За рубежом и на Москве
- -
- 100%
- +
– Если вы хотите видеть губернатора, маркиза де Сэн-Пэ, то я, как ближний советник его, могу провести вас к нему.
– Чего лопочет там эта важная рожа? – тихо спросил Яглина подьячий.
Но молодой человек ответил на этот вопрос товарища нетерпеливым движением плеча.
Между тем горожанка успела рассказать всей толпе, что ее мужа будто бы пленили эти самые варварские разбойники, и бывший солдат авторитетно подтверждал, что действительно, эти люди и суть варварийцы.
– И лица-то у них самые разбойничьи, – заявил он, указывая кулаком на москвичей. – Особенно вон этот рыжий!
– Зачем они здесь, язычники? – раздались в толпе отдельные голоса.
– Приехали предлагать выкупить находящихся у них в плену христиан, – сразу выдумал бывший солдат.
– Убить их надо за это! – вдруг выкрикнула со злостью женщина. – Чтобы они не мучили христианского люда!
Толпа сначала опешила было от этого, но, будучи в достаточной степени возбуждена рассказами бывшего солдата о жестокостях варварийских пиратов, подхватила:
– Убить!.. Убить!..
В московитов вдруг полетели камни, комки сухой грязи и палки.
Русские, а вместе с ними достопочтенный Гонориус Одоратус и солдаты опешили от такого неожиданного нападения. Испуганный подьячий со страха схватился за длинное платье доктора и, присев на корточки, стал кричать, точно его резали.
Яглин не знал, что тут происходит, но, видя пред собою враждебные лица и не имея с собою никакого оружия, засучил рукава и стал ждать нападения.
В это время невдалеке послышался лошадиный топот, и из ближайшего проулка выехали рысью молодой человек в голубом кафтане, с длинной шпагой у бедра, висевшей на широкой перевязи, и в широкой шляпе с длинным пушистым пером и молодая смуглая дама. При виде происходящей пред ними сцены они остановились посмотреть, что тут делается. Затем молодой человек воскликнул:
– Клянусь архангелом Михаилом, да это – Гонориус Одоратус! Дядя будет доволен, если я освобожу его из рук этих негодяев!
Ударив каблуками в бока лошади, он поскакал на толпу. Спутница его, громко рассмеявшись, хлестнула свою лошадь и последовала за ним. Две лошади врезались в толпу – и последняя кинулась в разные стороны. Молодые люди, бывшие на лошадях, с хохотом бросились преследовать бегущих, и через несколько минут небольшая площадь перед заставой была пуста.
– Молодец наш офицер! – в восхищении воскликнул Баптист. – Хорошо отделал он этих негодяев! Да замолчишь ли ты, толстая собака? – прикрикнул он на подьячего, все еще голосившего во всю глотку.
Последний замолчал, открыл глаза и с удивлением стал смотреть кругом.
– Кто это? – спросил Яглин Баптиста, указывая на возвращавшегося шагом молодого человека, разогнавшего толпу.
– Наш офицер, – ответил тот, – племянник губернатора.
Когда офицер подъехал, Яглин мог рассмотреть красивое лицо с дерзко закрученными вверх, по тогдашней моде, усами и с такими же дерзкими глазами. Его спутница ничем не удивила Яглина.
«Гишпанка!» – сразу решил он, в долгое время пребывания посольства в Гишпании присмотревшийся к дочерям юга.
У нее были смуглая кожа, черные, вьющиеся, с синеватым отливом волосы, большие живые черные глаза, небольшие уши, шаловливо выглядывавшие из-под серой, с красным пером шляпы, и раздувавшиеся от скорой езды и волнения ноздри. Она вместе со своим спутником подъехала к этой кучке.
– Что тут такое было, философ? – спросил офицер любимого советника своего дяди. – Бить, что ли, вас хотела эта сволочь?
– Да почти что так, шевалье, – ответил Гонориус Одоратус. – Почему-то им вздумалось, что вот эти люди, – указал он на московитов, – варварские разбойники, и чуть не разорвали нас. Если бы не вы с мадемуазель Элеонорой, так нам пришлось бы плохо.
– Варварийские разбойники? Эти люди? – воскликнул офицер, указывая хлыстом на обоих русских. – Но кто же они такие? Клянусь святым Денисом, я никогда не видал такой странной одежды!
