За рубежом и на Москве

XIX

Царский поезд далеко вытянулся, выезжая из Москвы. По улицам и у ворот толпилось много любопытных, смотревших на одетых в нарядные кафтаны разных цветов, с саблями у бедра, с пищалями в одной руке и с бердышами в другой, стрельцов. Они мерно шагали впереди, побрякивая своими патронными трубочками, висевшими на ремне через правое плечо. За ними ехали верхами боярские дети и придворные – дворцовые жильцы; у некоторых из них были на руках одетые в теплые попоночки ввиду зимнего времени соколы, другие вели собак на смычках.

За боярскими детьми и жильцами шли опять стрельцы, позади которых ехали в санях и кошевках ближние к царю люди, между которыми можно было видеть боярина Матвеева, Ордина-Нащокина, князя Черкасского и некоторых родственников царицы, Нарышкиных. Позади этих саней ехал запряженный шестеркой, обитый теплыми мехами возок царя, со стеклянными дверцами по бокам.

Не слишком далеко от возка шли сани с прислугой, царской кухней и несколько подвод с докторами и царской походной аптекой, с походной церковью и священнослужителями. Поезд замыкал многочисленный отряд конных стрельцов, рейтар и драгун.

Стоявшие любопытные кланялись в землю, когда проезжал мимо царский возок.

– Где же он, Ромашка-то? – нетерпеливо спросил бывший тоже в толпе Потемкин стоявшего рядом с ним дьяка Румянцева.

– А вот гляди влево! – ответил дьяк. – Видишь, вот едут попы, а позади попов двое дохтуров в черных шапках? Узнаешь?..

– Господи Христе! Да ведь это и впрямь Ромашка! – воскликнул удивленный Потемкин.

Когда они вернулись с царских проводов в дом Румянцева, дьяк сказал:

– Давай пошлем за подьячим Прокофьичем; они с Ромашкой-то приятели были.

– Спосылай, Семен.

Через час Прокофьич пришел к дьяку.

– Ну-ка, садись, Прокофьич, испей медку с нами да погуторим по душам. Вспомним, как за рубежом странствовали, – сказал Потемкин, наливая кубки.

– Выпить можно. Отчего не выпить? – ответил подьячий, присаживаясь к столу, уставленному медом и пивом.

– Вот ты себе там чрево нажил, а товарищ-то твой там кости сложил, – заметил как бы вскользь Потемкин.

– Это вы про Яглина Романа? Да, да… как же, потоп там, царство ему небесное, душе его вечный спокой.

– А видал ты этого нового заморского дохтура? – вдруг задал ему вопрос Потемкин.

– Это ты про Аглина-то? Как же, как же… видел. Зело на Романушку покойного похож, – уже заплетающимся языком ответил подьячий.

– А может статься, что это он и есть? – прямо задал ему вопрос Потемкин.

– Ну, уж и бухнул ты, боярин! С чего он заморским дохтуром сделается? Разве это дело православного человека? На это нехристи-немцы есть, в дохтура-то идти, а Романушка был русский, православный человек.

– Так не признаешь ты, Прокофьич, этого заморского дохтура за беглого из его царского величества посольства толмача Яглина Ромашку? – строгим тоном спросил воевода.

Как ни пьян был подьячий, но и он почувствовал в голосе Потемкина особые ноты. Он открыл глаза и, с удивлением взглянув на воеводу, воскликнул:

– Да что ты, Петр Иванович, точно допрос у себя на воеводстве чинишь? Чего доброго, и пристрастие прикажешь надо мною чинить.

– А ты не виляй, приказная душа! – прежним тоном сказал воевода. – Похож, по-твоему, этот заморский дохтур на Яглина Ромашку али нет? Ответствуй!

– Точно что похож, да только…

– Больше ничего не нужно.

– Да к чему тебе все это, Петр Иванович?

– А к тому, что хочу извет сделать на этого дохтура, что он есть беглый толмач из царского посольства. Давай, Семен, бумагу и перо.

Даже Румянцев ахнул при этом и от неожиданности присел. А у бедного Прокофьича и язык отнялся.

– Послушай, государь, – сказал, оправившись, дьяк. – Смотри не обманись: ты ведь знаешь, что доносчику первый кнут. Не вышло бы того, что в застенке вместо этого заморского дохтура шкуру-то палить вениками да суставы выворачивать тебе будут? Не посмотрят, что ты – воевода, а за ложный извет дюже поплатиться придется.

