникам)

Глава 7

Комната тонула в хирургически чистом, мертвенно-белом свете, который не оставлял теней. Стены, выкрашенные светлой глянцевой краской, казались холодными панелями подземного бункера, а забранное частой решёткой окно лишь усугубляло ощущение полной изоляции. В воздухе стоял стойкий, удушливый запах озона, хлора и кварцевых ламп — стерильный шлейф места, где насильно возвращают к реальности.

Ежи сидел на жёстком стуле, вцепившись пальцами в больничную робу, и смотрел на доктора Сабу. Женщина-врач выглядела пугающе спокойной, от неё пахло спиртом и лекарствами, её движения были уверенными, профессионально-жесткими, а вкрадчивый голос напоминал мерный шорох магнитофонной ленты.

— Доброе утро, Ежи.

— Доброе утро. Только меня зовут Макс.

— Хорошо, Макс, пусть будет по-вашему...

Что все эти люди хотят от меня? Почему все считают меня Ежи, если я всю жизнь был Максом? Да, заглупил, да, согласился на этот идиотский эксперимент, побывал там, где не нужно было мне быть. Ну что теперь? Эта доктор привязалась, Саба, со своей старой историей. Сама всё напутала, теперь меня пытается обвинить. Попрекает Ядвигой, моей девочкой. Мало ей отца, бросившего её, теперь ещё впутали в историю.

Дверь палаты тихо звякнула, пропуская внутрь сквозняк. Пришла девушка лет двадцати пяти, стремительно пересекла комнату и бросилась мне на шею.

— Ежи, что с тобой случилось?

— Случилось страшное, девушка. Я не помню, кто вы?

— Я Ядвига.

— Прекратите. Это уже не смешно. Где моя дочь, что вы с ней сделали? Сколько можно морочить мне голову? Что вы хотите от меня?

Доктор Саба делает знак рукой, и девушка медленно отступает к стене, растерянно кусая губы. Этот жест врача — холодный, хозяйский — окончательно убеждает меня: я в ловушке. Саба медленно поворачивается, фиксируя меня своим тяжёлым, немигающим взглядом.

— Хорошо, Макс. Давайте всё по порядку. Вас зовут Макс. Я правильно вас поняла?

— Правильно.

— У вас есть дочь. Я правильно вас поняла?

— Да, есть дочь.

— Вашу дочь зовут Ядвига. Это правильно?

— Это правильно.

Девушка, представившаяся Ядвигой, вздрогнула у стены, словно от удара.

— Больше детей у вас нет?

— Больше у меня детей нет.

— Хорошо. Почему вы сказали — «Мало ей отца, бросившего её»?

— Я не говорил этого.

— Нет, вы говорили это.

— Мне показалось, что я это только подумал...

— Неважно, так почему вы её бросили?

— Потому что согласился на этот чудовищный эксперимент.

— Поподробнее, пожалуйста, можете рассказать, что это был за эксперимент?

— Нет, не могу.

— Почему?

— Потому что вы сочтёте меня за идиота.

— С чего-то надо начинать, Макс. Я не желаю вам зла. Девушка, которую вы не узнали, тоже не желает вам зла. Мы все на вашей стороне, и мы пытаемся вам помочь.

Глава 8

Я сглотнул вязкую, солёную слюну. Стены палаты словно качнулись, превращаясь в бетонные перекрытия глубокого бункера, где время завязалось узлом. Я посмотрел на свои руки — бледные, дрожащие, потерявшие всякие ориентиры.

— Ладно, рассказываю свою историю... Я просто хотел сбежать от алиментов, долгов и этой удушливой бытовой серости, поэтому добровольно полез в экспериментальную капсулу профессора Куппельвайзера. Кто же знал, что вместо обещанных трёх лет заморозки я очнусь через полвека в подземном бетонном бункере, где Третья мировая война подчистую выжгла всех мужчин? Я угодил в стерильный, пластиковый мир победившего матриархата, где нас с Альбертом считают опасными ископаемыми чудовищами, подлежащими принудительной кастрации. Этот подземный рай мне категорически не понравился: здесь нет ни грамма искренности, история нагло переписана, а за каждым твоим шагом следят холодные глаза женщин в прозрачных комбинезонах. Нас пичкают транквилизаторами, называют «самцами низшего порядка» и лишают права быть мужчинами. Нет, милые дамы, в гробу я видал вашу подземную справедливость — мы найдём лазейку в этой системе и вырвемся наверх, даже если обитаемый мир окажется сплошной радиоактивной пустыней.