– Ничего в этом нет удивительного, шевалье, так как скорее можно рассчитывать увидеть здесь Великого Могола, чем московитов, – ответил Гонориус Одоратус.
– Московиты? Так вот они какие!
– А где же у них собачьи головы? – с наивным удивлением спросила всадница.
– Смею сказать, прекрасная госпожа, – улыбнувшись, сказал Яглин, снимая мурмолку и делая поклон всаднице, – что мы – такие же люди, как и прочие, и исповедуем того же Бога и Христа, как и другие христиане в Еуропе.
На лице всадницы изобразилось некоторое разочарование.
– А мне говорили, что у московитов собачьи головы, – недовольно произнесла она, но, еще раз взглянув на Яглина, решила про себя: «А этот московит все-таки… довольно красив».
– Зачем же они здесь? – продолжал спрашивать офицер.
– Они – послы великого князя московитов, – ответил Гонориус Одоратус. – Едут из Испании к нашему милостивейшему королю. В настоящее же время им нужно видеть вашего дядюшку, маркиза Сен-Пе.
– Э, если дело только за этим, то я провожу их, – сказал офицер.
– Мы за это всегда останемся благодарными вашей чести, – произнес Яглин. – Время позднее, и мы желали бы засветло вернуться к нашим посланникам в Ирун.
– В таком случае идемте, – сказал офицер и легонько тронул хлыстом свою лошадь.
Небольшая группа из обоих русских, офицера с его дамой, Гонориуса Одоратуса и Баптиста, сопровождаемая любопытными взглядами гуляющих горожан, с удивлением смотревших на никогда не виданные костюмы этих людей, двинулась по узеньким улицам города.
Впрочем, Яглина и подьячего это любопытство нисколько не удивляло, так как везде за рубежом на них смотрели как на невиданных, диковинных зверей.
V
Еще в начале XVI века далекая, замкнутая в самой себе Россия впервые задумала войти в сношения с Францией с целью искать ее союза, дружбы и защиты. Этот шаг был сделан царем Василием Ивановичем по совету курфюрста Бранденбургского, с которым царь тогда вступил в союз против Речи Посполитой. В своем письме от 16 апреля 1518 года, переданном через бранденбургского курфюрста, царь сообщил французскому королю о том, что заключил с Альбрехтом, курфюрстом Бранденбургским, союз против Польши и что оба союзника надеются на помощь короля Франции в случае нападения на них со стороны Польши. В марте 1519 года царь снова отправил письмо, по просьбе того же Альбрехта Бранденбургского, с тою же просьбою о защите против Польши.
Неизвестно, дал ли какой-либо ответ на это французский король, так как в русских архивах не имеется никаких данных относительно этого. По всей вероятности, французский король даже не удостоил ответом русского царя, о царстве которого едва ли он имел точные сведения.
Тем не менее в этом же столетии бывали случаи, что некоторые французские купцы и искатели приключений проникали в далекую Московию, сбывая свои товары и скупая тамошнее сырье или же попросту ища счастья.
Затем, в 1607 году, вышла книга о Российском государстве, о нравах, царящих здесь, принадлежащая перу известного авантюриста капитана Маржере (или Маржерета, как пишут это имя русские источники), служившего в войсках московского царя; в этой книге он описывает Московию как «весьма большое, могущественное, населенное и богатое государство».
Но еще раньше этих авантюристов французское правительство само завязало сношения с Московией. Так, первым русским послом в Москве со стороны Франции был Франсуа де Карл, бывший там в 1586 году. Появление его в Москве было вызвано тем обстоятельством, что в октябре 1586 года царь Феодор Иоаннович написал французскому королю Генриху IV письмо, где извещал его о своем вступлении на престол и высказывал желание поддерживать дружеские торговые отношения с Францией. Следствием этого явился коммерческий трактат между царем и парижскими торговцами. Далее известно, что Генрих IV в 1595 году написал царю Феодору Иоанновичу три письма, где просил об отпуске в отечество доктора Поля и о разрешении нидерландскому купцу Мишелю Мужерону свободно торговать в России.
