На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка.1914–1917

Уже с началом сентября к нам стали поступать сведения о лихорадочной подготовке турок к войне. Они усилили пограничные части особыми пограничными батальонами, увеличили число постов вдоль границы и провели целый ряд инженерных работ по укреплению местности. Агентурная разведка точно указывала на начавшуюся группировку трех корпусов в районе крепости Эрзерума. Ввиду этого с нашей стороны также были приняты соответствующие меры.

В Сарыкамыш был вытребован 2-й дивизион 39-й артиллерийской бригады, а кроме того, в окрестностях его сосредоточилось три полка 1-й Кавказской казачьей дивизии. Всего вместе с пехотой было 8 батальонов и 18 сотен при 36 орудиях.

Эта группа войск получила название головного отряда 1-го Кавказского армейского корпуса, на который возлагалась задача прикрыть Саганлуг для сосредоточения на нем всего корпуса.

Если местное население в приграничных наших районах не делало против нас никаких вооруженных выступлений, то все же граница не считалась спокойной. Дело в том, что границу стали часто переходить с целью грабежей вооруженные курдские шайки. Эти шайки были не что иное, как отряды курдской конницы, называемые Гамийскими, под руководством турецких офицеров.

Тогда для оказания помощи нашей пограничной страже был выслан в район Кара-ургана, у самой границы, отряд (четыре роты, одна сотня[12] при двух горных орудиях). Помимо несения сторожевой службы части этого отряда имели не раз столкновения с курдами.

Для непосредственного же охранения всего головного отряда высылался в сторону границы к станице Соганлугской один батальон при четырех пулеметах и четырех орудиях.

Подобная обстановка и расположение частей головного отряда оставались без существенных изменений до 16 октября (старый стиль). В этот день к вечеру нам стало известно, что турецкий флот обстрелял наши черноморские порты. Конечно, этим действием турками был брошен нам вызов к войне. Частям приказано быть настороже и в полной боевой готовности. В ночь на 20 октября частям был прочитан приказ о вступлении России в войну с Турцией.[13]

Лично я, в качестве начальника пулеметной команды,[14] находился в Кара-ургане при 2-м батальоне.

Помню, как вечером 19 октября, около 10 часов вернувшись после проверки постов к себе на квартиру, я был вызван к начальнику отряда полковнику Трескину.[15]

Когда я явился к нему вместе с командирами 5-й и 6-й рот (капитаны Кониев и Целярицкий), то нам была прочитана телефонограмма начальника головного отряда генерал-лейтенанта Баратова[16] о начале военных действий. Ввиду непосредственной близости противника полковник Трескин приказал ротам при соблюдении полной осторожности сняться с постов, свернуться и на основании приказа двинуться к станции[17] Соганлугской для соединения с частями, выступившими из Сарыкамыша. Когда роты и пулеметы готовы были уже к выступлению, нам было приказано, в отмену первых распоряжений, остаться на месте, выждать подхода 7-й и 8-й рот и двух горных орудий 20-й артиллерийской бригады и с рассветом атаковать Кетак, после чего повести наступление на Зивинские высоты, расположенные к западу от села в 7–8 верстах. К сожалению, ожидаемые роты, боясь выдать свое движение по шоссе (последнее местами проходило непосредственно у границы), пошли окольными путями и сильно запоздали. Атаку пришлось отложить часа на полтора позже. Расположив роты западнее села Кара-урган и дав инструкции артиллерии, полковник Трескин дал знак о начале атаки.

Раздался первый боевой выстрел, глухим эхом отозвавшись по ущелью. Вслед за этим стали выходить цепи из-за холмов. Опешившие турецкие часовые бросились бежать. Роты ворвались в село, захватив расположившуюся там роту врасплох. Дело в каких-нибудь 20 минут было кончено. Случайно выскочившие аскеры (турецкие солдаты) пытались было за мостом оказать сопротивление, но они были тотчас сметены пулеметным огнем. Потерь с нашей стороны не было. Не замедли мы наш удар, нам бы пришлось труднее, так как турки умеют упорно и хорошо обороняться.