Голос затих, разбившись о кафельный пол палаты. Доктор Саба молчала. Затем она тяжело вздохнула, подошла к селектору на стене, нажала кнопку и коротко бросила в динамик:

— Филипп, зайдите, пожалуйста.

Тяжёлая дверь палаты с грохотом распахнулась. В стерильную белизну женского царства уверенным шагом вошёл мужчина. Высокий, ироничный детектив Филипп в своём помятом сером пиджаке, пахнущий дешёвым табаком, уличным дождём и бензином. Он окинул меня насмешливым взглядом, свесил ногу на ногу, присев на край медицинского стола, и полез в карман за зажигалкой.

Мир внутри моей головы лопнул с сухим стеклянным треском. Весь этот выдуманный бункер, где «вымерли мужчины», разлетелся в пыль от одного присутствия этого живого, прокуренного мужика. Вымышленный фарс разбился о реальный серый пиджак. Меня накрыла глухая, удушающая истерика. Я закричал, теряя рассудок, заметался по стулу, пытаясь руками разогнать этот проклятый туман лжи.

— Успокойте его, быстро! — скомандовала Саба.

Вспышка боли в плече — холодная сталь шприца мгновенно пустила по венам тяжёлую, спасительную волну транквилизатора. Белый свет палаты начал стремительно гаснуть, утягивая меня на самое дно глубокого, бездонного сна.

Был прекрасный весенний день. Природа вокруг благоухала. Я шёл по изумрудному парку, боясь ступить на свежую зелёную траву — так отчаянно не хотелось её топтать. Наклоняясь, я сорвал пару-тройку нежных букетиков ландышей. Поднял голову и обомлел.

Передо мной стояла Кони. Та самая платиновая блондинка.

Мы молча зашли в какой-то просторный, залитый солнцем дом, где на столе в изобилии стояли изысканные яства и дорогое вино. Я разлил вино по бокалам, мы выпили до дна и, не говоря ни слова, поднялись на второй этаж. Прыгнули в огромную кровать. Я совершенно не сдерживал бушующих эмоций. Во время оргазма я кричал неистово, сокрушительно.

Я открыл глаза — но Кони исчезла. Вместо неё в смятой постели лежала холодная, строгая доктор Ламия Рено из сектора «Архео». Её стеклянный, немигающий взгляд изучал меня как древнее ископаемое.

В этот миг Ежи всё вспомнил. И от этого осознания внутри стало по-настоящему жутко.

Глава 9

Ежи открыл глаза. Мертвенный свет бункера исчез. Вокруг стоял мягкий, привычный полумрак его собственной спальни. Пахло домашней едой, мазями и сыростью завязавшегося за окном дождя. Рядом с кроватью, уставшая, с покрасневшими от слез глазами, сидела Ядвига. Настоящая. Его Ядвига.

Туман амнезии и безумных кинодекораций наконец-то рассеялся, оставив после себя лишь жгучее, выворачивающее душу чувство вины.

Он медленно протянул к ней руку, нащупал её холодные, дрожащие пальцы и хрипло, едва слышно произнёс:

— Ядвига... Прости меня. Пожалуйста, прости. Я виноват перед тобой. Я изменил тебе... Там, в будущем, когда сбежал из этого проклятого бункера. Изменил с доктором Ламией Рено из «Архео».

Ядвига замерла, её рука резко вздрогнула в его ладони. В полумраке комнаты повисла звенящая, невыносимо тяжёлая тишина. Она смотрела на него — бледного, с перевязанными рёбрами, которые он сломал на вполне реальных озёрах. Он лежал перед ней и искренне плакал, вымаливая прощение за измену с вымышленной женщиной из фантастического кино, пока его рассудок медленно превращался в пепел. И эта мнимая измена была страшнее любой настоящей. Круг Вечного возвращения замкнулся с глухим, зловещим щелчком.