Точные сведения о первом со стороны Москвы посольстве во Францию относятся к маю 1615 года. Его отправил царь Михаил Феодорович. Этому посольству, во главе которого находился Иван Гаврилович Кондырев, было поручено известить французского короля об избрании Михаила Феодоровича на московский престол и вручить королю грамоту, в которой царь пространнейше жаловался на поляков и шведов, причинивших купно со Лжедимитрием Отрепьевым сильное всему Российскому государству разорение, с предложением взаимной братской дружбы и любви.
Но французы все-таки еще не желали знать какую-то дикую Московию и отнеслись к этому посольству довольно пренебрежительно.
Король Людовик XIII принял русское посольство в декабре 1615 года в Бордо, где находился в это время по случаю военных действий. Но так как он спешил уехать, то наскоро приказал написать ответное письмо царю. И здесь-то вот впервые западные европейцы столкнулись с тем, что русские люди того времени называли «держать имя великого государя честно и грозно».
– Не могу взять такое письмо, – сказал Кондырев, едва прочитав врученное ему послание. – Тут не проставлено царское имя. А без того нам взять нельзя никак. За это с нас большой спрос будет.
Когда французы поняли, в чем дело, то стали говорить, что и так может сойти, потому что король спешит уехать и нельзя беспокоить его лишний раз.
– Это – ваше дело, – ответил Кондырев. – Если король ваш уедет, то и мы за ним туда же отправимся, а без царского имени домой не поедем. Не захочет подписать, то и без письма уедем. Так и великому государю нашему скажем. И тогда в ответе не будем. А без царского имени с нас спрос будет. Перепишите – тогда возьмем.
Французским министрам того времени ничего не стоило рассыпаться в любезностях, почему они особенно и не настаивали на том, чтобы русские взяли то письмо, которое уже было написано, и согласились переписать его.
На следующий день Кондырев получил новое письмо, и когда прочитал его, то все его широкое московское лицо расплылось в улыбке: до того был приятен русскому человеку тот титул, которым французы величали русского царя. В письме стояло:
«Высокий и могущественный князь Михаил Феодорович, наш дражайший брат и друг, император русских».
Людовик XIII в этом письме не только обещал возобновить с московским государством прежний союз, но, кроме того, запретить своим подданным служить в польской и шведской армиях против русского царя.
Таким образом, Кондырев успешно выполнил свою миссию, а своим решительным шагом пробудил во Франции интерес к почти неведомому на Западе царству.
К этому еще присоединилась просьба французских купцов. Последние доказывали, что вести торговлю с Россией для Франции очень выгодно, но что серьезные препятствия в этом деле ставят им хозяева Балтийского моря – датчане и шведы, для которых было выгодно и монополизировать в своих руках торговлю с Россией, и служить посредником между последней и западными государствами.
Ввиду этого Людовик XIII решил послать в Россию посольство во главе с чрезвычайным полномочным послом Деге де Курмененом для заключения торгового договора и союза.
Но французы забыли, что едут в полуварварское государство, где понятие о благе государственном и общественном очень часто смешивается с благом личным и где если не все, то очень многое держалось на подарках и подкупах.
Это положение сказалось тотчас же по прибытии посольства в Москву. Обиженные бояре не могли простить послу, что он не давал им ничего, и всячески тормозили дело как аудиенции у царя, так и скорейшего окончания того поручения, с которым приехало посольство.
К этому присоединился еще вопрос о чинопочитании и титуловании. Хотя ловкий француз и уладил скоро этот вопрос, но все же посольство не имело никаких результатов, так как Франция предъявила условия союза, совершенно неподходящие к понятиям русских того времени.
Тем не менее во французской исторической литературе укрепилось и держится и в настоящее время то мнение, что в 1629 году между Россией и Францией был заключен первый торговый трактат. Начало сближения между этими государствами было положено – и Франция заметила существование варварского, но могущественного государства.
Затем официальные сношения между этими двумя державами прервались на двадцать с лишком лет, вплоть до 1653 года. Однако в это время из Франции и России являлись неофициальные лица. Так, в 1631 году в Москву прибыл капитан Бонфоа с письмом от Людовика XIII за разрешением купить в России хлеба. Из России был отправлен, так же неофициально, переводчик Иван Англер, посланный, однако, не в одну Францию, но и в Голландию, и в Англию с извещением о заключении мира между Россией и Польшей.