Первой жертвой нашего огня был сам командир турецкой роты, молодой офицер, часто бывавший у нас в качестве гостя и не раз приглашавший нас к себе. Противник, но его смерть во многих из нас вызвала сожаление. Проходя мост, я среди убитых солдат увидел несколько трупов местных жителей и даже между ними одну женщину. Это были жертвы пулеметного огня, открытого мною, – печальное, но неизбежное явление на войне в борьбе за населенные пункты.

После взятия Кетака отряд, к которому присоединились две роты пограничников (снятых с постов и свернутых в роты) и сотня казаков (княжения Уманского полка), двинулся в направлении к Зивинским высотам. По имевшимся сведениям, Зивинские высоты занимались тремя ротами противника.

Зивинские позиции хорошо были знакомы нашей армии по прошлым войнам. Упираясь флангами в малопроходимые (скалистые и крутые) овраги, они с фронта представляли собой ряд прекрасных оборонительных линий. Конечно, при нашем наступлении, ввиду близости их к нашей границе, турки не могли использовать эти отличные позиции в должной степени.

Часам к одиннадцати отряд поднялся на перевал. Перед нами в 4–5 верстах лежали Зивинские высоты, занятые противником. Их окопы тянулись приблизительно версты на две, начиная от горы Хорум-Даг (Турецкая) до горы Кавах-Тапа. Обе высоты, упираясь в глубокие овраги, обеспечивали фланги позиции от обходов. Развернувшись в боевой порядок, отряд перешел в наступление.

Спустя полчаса мы вступили в сферу огня. Появились раненые. Пройдя с версту, фланговые дозоры правофланговой роты (6-й) были обстреляны на расстоянии около тысячи шагов почти в тыл. Заметив это, командир казачьей сотни, следовавший уступом за 6-й ротой, развернул сотню вправо и огнем отогнал небольшую партию противника. Когда же сотня для полной безопасности нашего правого фланга продвинулась еще немного вперед, то она была встречена сильным огнем. Все высоты перед сотней были заняты, как впоследствии выяснилось, курдами. Не имея возможности по условиям местности атаковать их в конном строю, сотня ограничилась лишь перестрелкой. Эта неожиданно создавшаяся обстановка отразилась на движении нашего отряда. Роты принуждены были остановиться и ждать, пока правый их фланг не будет обеспечен. Тогда полковник Трескин приказал резервной роте (8-й) с двумя пулеметами двинуться на участок казаков и как можно скорее отогнать курдов. Подойдя к нужному месту, рота перешла в наступление и за полчаса выбила противника. Только после этого представилась возможность двигаться дальше. В четвертом часу цепи были в 700–800 шагах от неприятельских окопов. Встретив сильным огнем перешедшие в атаку роты, полковник, не приняв штыкового удара, обратился в бегство. Вследствие наступивших сумерек, противник нами не преследовался. Потери наши были два офицера (убит капитан Целярицкий) и 53 нижних чина (11 человек убитых).

К 6 часам вечера к месту боя подошел весь полк, который заночевал на высоте Кавах-Тапа, выставив охранение у села Хорум, в направлении Занзаха.

21 октября вечером полк двинулся в Занзах и, пройдя его, к рассвету 22-го занял позиции западнее села Ардос, войдя при этом налево в связь с бакинцами, а вправо с 80-м Кабардинским (20-й дивизии) полком. К 23 октября вся 39-я дивизия (153, 154, 155 и 156-й полки) занимала так называемые Ардоские позиции от левого берега Аракса до Саномерского оврага в следующем порядке. На правом фланге кубинцы[18] (селение Ардос), в центре бакинцы, на левом до Аракса елизаветпольцы. В резерве стояли дербентцы[19] у селения Занзах, где находился также штаб дивизии. Полкам было приказано окопаться, оборудовать позиции и ждать противника.

Сведения о полку сообщались нам весьма разноречивые. Так, к вечеру 22 октября нам сообщили о движении в сторону нас двух полков неприятельской пехоты с артиллерией, а 23-го пополудни это было опровергнуто.

К вечеру 23 октября был получен приказ с рассветом частям дивизии выступить в поход на Кепри-кей, причем в сведениях о противнике указывалось на полное отсутствие такового, за исключением мелких его партий.