Сквозь этот морок, сквозь шелест дождя за окном и тяжёлое, прерывистое дыхание Ежи, с улицы — то ли из динамика проехавшей машины, то ли из открытого окна соседнего бара — донёсся резкий, рваный, гипнотический неоновый ритм. Из темноты пробился летящий, сильный голос Daria Zawiałow. Композиция «Kaonashi» пульсировала в сыром воздухе, уносясь куда-то вперёд, в темноту ночных переулков, где безликие тени продолжали свой бесконечный бег, заметая следы на мокрой брусчатке.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ИСТОРИИ ПЕРВOЙ ЧАСТИ

ИСТОРИЯ ЧЕТВЁРТАЯ. КОРОЧЕ — МОИ НОЧИ КРУЧЕ ВАШИХ ДНЕЙ

«Я снимаю фильмы о людях, которые кричат, потому что их души разрываются от невозможности высказать свою любовь на человеческом языке. Когда слова теряют смысл, им на смену приходит ритмичное безумие».

(Анджей Жулавский, из парижских интервью перед премьерой)

Глава 10

Город провожал меня привычным, липким утренним маревом, которое тяжёлым слоем лежало на мостовых, превращая прохожих в безликие блуждающие тени. Этот туман пробирался под куртку, пах мокрой известью и остывающим чаем. На кухне Ядвига молча стягивала с плиты кофейник. Каждое её движение было подчёркнуто резким, а в комнате повисла застарелая, глухая тревога.

— Сегодня куда? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сегодня на залив.

— Там ты ещё не был ни разу.

— Ни разу. Там будет международная команда.

— Хорошо хоть не один. И смотри, там ничего не подцепи, и не сломай ничего.

— Ядвига, ну что ты всё время думаешь о плохом? Давай думать о хорошем. Это последняя командировка перед отпуском. Потом мы с тобой придумаем, куда нам съездить отдохнуть...

— Опять передают по радио: туман будет. Так что будь осторожен.

— Есть, командир, буду осторожен.

— А поцелуй на дорогу?

— Ах, да...

— Только без вольностей! Я сказала — без вольностей. Беги, опоздаешь...

Я шагнул к ней, но мир внутри моей головы вдруг дал глубокую, пугающую трещину. Время завязалось узлом. Я посмотрел на Ядвигу и хрипло произнёс:

— Доброе утро, любимый.

— Доброе утро, любимая, — ответила она с лёгким недоумением. — Сегодня куда? Озёра?

— Сегодня спасать мир.

— Конечно же. Спасать мир — это главное.

— Не понимаю твоей иронии, Ядвига.

— Да нет никакой иронии, Ежи. Я понимаю всю важность твоей миссии.

— Правда понимаешь? Ты не смеёшься надо мной?

— Да нет, что ты. Я это вижу отчётливо — твоё пылкое сердце.

— А мне приснилось, что ты меня бросила. Как будто бы сказала, что больше не можешь выдерживать моего напора, моего альтруизма. Якобы я своим поведением бросаю тень на наш с тобой союз. Если меня всё больше и больше боготворят, то тебя за глаза как только не ругают... Мне реально страшно за тебя, Ежи. С тобой явно что-то происходит. Может быть, мы позвоним в больницу?

Я судорожно выдохнул. Ярость и паника затопили сознание.

— Я предвидел эту ситуацию! Мне об этом во сне сказал я сам — предупреждал, что будет именно такая реакция. И поэтому я заранее подстраховался. Ты не сможешь позвонить! Потому что я уничтожил все телефоны и разбил их вдребезги! Потому что телефон — это зло. В этом ты скоро убедишься... Ещё я изобрёл формулу жизни. Необходимо рифмовать мир, научиться видеть его глазами поэзии. Только тогда можно выжить, especially сейчас, в это последнее время. Ты веришь мне? Я сам до конца не верил. Теперь вот несколько композиций, чтобы ты могла убедиться сама, что я прав. Я ухожу, Ядвига, жди меня здесь. Скоро я познакомлю тебя с твоей коллегой, потому что у меня теперь будет ещё одна жена. Неплохо, да? Я устроился!

Я выскочил во двор, тяжело дыша. Сознание окончательно поплыло, превращая реальность в рваный киномонтаж. Я во весь дух помчался на холм к вертолётной площадке, где сквозь белое молоко тумана тускло поблёскивали лопасти. Ведомый абсолютным безумием, я бросился к кабине, пытаясь угнать вертолёт. Бортмеханик мёртвой хваткой вцепился в моё плечо. Завязалась дикая, грязная драка: мы катались по бетонному настилу, обдирая локти, тяжело хрипя и захлёбываясь сырым воздухом. Нас растащила полиция. Меня заволокли в участок, но после долгих препирательств и проверки документов почему-то отпустили обратно в туман.