Со вступлением на престол царя Алексея Михайловича сношения, имевшие случайный характер, приняли совершенно другой вид.
Так, в 1653 году царь отправил во Францию Константина Герасимовича Мачехина, в сопровождении толмача Болдвинова и подьячего Богданова, с уведомлением о начатии войны русского царя с польским королем Яном Казимиром. Прямою целью этого посольства была просьба о помощи Франции в начавшейся войне с Польшей.
Русским, прибывшим в Париж только 24 октября 1654 года, чрезвычайно понравился, после строгой, постной, пропитанной запахом деревянного масла и ладана Москвы, веселый, разгульный и бесшабашный Париж с его шумной уличной жизнью, весельем, легким вином, с веселыми, красивыми женщинами, не прятавшимися от чужих взоров по теремам, а напрашивавшимися на взгляды мужчин и постоянно улыбавшимися им на улицах. Русские были так очарованы этим веселым и привлекательным омутом, что и не думали было скоро уезжать из него, хотя король очень скоро дал им аудиенцию, так как поведение «русских варваров» даже французам показалось зазорным.
Но и здесь случилось почти то же, что и с Кондыревым. 17 ноября 1654 года Мачехин был принят на прощальной аудиенции королем. На ней ему хотели было вручить письмо короля к царю через секретаря.
– Не могу я то сделать, – объявил Мачехин. – Пусть король сам даст свое письмо великому государю своими руками. Иначе если я возьму его от подначальных лиц, то государь велит меня казнить.
Придворные заупрямились было, но сам король согласился и 29 ноября 1654 года лично вручил письмо посланникам. Однако он наотрез отказался осуждать поведение польского короля, не одобрял царя за вступление в войну и даже не именовал более царя императором.
Но почти через два года французам самим пришлось отправить в Москву свое посольство.
В 1656 году, во время войны Москвы со Швецией, русские войска вторглись в шведские прибалтийские провинции. В войне этой в союз против шведского короля Карла X вступили Россия, Польша, Пруссия и Дания. «Восточный барьер» Людовика XIV вследствие такой комбинации рушился, что было вне политических расчетов короля. Поэтому он желал более скорого окончания этой войны и, намереваясь склонить к этому московского царя, отправил к нему блестящее посольство во главе с кавалером Деминьером. Шестого июля 1657 года король известил царя о прибытии своего посла.
После долгих мытарств и чуть ли не ареста в Юрьеве (Дерпте), воевода которого не хотел пускать посла в Москву и даже заявил: «Нашему великому государю нет никакой нужды до вашего фряжского короля, и услуг ему, государю, не надобно: у нашего государя достаточно войска, чтобы без чужой услуги покончить дела с тем, кто его высокой воле не хочет покориться», Деминьер все же прибыл в Москву, где был принят Алексеем Михайловичем, которому и вручил грамоту короля.
Однако это посольство французов не имело никакого успеха, так как Алексей Михайлович обошелся без посредства Франции и заключил мирные трактаты в 1661 году со Швецией в Кардисе и с Польшей в Андрусове.
Так начались дипломатические сношения России с Францией, за два с лишним столетия до настоящего времени. В продолжение этого времени эти сношения все более регулировались, а порой совершенно прерывались, и оба государства даже дважды воевали друг с другом. Но все это не мешало питать им друг к другу уважение, что наконец в конце прошлого столетия завершилось объявлением всему миру открытого союза между ними.
VI
– А что, эти люди понимают наш язык? – спросил по дороге молодой офицер Гонориуса Одоратуса.
– Вот этот молодой немного понимает, – ответил тот, указывая на Яглина, который в это время не спускал взоров с ехавшей впереди «гишпанки» и невольно любовался красивой посадкой амазонки.
«Изрядная девка – эта гишпанка, – подумал он про себя. – Куда нашим московским репам до заморских баб и девок!»
Офицер заметил этот восхищенный взгляд молодого человека, и невольная досада шевельнулась в его сердце.
«Что этот варвар так смотрит на Элеонору? – недовольно подумал он. – Эти восточные люди, что турки, похотливы».
Осадив коня, он подождал, пока Яглин поравняется с ним, и вежливо спросил:
– Вы понимаете наш язык?
Яглин ответил, что понимает.