С рассветом полки снялись с позиции и двинулись тремя колоннами на Кепри-кей. К сожалению, я не могу припомнить в точности порядок движения колонн. Помнится то, что Кубинский полк шел в средней колонне, держа связь влево с бакинцами. Около 12 часов полк встал на большой привал у одной небольшой деревни, где вновь было сообщено нам, что противника в районе Кепри-кея нет и что малые части его под давлением нашей конной разведки отошли за Кеприкейский мост. После первого часа полк продолжал движение со всеми мерами охранения. Около 3 часов влево от нас послышалась стрельба, вначале ружейная, затем пулеметная и орудийная. Это бакинцы, следующие от нас влево и уступом вперед, ввязались в бой. Огонь увеличивался и, судя по стрельбе, можно было определить, что дело идет не о мелких частях противника.

Полк перестроился в резервный порядок и остановился в лощине. Недалеко от нас влево стоял штаб дивизии, а еще левее его 5-я батарея (подполковника Захаревича), готовая к бою. Минут через двадцать нам стало известно, что все Кеприкейские высоты заняты противником, и вслед за этим из штаба дивизии прибыло приказание полку перейти в наступление на участке 2–2,5 верст. Развернувшись в боевой порядок, полк двинулся вперед. Я, выделив четыре пулемета в боевую линию, с остальными (четырьмя) пулеметами двигался в резерве. Пройдя с версту, полк попал в сферу артиллерийского огня.

Припоминаю первые переживания под шрапнельными разрывами. Снаряды ложились то слишком высоко, то низко, давая большой процент клевков. Меня даже удивило, когда один снаряд, по всей вероятности граната, взорвавшись под колесами двуколки[20] с патронами, опрокинул ее вместе с лошадью и возницей, не причинив им никакого вреда, кроме легких ушибов. Молчавшие до того люди[21] повеселели, разболтались и даже начали острить.

Но вдруг я услышал за собой оглушительный взрыв. Обернувшись инстинктивно назад, я увидел шагах в 75–100 несколько упавших солдат и бегущих к ним санитаров.

Через несколько секунд опять такой же взрыв, за ним другой – и опять жертвы. Шедший в стороне от меня штабс-капитан Орлов (Тифлисского гренадерского полка, прикомандированного к нам в качестве переводчика) почему-то присел и стал о чем-то кричать. Подбежав к нему, я не мог понять его невнятных слов и, не имея времени, оставил его на попечение санитара. Только впоследствии я узнал, что этот бедный офицер был контужен в голову и лишился рассудка.[22]

Подобные капризы артиллерийского огня приходилось наблюдать и в дальнейшем, когда из сотни безобидных разрывов два или три наносили большой урон. Однако бой разгорался, цепи, попав под ружейный огонь, завязали перестрелку. Сильно пересеченная местность препятствовала быстроте движения и нарушала связь. Особенно трудно пришлось пулеметчикам – им было тяжело маневрировать и поспевать с тяжелыми станковыми пулеметами за бегущими цепями. Перевозку на катках, цилиндры и лямки – все пришлось бросить и забыть навсегда. Единственный способ, которым нам пришлось воспользоваться, – это переносной пулемет в расставленном виде. Непрактичность для горной войны устройства материальной части пулеметных команд не замедлила сказаться на боевой практике. С наступлением сумерек огонь прекратился, за исключением левого фланга. Полк остановился шагах в 1500–2000 от противника.

Отдав некоторые распоряжения своему фельдфебелю, я отправился к штабу полка. Командир полка диктовал донесение в штаб дивизии. Он указывал, что ввиду наступивших сумерек, отсутствия какой-либо связи по фронту и в глубину он не решился с места атаковать противника и считал возможным это сделать через несколько часов.

По-видимому, опасаясь за свой левый участок, командир полка приказал мне отправиться на левый фланг полка, где, установив по возможности связь с соседним полком, я должен был применить пулеметы сообразно обстановке. Затем, указав при свете потайного фонаря по карте приблизительное положение фланговой роты (номер роты не помню), пожелал мне это сделать возможно скорее, но с осторожностью – ввиду близости полка. Когда я выступил с командой, было уже совсем темно.

Я двигался без дороги, как говорится, напрямки, и, по моим предположениям, должен был минут за сорок быть на месте. Пройдя, как мне казалось, должное расстояние, я остановился, выслав вперед и в стороны дозоры, чтобы найти искомую роту. Через некоторое время люди вернулись ни с чем. Думая, что слишком свернул в сторону, я переменил свое направление под прямым углом. Однако, пройдя вперед приблизительно с версту, я опять не нашел перед собой никого. У меня возникли предположения, что я нахожусь или в прорыве между своими, или же впереди прорыва непосредственно перед противником.

Кругом темнота, ни огонька, ни выстрела, и только отдаленный огонь на левом фланге бакинцев давал некоторую возможность ориентировки. Не желая подвергнуться неожиданному огню противника, а может быть, и своих, и боясь окончательно переутомить людей и лошадей, я решил остановиться и ждать рассвета.

Трудно мне сейчас передать то убийственное настроение, которое я испытывал в ту ночь, Мне кажется, что таких тяжелых переживаний у меня не было за всю войну. Полная неизвестность, сознание невыполненного приказания – все это меня беспокоило, но в то же время требовалось и какое-то решение.

Выслав дозоры вперед для охраны, я послал в то же время двух верховых в тыл, чтобы найти какую-нибудь дорогу, и тогда по ней рассчитывал хотя приблизительно узнать свое местоположение. Прошел час с лишним томительного ожидания. Наконец послышался конский топот. Прибывшие сообщили, что дорога находится внизу в верстах двух и что по ней прошли два батальона елизаветпольцев куда-то влево, кажется, к бакинцам. Про полк слышали, что он куда-то пошел, но куда именно, они узнать не могли. Тогда я решил спуститься с командой на дорогу, где мог быть скорее в курсе всех событий. Выйдя на дорогу, я вскоре встретил людей своего полка. Насколько мне помнится, они были посланы из штаба полка, или в штаб дивизии, или в соседний полк. От них я узнал, что турки оставили позиции, и наши продвинулись вперед.

С началом рассвета я вновь отправился к указанному мне еще вечером участку, но на пути встретил ординарца с приказанием немедленно следовать в штаб полка. Прибыв в штаб полка около 7 часов, я только там мог узнать суть всей обстановки и о тех переменах, которые произошли за истекшую ночь. Противник, оказавший сопротивление на участке Кубинского полка, в ночь на 25 октября очистил позиции, то же самое проделал он на участке против нашего правого фланга. На участке бакинцев противник до рассвета оказывал упорное сопротивление, и только утром бакинцам при содействии двух батальонов елизаветпольцев удалось их отбросить и занять селение Кепри-кей.

Таким образом, к утру 25 октября все Кеприкейские высоты были в наших руках. Что же касается моих ночных блужданий, то они мне наутро стали совсем ясными. Оказалось, что мое движение к назначенному мне месту было правильным, но, выйдя немного в сторону от левофланговой роты Кубинского полка, я вошел в большой прорыв, создавшийся еще с сумерек между частями. Высланные дозоры не могли установить связи, так как полк продвинулся вперед на 1500–2000 шагов.

Ночным боем у Кепри-кея не решилась участь всей операции. Это был лишь пролог к событиям, которые не замедлили выразиться. В глубоком маневрировании с обеих сторон и в упорных боях противник, оставив так легко Кеприкейские высоты, сделал это лишь из чисто тактических соображений. В сведениях о нем ясно указывалось о наличии 11-го корпуса в районе Гасан-Калы, и не было сомнений, что эти силы предпримут тот или иной маневр.

С другой стороны, нам, для конечного закрепления за собой взятых высот, необходимо было овладеть так называемыми Падыжванскими высотами (название дано им было по названию развалин бывшего армянского монастыря). Эти высоты находились перед фронтом среднего и правофлангового участков полка приблизительно в 7–8 верстах. Прикрывая собою Гасан-Калу, Падыжванские высоты своим выдвинутым положением к нам ставили наши позиции в невыгодные условия: с них противнику легко было обрушиться на наш центр и на правый фланг для занятия последних. С рассветом на 25 октября были высланы один батальон кубинцев (2-й) и два батальона елизаветпольцев при двух горных орудиях 20-й артиллерийской бригады под общей командой полковника Трескина.

В девятом часу мы услышали сильную стрельбу в направлении Падыжванских высот, что означало переход отряда полковника Трескина в наступление. Около 10 часов было получено донесение, где полковник Трескин сообщал, что он, войдя в соприкосновение с противником, сбил его охранение, но дальше, ввиду превосходства над ним сил, продвинуться не мог. Указывая на недостаточность артиллерии, полковник Трескин просил о немедленной поддержке его. Минут через десять последовало приказание командира полка выступить в распоряжение полковника Трескина 3-му батальону вместе с четырьмя пулеметами, с которыми последовал и я. Подобное же приказание было дано одному из батальонов Кабардинского полка.

В одиннадцатом часу мы двинулись. Пройдя версты четыре, когда мешавший нам туман стал рассеиваться, мы ясно увидели перед собой Падыжванские высоты. У подножия их часто появлялись дымки от разрывов – очевидно, там находились наши. По пути все время попадались партии раненых, от которых ничего определенного нельзя было узнать. Пройдя с полверсты дальше, мы вышли в довольно широкую долину. Посередине ее вился ручеек, и при пересечении его дорогой (тропой) стояла мельница. Тут опять встретилась нам группа людей. Между ними были и раненые, и обозные, и пришедшие за водой. Из их сведений можно было заключить, что отряд находится в тяжелых условиях. Отбив наше наступление, полковник сам перешел в контрудар, и хотя был задержан, но с трудом и с потерями. Пройдя долину, мы стали взбираться на позицию. Уже стали посвистывать пули и хлопать шрапнели. Было около часа дня, когда мы явились к полковнику Трескину. Последний, изложив нам обстановку, указал на невыгодность занимаемой позиции. Он считал необходимым перейти в наступление, рассчитывая этим улучшить положение отряда. Однако решение отложил до рассвета на 26 октября. Это он сделал по многим причинам, и главным образом из-за отсутствия кабардинцев[23] (последние подошли позже часа, через полтора после нас).

Часам к четырем я со своими унтер-офицерами поднялся наверх к стрелковой линии (3-й батальон), с целью ознакомления с местностью, и здесь воочию убедился, в какой тяжелой обстановке находился отряд. Цепи левофлангового участка располагались на краю каменистого оврага, на противоположной стороне которого был противник. Последний командовал над нами саженей[24] на тридцать и, будучи сам невидим, не выпускал из своих глаз ни одного нашего движения. Единственно, что спасало людей, – это большие камни. Они были до некоторой степени укрытием, но в то же время и причиной рикошетных ранений.

Участок елизаветпольцев (средний) был несколько выше, но в общем обладал теми же недостатками. Что же касалось правофлангового участка (кабардинцы), то его мне не пришлось увидеть. Поднявшись на артиллерийский наблюдательный пункт, я увидел часть высот, расположенных впереди линий полка. Они были почти все изрыты окопами и представляли собой несколько оборонительных линий. Но все-таки главным превосходством противника над нами была его большая артиллерия. Он имел в распоряжении несколько батарей против двух наших горных пушек. Ко всем указанным недостаткам нашего положения нужно было приписать выдвинутость отряда вперед, чем, несомненно, мог воспользоваться противник.

Столь невыгодное положение требовало решения или двигаться вперед, или же отойти назад, но только не оставаться в этом заколдованном месте.

К вечеру огонь стих. Были спущены вниз (в овраг) дозоры, и люди стали приводить себя в порядок, готовясь к следующему, может быть, еще более тяжелому дню. Бесспорно, в них замечалась под влиянием всего пережитого усталость, но о слабости духа не могло быть и речи. Наоборот, в них чувствовалась какая-то вера в успех, хотя обстановка не давала на это данных.

– Пушек мало, да и с табачком слабо, – вот были единственные их претензии.

Под прикрытием ночи была произведена перегруппировка, поднесены патроны и пища, убитые вынесены из линии.

Пробовали окопаться, но дело продвигалось слабо, ввиду каменистого грунта. Лопата только стучала, а кирка отскакивала от камня, давая искру.

Около 12 часов ночи я был вызван к полковнику Трескину. Не помню, каковы были сведения о полке, но в сведениях о наших войсках полковник указал на движение двух полков 20-й дивизии (77-й Тенгинский и 78-й Навагинский полки) по Ольтинскому направлению в обход Гасан-Калы и, следовательно, Падыжвана. Для совместных действий полковник приказал с рассвета перейти в наступление. Дав каждому из присутствующих офицеров инструкцию, полковник приказал мне поддержать пулеметным огнем движение цепей.