– Помолчи, Семен, – оборвал его воевода. – Я знаю, что делаю, но обиды я не прощу – или сам пропаду, или обидчика загублю.

Часа через два был готов извет, обвинявший доктора Романа Аглина в том, что он не кто иной, как самозванец и беглый толмач царского посольства Роман Яглин, самовольно покинувший службу. А что извет этот верен, в том есть свидетели: Посольского приказа дьяк Румянцев и подьячий Неелов.

XX

«Вот так дело! – подумал Прокофьич, выйдя на следующий день утром на улицу из дома Румянцева, где он, свалившись вчера пьяным под лавку, заночевал. – Попал-таки я в кашу! Ведь Петр Иванович шутить не любит – и извет подаст, как бог свят подаст! Ахти мне, бедному! И потащат раба Божьего, подьячего Прокофьича, в приказ и велят сказать: он или не он? А я откуда знаю: он ли это или не он? Ведь я и сам вклепался в него, думал, что Ромашка. А он выпятил на меня свои буркалы и ни слова. Разберись тут! А коли не скажешь, он ли это или не он, так тебя, раба Божьего, растянут на полу ребята ловкие да таких-то тебе всыплют, что и отца родного за Ромашку признаешь. Да… Там шутить не любят. Ну, однако, все это хорошо, – немного погодя подумал он, – мне-то здорово влетит, а Роману-то, коли и на самом деле он им окажется, еще боле. А если этот заморский дохтур и не Ромашка Яглин, то ему немало волокиты придется испытать. Поди, проклянет он тот день и час, когда вздумал ехать из-за рубежа на царскую службу, коли попробует застеночного угощения. А сем-ка я вот что сделаю: добегу-ка до Немецкой слободы и предупрежу этого немчина на всякий случай. А там пусть он сам выворачивается, как хочет», – и, подобрав в руки полы своего длинного приказного кафтана, Прокофьич быстро пошел к Немецкой слободе.

Дойдя до околицы, он вдруг упал на землю и стал кричать:

– Ой, батюшки! Ой, матушки! Смертушка моя приходит! Ой, кто в Бога верует, помогите! Лекаря бы мне какого… дохтура. Ой, умираю!

При этом он хватался руками за бока и за живот.

Вскоре около Прокофьича собралась целая толпа ребятишек-немчиков, с удивлением смотревших на этого толстопузого русского, валявшегося на земле и причитавшего благим матом. Затем к ребятишкам присоединились взрослые и тоже с удивлением смотрели на подьячего.

– Смерть, видно, моя приходит! К дохтуру бы меня. Говорит из вас кто-нибудь по-нашему-то? – обратился Прокофьич к толпе.

– Я говорю, – ответил какой-то немец-ремесленник.

– Умираю, видишь, родной, я. Объелся, знать, чего-нибудь. Здесь у вас живет дохтур Роман Аглин. Нельзя ли меня к нему провести будет?

– Доктор Аглин живет в доме доктора Коллинса, – ответил тот же немец. – Я вас могу проводить.

– Проводи, родимый, проводи. Сделай милость, потрудись! Век не забуду твоей услуги! – произнес Прокофьич и, по-прежнему охая, поднялся с земли, а затем пошел с немцем по направлению к дому Коллинса.

Следовавшая за ним толпа мало-помалу рассеялась.

– Это дом доктора Коллинса, – сказал наконец немец, указывая на чистенький, как и все в Немецкой слободе, домишко доктора Коллинса, крытый черепицей.

– Ну, вот и спасибо тебе. А дальше ты не трудись: я и сам до него доберусь.

Немец ушел, и подьячий вошел в чисто подметенный и посыпанный песком двор.

– Что вам нужно? – встретила его вопросом на немецком языке какая-то толстая немка, стоявшая на крыльце.

Подьячий догадался по тону вопроса, чего от него хотят, и ответил:

– Дохтура бы мне надо… дохтура Аглина. Его повидать.

– Доктора нет дома.

– Нету? Ах ты, напасть! А мне его надобно было бы по важному делу. А скоро он будет?

– Он поехал с царем, – ответила немка.

Подьячий ударил себя по лбу.

«Вот толстопузый дурак, – выругал он самого себя. – Ведь говорил только что об этом Петр Иванович, а у меня из ума об этом вон! Ну, теперь пропадет этот заморский дохтур: только вернется из царского похода, так его цап-царап!» – И вдруг он замер – он увидел в окне ту самую женщину, у которой был в Байоне по поручению Яглина.