– Это хорошо. Стало быть, мы можем разговаривать с вами. Хотите, мы будем друзьями? – И офицер протянул молодому русскому руку в длинной перчатке.
«Что это он со своей дружбой напрашивается ко мне?» – подумал Яглин, который, будучи долгое время в посольстве, научился той истине, что за рубежом нужно быть осторожным, чтобы не попасть как-нибудь впросак, но, взглянув в открытое и показавшееся ему честным лицо молодого офицера, отогнал возникшие было сомнения и, подавая ему свою руку, сказал:
– Хорошо. Будем друзьями.
Они пожали друг другу руки.
– Мое имя – Гастон де Вигонь, – сказал после этого офицер.
Яглин сказал свое. Офицер пробовал было повторить его, но никак не мог.
Элеонора оглянулась на них и весело рассмеялась, глядя на Гастона де Вигоня.
– А я выговорю имя иностранца: Роман Яглин, – сказала она и звонко расхохоталась.
Яглин, глядя на нее, тоже рассмеялся.
– Будем и мы друзьями, – сказала Элеонора и протянула свою руку молодому русскому.
– За великую почту честь, – ответил тот и, пожав поданную ему маленькую, изящную ручку, не спешил скоро выпустить ее.
Гастон, увидав это, нахмурился и отвернулся.
В это время они дошли до губернаторского дома. Элеонора круто остановила свою лошадь и тихо сказала своему спутнику:
– Теперь я еду. О н может опять увидеть нас.
– Мы сегодня увидимся? – наклонившись к самому ее уху, спросил де Вигонь.
– Нет, на сегодня довольно, – ответила она. – Приходите, если хотите, завтра.
Элеонора пожала офицеру руку, кивнула Яглину и повернула лошадь в одну из боковых улиц.
Роман невольно посмотрел ей вслед, любуясь ее стройной фигурой и красивой посадкой. Однако Гастон де Вигонь поймал этот почти восторженный взгляд молодого «варвара» и опять недовольно нахмурился.
– Ну, Романушка, и девка же! – раздался около Яглина голос подьячего. – Вот дьяволица-то, прости, Господи, мое согрешение! Коли на грех идти да с такой еретичкой связаться, так всех наших московских девок и баб забудешь.
– Это ты верно сказал, что забудешь, – о чем-то задумываясь, ответил Яглин.
И в его уме невольно мелькнуло широкое лицо полной, дебелой и некрасивой Настасьи Потемкиной, дочери стольника Петра Ивановича Потемкина, стоявшего во главе этого посольства. Пред самым отъездом их только что помолвили, и Петр Иванович особенно хлопотал о том, чтобы взять будущего зятя в посольство, опираясь на то, что Роман, бегая часто в Немецкую слободу, научился там «языкам разным, без чего за рубежом мы просто пропасть должны», – как говорил он, хотя Роман Яглин выучился там только немецкому и латинскому языкам.
Правда, Настасья была хороша по-своему, в московском вкусе: была румяна, полна, но и только. Однако на ее полном, вечно заспанном лице нельзя было прочитать ничего; оно как бы закаменело в своем выражении. Движения тоже у нее были как бы рассчитанные, слова – ранее заученные, точно она боялась сказать что-либо лишнее или лишний шаг сделать.
«Кукла! Как есть кукла!» – решил про себя Яглин, вспомнив про свою невесту.
Но в это время они дошли до губернаторского дома. Гастон де Вигонь, соскакивая с лошади, сказал: «Я сейчас пойду и расскажу про все дяде» – и скрылся в крыльце высокого дома.
– Ух, упарился! – произнес подьячий, садясь на камень около дома. – И пекло же, прости, Господи! Кваску бы теперь хорошего… с ледком… Да похолоднее.
– А может, вина, Прокофьич, хочешь? – смеясь, сказал Яглин.
– Что же, и от винца не отказался бы.
Яглин обратился к Баптисту и спросил, нельзя ли достать где-нибудь вина.
– О, сколько хотите! – воскликнул солдат. – Здесь неподалеку есть хороший кабачок. Там доброе винцо есть.
Яглин полез в нижний карман кафтана, вытащил оттуда большой кошель из тонкой кожи, в котором находилось немного денег, и, вынув оттуда несколько монет, подал их Баптисту.