Еще задолго до рассвета все были на ногах. С одной стороны – готовились к атаке, с другой – опасение, что противник сможет сам предупредить нас.

Лишь только едва стали выявляться контуры местности, как где-то вдали у противника появилось несколько вспышек, а затем услышали мы над головами характерный свист и разрывы. Спустя несколько минут мы были в пасти артиллерийского огня противника.

Спасаясь от смертельного роя шрапнельных пуль и осколков, люди залегали между камнями. Вдруг и с противоположной стороны оврага просвистела одна пуля, за ней другая, затарахтели пулеметы, и все, казалось, вокруг превратилось в сплошной хаос трескотни и гула. Казалось, что каждая частица воздуха была насыщена свинцом, сталью и смертью.

Передо мной кто-то вскочил, вскрикнул и упал без движения. Отстреливавшийся из-за камня стрелок, пораженный в голову, бессильно выпустил винтовку и как бы застыл на месте. Третий полз, беспомощно волоча ногу. Кто-то звал на помощь санитара.

Я огня не открывал, ожидая появления противника. Где-то вправо стрельба наша участилась, приняла нервный характер. Послышались крики, затем через несколько минут они стихли. Ружейный огонь почти прекратился, но шрапнель била с прежней настойчивостью.

Ясно было, что противник предупредил нас в наших намерениях и сам перешел в атаку. Оставаясь против кубинцев без движения,[25] он, развив сильный огонь, обрушился всеми силами на наш центр и правый фланг.

Воспользовавшись еще не совсем рассеявшимся туманом, противник на участке елизаветпольцев подошел вплотную, но после штыковой схватки был отброшен на свое исходное положение.

Кубинцы хотя на сей раз ограничились только огнем, но потери их были большие. Как весь день 25 октября, так и утром 26 октября они опять расстреливались противником с командующей над нами высоты. Как бы в отместку за неудачу, противник, казалось, еще сильнее развил огонь артиллерии.

Наши две горные пушки геройски оборонялись. Находясь немного ниже цепей на небольшой площадке у самой пропасти, они беспрестанно подскакивали, выбрасывая снаряды. Но что могли они поделать, когда артиллерия противника превосходила их во много раз.

Чтобы понаблюдать за полем противника, я поднялся на артиллерийский наблюдательный пункт, расположенный также невдалеке от нас. Признаюсь, удовольствие было не из приятных. Очевидно, противник, заметив пункт, все время держал его под огнем.

Ответив на мое приветствие, командир батареи полковник Роде пробормотал:

– Черти всегда найдут – уже третий раз меняю пункт, – и дальше спокойным голосом подавал команды через телефониста.

– Ваше высокоблагородие, нет связи, опять турок порвал, – проговорил телефонист.

– Старая история, беги поправь, да поживей, – сказал подполковник.[26] Через несколько минут связь восстановлена, и опять среди гула и треска разрывов то же спокойствие, те же команды.

«Фаталист или железные нервы, – подумал я, – но такие люди нужны войне».

Полковник Трескин, не имея возможности с рассветом осуществить свой план, решил атаковать противника около 10 часов. Заняв места, мы ждали его знака. Я установил пулеметы, применив их для стрельбы через головы своих. Дистанция еще раньше была измерена дальномером. Прислуга замерла у машин в ожидании моей команды.

По цепи пронеслось: «Встать, вперед». Поднявшиеся цепи стремглав бросились вниз, в овраг, я открыл огонь. Старые наводчики и вообще дисциплина команды сделали свое дело. Как бы прижатый к своим окопам пульной струей, противник мог лишь отвечать беспорядочным, и то не совсем частым огнем. Спустя минут десять наши цепи показались на противоположной стороне оврага. Ведя огонь до предела, чтобы не поражать своих, я прекратил его. Первой бросилась в штыки 11-я рота (капитан Замбржицкий[27]), а за ней другие.

Противник, не приняв удара, отошел на следующую линию. Подобный успех достигнут был и елизаветпольцами и кабардинцами, но, к сожалению, с большими потерями. Особенно тяжело пришлось кабардинцам, которые наступали по открытой местности под губительным огнем противника.