– Что это, не наваждение ли? – вслух сказал он и стал протирать глаза.

В это время позади послышалось бряцание оружия. Он оглянулся и увидел входившую во двор кучку стрельцов с подьячим Разбойного приказа, державшим в руках бумагу.

– Дома женка дохтура Романа Аглина? – громко спросил пришедший немку.

– Да, да, да, – забормотала та неуверенно.

– А давай-ка ее сюда.

Испуганная немка скрылась в доме и тотчас вернулась со взволнованной Элеонорой.

– Ну, молодка, собирайся-ка да пойдем со мною в приказ, – сказал дьяк ничего не понимавшей Элеоноре. – На вас с мужем извет есть.

Пользуясь тем, что на него никто не обращает внимания, Прокофьич незаметно шмыгнул за ворота.

«Ну и дела! – говорил он сам с собой, быстро шагая по улицам Немецкой слободы. – Пропадет теперь Ромашка ни за понюх табака! Пропадет, как есть, со всеми потрохами и с гишпанкой своей».

Для него теперь более не составляло сомнения, что заморский доктор Роман Аглин и беглый толмач царского посольства Роман Яглин – одно и то же лицо.

XXI

Тишайший сильно разнемогся в дороге, возвращаясь назад в Москву из Троице-Сергиевой лавры. Пришлось остановиться в первом же селе и занять помещичий дом.

– Смерть, знать, приходит, Сергеич, – сказал государь Матвееву. – И голова стала дурная, и в бока что-то колет, и на душе скверно.

– Царь-батюшка, не говори так, – со слезами в голосе произнес Матвеев. – Без тебя царство пропадет.

– Не пропадет, Сергеич, – ответил Тишайший. – После меня сыновья остаются. Есть кому править.

– Да нельзя на них надеяться, – ответил Матвеев. – Феденька здоровьем слаб, Иванушка, сам ты знаешь, скорбен главою, а Петруша еще мал. Умрешь – править царством некому будет. Полечился бы ты, государь! Хочешь, я дохтуров позову?

– Не надо пока, Сергеич. Может статься, и так отлежусь.

Но отлежаться Тишайшему не пришлось: к вечеру ему стало хуже.

Тогда были приглашены перед царевы светлые очи Зоммер и Аглин. Они внимательно осмотрели государя, выслушали показания, как его, так и окружающих его, и стали совещаться между собою, причем долго не соглашались в диагнозе болезни. Когда последний был поставлен, то они оба отправились составлять лекарство.

Но оно помогло мало, и царю делалось хуже. Он совсем не вставал с постели и часто впадал в забытье. Зоммеру и Яглину пришлось учредить около царя дежурства.

Ночь. Яглин сидит на лавке за несколько комнат от царя перед столом, на котором стоят разные банки, склянки и тому подобное. Кругом царит глубокая тишина. Царь недавно спокойно опочил, и все окружающие его разошлись, утомленные, по своим местам. Яглину не спится. Разные думы бродят в его голове.

Ему припомнилось все прошлое, начиная с жизни на берегу Волги и смерти сестры, посольство за рубежом, «гишпанка», бегство из посольства, университеты и, наконец, приезд на родину под вымышленным именем обманным образом. Что будет дальше – он не мог знать. А вдруг да как откроется обман? Тогда плаха или, в лучшем случае, ссылка в Сибирь. А неотомщенная сестра? А любящая жена, которая последовала за ним на чужую, дальнюю, дикую сторону? Что же будет дальше?

Однако как легко устроилось его назначение на царскую службу! Вот он почти рядом с тем, от кого зависит его судьба, по слову которого у него может слететь с плеч голова или осуществиться то, к чему он стремится. Как найти дорогу к сердцу цареву? Как рассказать ему все, что у него имеется на душе? Яглин думал и не находил ответа.

Вдруг рядом, в соседней комнате, послышались беготня и чьи-то возгласы, и в ту же минуту в комнату вбежал дежуривший в опочивальне царя стольник, весь бледный.

– Дохтур Роман! – воскликнул он дрожавшим от волнения голосом. – Государь отходит.

Яглин вскочил на ноги.

– Что, что ты сказал? – переспросил рассеянно он, выведенный из своих дум.

– Государь отходит. Боярин Матвеев за тобой…

Не слушая его дальше, Яглин бросился к опочивальне царя. Там, около постели Тишайшего, толпились проснувшиеся и прибежавшие сюда Матвеев, Ордин-Нащокин, Черкасский и другие ближние к царю лица. Яглин протиснулся вперед.

На белоснежной постели лежал полуодетый царь с покрасневшим лицом, издававший по временам какие-то хриплые звуки. Правая рука была заброшена на грудь, а левая беспомощно свисала с постели.

Кругом тихо шептались между собою.

– Проснулся государь недавно, – сказал кто-то, – и, позвав к себе сказочника Акундиныча, заставил его рассказывать про святую гору Афон. А там как закатится и упал навзничь.

Вдруг раздался чей-то суровый голос:

– Прими, Господи, душу раба Твоего Алексия с миром и упокой его со святыми Твоими! – И вперед вышел духовник царя со Святыми Дарами. – Глухую исповедь надо сделать. Удалитесь все! – обратился он к окружающим. – Государь отходит.

– Рано еще, отец, хоронить государя, – энергичным голосом вдруг произнес Яглин. – Не умер еще он, батюшка.

Взглянув на царя, он сразу понял, что с ним, – при его полном, тучном телосложении случился просто прилив крови к голове, и, сказав свою фразу, он бросился вон из комнаты, а затем быстро вернулся, держа в руках хирургические инструменты.

Духовник неприязненно взглянул на Яглина и обратился к окружающим негодующим голосом:

– Не позволяйте, бояре, возмущать последние мгновения государя и осквернять его прикосновением еретика в ту пору, когда он готовится предстать пред Всевышним…

Все молчали и недоуменно переглядывались между собою, не зная, что делать.

Вдруг среди тишины раздался голос Матвеева:

– Дохтур Роман, делай скорее свое дело.

– Таз, – отрывисто приказал Яглин и заворотил рукав рубашки царя.

– Боярин Артамон Сергеевич, ты берешь все на себя? – обернувшись к нему, сурово спросил духовник.

– Беру, – твердо произнес Матвеев.

Тем временем Яглин вынул блестящий металлический скальпель и твердой рукой вонзил его острие в запястье царя. Кто-то позади ахнул, когда кровь струей хлынула из отверстия и стала падать в подставленный серебряный таз. Но затем кругом воцарилось молчание.

Побледневший Яглин пристально смотрел в лицо Тишайшего. Краска с лица царя начала спадать, и оно стало все более и более бледнеть. Наконец одно веко дрогнуло, и Яглин зажал пальцем артерию выше сделанной раны. Затем он приказал принести холодной воды и брызнуть в лицо царю. Через минуту последний открыл глаза и, устремив с минуту неподвижный взор в потолок, перевел его на стоявших у постели.

Вздох облегчения вырвался у всех.

– Что это я? – слабым голосом спросил царь, проводя правою рукою по лицу. – Никак, я без памяти был?

– Думали, что ты, государь, отходишь, – ответил Матвеев. – Испугались мы дюже. Вот дохтур Роман тебя спас.

– Не наказал еще Господь, молитвами святых угодников, меня смертью по грехам моим, – помолчав, сказал Тишайший. – Еще дает века.

Матвеев, находя присутствие многих людей в опочивальне царя совершенно излишним и утомительным для больного, тихонько шепнул им, чтобы они ушли, и комната через минуту опустела.

– А ты, Роман, пока побудь здесь, – тихо сказал он Яглину. – Может статься, понадобишься зачем.

– Боярин, я и так не могу пока оставить больного государя, – ответил Яглин. – Ему надобно дать еще укрепляющее питье, – и он вышел из комнаты, чтобы сделать последнее.

В дверях Роман Андреевич столкнулся со спешившим Зоммером. Увидев, что он уже опоздал и что его коллега уже сделал все, что надобно, немец с завистью посмотрел на счастливого товарища. Яглин рассказал ему про все, что случилось, и они пошли готовить лекарство для царя.

Через несколько минут в комнату вошел спальник царский с тем тазом, куда выпустил Яглин кровь Тишайшего.

– Дохтур Роман, – сказал он, – приказал боярин Матвеев ту руду царскую взвесить и в книгу занести, а потом, выкопав в саду ямку, руду закопать.

Яглин взвесил кровь, которой оказалось почти фунт, и затем ее при двух ближних царских боярах положили в вырытую в саду ямку, как то требовалось правилами царского дворца.

– Наградит вас теперь государь, коллега! – не без зависти произнес Зоммер. – За отворение крови царю здесь щедро награждают. Вон покойному государю отворяли кровь Венделинус Сибилист и Артемий Дий, и за это им пожаловал государь много хороших подарков.

Но Яглин мало думал об этих подарках, так как лучшей наградой для него было бы царское прощение.

Между тем все вышедшие из опочивальни царя толпились в соседних комнатах и обсуждали тихими голосами происшедшее, то, какой опасности подвергался Тишайший, которого чуть было не лишилось Московское государство. Разговор затем перешел на доктора Романа, благодаря находчивости и искусству которого государь опять возвратился к жизни.

В эту ночь Яглин вместе с Матвеевым не отлучались от постели уснувшего Тишайшего.

– На лад твое дело, Роман, идет, – сказал ему Матвеев. – Надо таким случаем пользоваться. Государь, наверное, про тебя вспомнит, а тогда не зевай.

XXII

Как Матвеев предсказал, так и сбылось. На другой день Тишайший, чувствуя себя еще слабым, не вставал с постели.

– Отдохну еще денек, а там и двинемся, – сказал он Матвееву. – А ты, Сергеич, придвинь-ка поближе столик да сыграем в шахматы.

Артамон Сергеевич тотчас исполнил приказание.

За шахматами, в середине игры, государь вдруг сказал:

– А кто, бишь, вчера мне жилу отворял? Сегодняшний дохтур, что мне питье приносил?

– Нет, государь, – ответил Матвеев, – сегодня у тебя был дохтур Зоммер, а жилу твою отворял дохтур Аглин.

– Это который же? Я что-то такого не знаю.

– Он еще недавно на твоей царской службе, государь, совсем еще молодой.

– О! И такой искусник?

– Знает свое дело хорошо, государь.

– Наградить его, Сергеич, надо. Составь там роспись подаркам и покажи мне. А где он теперь?

– Позволишь позвать его, государь? – спросил Матвеев.

– Ну, ин ладно, позови! Я его еще хорошо-то и не знаю в лицо.

Матвеев позвал спальника и приказал ему идти за Яглиным.

Через несколько минут последний стоял перед Тишайшим и бил ему челом.

– Совсем еще молоденек! – сказал царь, взглянув на него. – Где обучался, господин дохтур, своему искусству?

– В разных местах, государь: в Паризе-городе, Падуе, Болонье, – ответил Яглин, не спуская взоров с царя.

А у самого в это время сердце колотилось и мелькали думы:

«Вот оно!.. Одно мгновение – и все должно решиться. Либо прощение и милость, либо гнев и смерть».

И Яглину казалось в эту минуту, что вокруг него носятся какие-то тени, бесплотные, бесформенные, которые тесно окружают его, замыкают в плотное кольцо и не дают сосредоточиться на каком-либо решении. Он не сводил глаз с царя: мысли его путались и язык плохо повиновался.

– Изрядный дохтур будет из него, Сергеич, – обратился Тишайший к Матвееву. – Ловко он мне жилу-то отворил: и не больно ничего. В прошлый раз отворяли ее мне, да не так ловко: жила опосля болела и опух на том месте был. А теперь ничего, даже краски нет, – поглядел на свою руку царь. – Ну, что же, Сергеич, – затем обратился к Матвееву. – Чем же ты пожалуешь его? Какими подарками?

«Вот оно, начинается! – огненной полосой прошла в голове Яглина мысль. – Сейчас… сейчас…»

Ему показалось, что в эту минуту Матвеев по-особенному разительно посмотрел на него. Роман Андреевич вдруг почувствовал в голове туман, все перед его глазами закружилось, и он, не помня как, опустился на колени перед изумленным царем.

– Что ты? Что с тобой, дохтур Роман? – удивленно взглянув на него, сказал Тишайший.

– Милости, государь, прошу! Милости! – бессвязно ответил Яглин и ударился лбом о землю.

– Да что такое? – повторил вопрос Тишайший. – В толк что-то не возьму. Скажи толком, в чем дело?

– Обманул я тебя, государь… непростительно обманул… Казни, государь, раба своего…

Брови Тишайшего нахмурились, и он привстал на локте.

– Обма-анул? – протянул он. – Говори скорее чем!

– Не иностранный я человек, надежа-царь, а твой же подданный, беглый толмач из твоего посольства к французскому королю Роман Яглин.

Тишайший некоторое время, ничего не говоря, пристально смотрел в лицо Яглина. В комнате было тихо.