– Сейчас и вино пить будете, – сказал тот подьячему, подмигивая ему правым глазом и ударяя рукой по его толстому животу, отчего тот даже вскрикнул.
В это время из дома вышел Гонориус Одоратус и сказал русским:
– Идемте! Губернатор вас ждет.
Яглин и подьячий вошли в дом и очутились в большой комнате с гербами. Навстречу им шел высокий старик с седыми усами и такой же узкой, длинной бородой, с длинным, сухощавым, галльского типа лицом. Это был губернатор Байоны, маркиз Сен-Пе.
Яглин и подьячий, по московскому обычаю, низко поклонились, коснувшись концами пальцев пола. Губернатор некоторое время со вниманием смотрел на этих людей, одетых в никогда не виданную им одежду. Стоявший около него Гонориус Одоратус вполголоса объяснял ему, что эти люди прибыли из земли московитов и едут теперь с посольством в Париж к королю.
– Они умеют говорить на нашем языке? – спросил губернатор.
– Вот этот, помоложе, хотя и плохо, но все-таки может объясниться, – ответил Гонориус.
Губернатор подошел к русским поближе и, отвечая на их поклон, спросил, чего им от него нужно.
– Посланы мы, государь мой, – ответил Яглин, – послом великого государя московского, Петром Потемкиным, и советником его, Семеном Румянцевым, к твоей милости. Послы наши едут к могущественному государю фряжскому с предложением братской любви и согласия и находятся теперь в Ируне, на самой границе. И просят послы наши твою милость, господин славный, чтобы ты принял нас, дал помещение, кормил и переправил в Париж за счет короля, как то делали с нами везде в разных государствах, где мы бывали.
Губернатор внимательно выслушал Яглина, некоторое время помолчал, наконец, изобразив на лице самую любезную улыбку, сказал:
– Приветствую послов великого государя московитов со вступлением на землю нашего милостивого короля! Я счастлив тем, что могу первый выразить это, и этот день навсегда останется в моей памяти самым лучшим днем моей жизни.
«Ну, слава богу, – подумал про себя Яглин. – Кажется, наше дело в ход пошло. Петр Иванович будет доволен».
Но его радость была преждевременна, так как, окончив рассыпаться в любезностях, маркиз сказал:
– Но, к моему глубокому сожалению, относительно этого мне не дано никаких приказаний. Однако я напишу сегодня же и попрошу совета у моего начальника, маршала Грамона, – как он распорядится относительно этого.
– Но это потребует много времени? – спросил Яглин.
– Четыре или пять недель, – ответил губернатор.
Яглин задумался и затем сообщил подьячему, что сказал губернатор.
– Четыре или пять недель? – воскликнул Неелов. – Да на что же мы это время жить-то будем? Ты ведь сам знаешь, Романушка, с какими деньгами нас из Москвы-то за рубеж отпустили? Да и в Гишпании-то этой мы на кошт ихнего короля все жили. Скажи ты этому сычу длиннолицему, что мы одиннадцать лет тому назад, когда король их посольство к нам снарядил насчет мира с поляками да шведами, послов его и кормили и поили. А тут на-кось-поди! Скажи ему, что ждать, пожалуй, мы будем, а пусть он кормы и деньги свои на нас выдает.
Яглин обратился к губернатору и сказал, что русское посольство в настоящее время нуждается в средствах, почему не может ли градоначальник ссудить его деньгами и лошадьми для переезда через границу.
– К сожалению, я не могу дать вам ни одного экю[3] и ни одной лошади, так как приказаний относительно вашего посольства я не имею, – опять-таки любезно, но твердо ответил губернатор.
Яглин перевел это подьячему.
– Да что это за бесова страна? – рассердился тот. – Их послов мы от самого рубежа с почтением всяким и береженьем везем, всю дорогу кормим, а в Москве зачастую им великий государь кушанья со своего стола жалует, а они ничего не хотят для нас сделать. Да что мы – воры, что ли, какие? Скажи ему, что не Гришки Отрепьевы мы.
Яглин объяснил рассердившемуся подьячему, что будет напрасным трудом передавать это градоправителю, так как тот все равно не знает, кто такой этот Гришка Отрепьев, а затем обратился к губернатору: