Запах соли, крики птиц

Патрик еще раз обошел вокруг машины и уселся на корточки рядом с Ханной. Дверца с водительской стороны была распахнута, а угодивший в аварию человек так и сидел, пристегнутый ремнем, уронив голову на руль. Текшая по его лицу кровь кое-где закапала пол.

Вдруг они услышали, как один из сотрудников технической службы щелкает позади них фотоаппаратом, чтобы задокументировать место аварии.

– Мы мешаем? – спросил Патрик, оборачиваясь.

– Нет, мы уже засняли почти все, что надо. Теперь хотим распрямить жертву и сделать пару снимков. Можно? Вы уже все осмотрели?

– Как тебе кажется, Ханна? – спросил Патрик, стараясь подключить коллегу к работе. Новеньким всегда непросто, и ему хотелось облегчить ей задачу.

– Думаю, да.

Они с Патриком поднялись и отошли в сторону, пропуская техника вперед. Тот осторожно взял жертву за плечи и прислонил голову к подголовнику. Только тут они увидели, что перед ними женщина. Из-за коротких волос и нейтральной одежды они поначалу приняли ее за мужчину, но лицо не оставляло сомнений – в аварию попала женщина лет сорока.

– Это Марит, – сказал Патрик.

– Марит? – переспросила Ханна.

– Она держит маленький магазинчик на Афферсвеген. Торгует чаем, кофе, шоколадом и тому подобным.

– А семья у нее есть? – спросила Ханна немного странным голосом, и Патрик поспешно взглянул на нее, но ничего необычного не заметил и решил, что ему почудилось.

– Честно говоря, не знаю. Нам придется это выяснить.

Техник закончил съемку и отошел. Патрик шагнул вперед, и Ханна последовала за ним.

– Осторожно, ничего не трогай, – механически предупредил Патрик и продолжил, прежде чем коллега успела ответить: – Прости, я все время забываю, что ты новичок только у нас, а не в полиции. Тебе придется проявить ко мне некоторую снисходительность, – сказал он извиняющимся тоном.

– Излишней деликатности не требуется, – засмеялась новая сотрудница. – Я не настолько ранима.

Патрик тоже с облегчением рассмеялся. Он даже не представлял себе, насколько привык работать с людьми, которых хорошо знает и понимает все их действия. Вероятно, новая кровь пойдет на пользу. Кроме того, сам факт замены Эрнста кем-то другим – уже выигрыш. То, что того выгнали после, мягко говоря, самоуправства осенью, представлялось… да, просто чудом!

– Ну, что ты видишь? – спросил Патрик, склоняясь к лицу Марит.

– Я не столько вижу, сколько чувствую. – Ханна пару раз повела носом. – Откровенно воняет спиртным. Она явно была в стельку пьяна, когда съехала с дороги.

– Да, дело, безусловно, обстоит именно так, – сказал Патрик с некоторым сомнением в голосе.

Озабоченно наморщив лоб, он заглянул в машину, но ничего необычного не заметил. Пакетик от конфет на полу, пластиковая бутылка из-под кока-колы, страничка, вырванная из какой-то книги, и еще – в дальнем углу, с пассажирской стороны, на полу бутылка из-под водки.

– Кажется, ничего сложного. Просто разбился пьяный водитель. – Ханна отступила на несколько шагов и, похоже, начала готовиться к отъезду. «Скорая помощь» уже стояла наготове, чтобы увезти труп, и делать им тут вроде больше было нечего.

Патрик еще ближе склонился к лицу жертвы и внимательно изучил полученные повреждения. Что-то не сходилось.

– Можно, я сотру с лица кровь? – спросил он одного из техников, упаковывавших оборудование.

– Да, у нас, пожалуй, вполне достаточно документации. Вот тебе тряпка. – Техник протянул ему кусок белой ткани, и Патрик благодарно кивнул.

Осторожно, почти с нежностью, он начал стирать кровь, вытекшую в основном из раны на лбу. Глаза у женщины были открыты, и, прежде чем продолжить, Патрик тихонько закрыл их указательными пальцами. Под кровью оказалось множество ран и синяков. Руль ударил по лицу со всей силы, поскольку машина была старой модели и не имела подушки безопасности.

– Можешь сделать еще парочку снимков? – спросил Патрик парня, давшего ему тряпку. Тот кивнул и взялся за фотоаппарат. Быстро щелкнув несколько раз, он вопросительно посмотрел на Патрика.

– Достаточно, – сказал тот и подошел к Ханне, смотревшей на него с некоторым недоумением.

– Что ты там увидел?

– Сам не знаю, – честно ответил Патрик. – Только что-то… не знаю… – Он махнул рукой, дескать, не обращай внимания. – Наверняка ничего особенного. Поехали обратно, не будем мешать им заканчивать работу.

Они сели в машину и двинулись в сторону Танумсхеде. Всю обратную дорогу в машине царила странная тишина. Что-то в этой тишине Патрика настораживало, однако, что именно, он не знал.

* * *

У Бертиля Мельберга было удивительно легко на душе. Так он чувствовал себя, только общаясь с Симоном – сыном, о существовании которого в течение пятнадцати лет даже не подозревал. Симон навещал его не слишком часто, к сожалению, но все-таки навещал, и им удалось установить хоть какие-то отношения – не задушевные, никак не проявлявшиеся внешне, а существовавшие как бы исподволь.

Такое труднообъяснимое состояние души имело непосредственную связь с удивительным событием, произошедшим в субботу. После нескольких месяцев нажима и приставаний со стороны Стена, его хорошего или, вернее, единственного друга, которого, пожалуй, правильнее было бы назвать просто знакомым, он согласился поехать с ним в Мункедаль, где устраивались танцы на гумне. Хотя Мельберг и считал себя вполне приличным танцором, но танцы на гумне – это отдавало каким-то фольклором. Однако Стен наведывался туда регулярно и сумел под конец убедить его в том, что сельские танцы не только отличаются приятной людям их поколения музыкой, но и являют собой замечательные охотничьи угодья. По словам Стена, «они сидят в рядок и только того и ждут, чтобы их подцепили». Привлекательность этого момента Мельберг отрицать не мог – в последние годы с женщинами дела у него обстояли неважно, и он чувствовал потребность немного поразмяться. Правда, испытывал известный скептицизм, прекрасно представляя себе, какой тип женщин ходит танцевать на гумно – отчаявшиеся старые страхолюдины, скорее мечтающие впиться когтями в старика с хорошей пенсией, чем покувыркаться на соломе. Однако он рассудил, что если в чем и преуспел, так это в умении увертываться от жаждущих брака старух, а потому все-таки решился поехать и попытать счастья в охоте. На всякий случай надел выходной костюм и немного побрызгался в разных местах «приятным ароматом». Стен зашел за ним, и они немного подкрепились перед дорогой, слегка залив за галстук. Поскольку Стен предусмотрительно договорился о том, что их подбросят, заботиться о трезвости не было необходимости. Не то чтобы Мельберг имел обыкновение излишне беспокоиться по этому поводу, однако попадаться в руки полиции в нетрезвом виде за рулем ему явно не стоило. После инцидента с Эрнстом начальство не спускало с него глаз, так что следовало вести себя примерно. Или, по крайней мере, создавать иллюзию примерного поведения. А если все шито-крыто, это никого не касается…

Однако, невзирая на все приготовления, Мельберг не питал особых надежд, когда переступил порог большого зала, где танцы уже были в полном разгаре. И, конечно, его опасения подтвердились – куда ни глянь, одни тетки его возраста. Он полностью разделял мнение Уффе Лунделя[5]: кому, черт побери, нужно в постели старое, морщинистое, дряблое тело, когда за ее пределами имеется столько упругих, прекрасных и молодых. Правда, Мельберг вынужден был признать, что успехи Уффе Лунделя на данном фронте несколько превосходили его собственные – и все благодаря шумихе, поднятой вокруг рок-звезды. Проклятая несправедливость.

Он как раз собирался пойти еще немного поддать, но тут услышал, как к нему кто-то обращается:

– Что за место! Стоишь и чувствуешь себя старухой.

– Да, я здесь оказался не по доброй воле, – ответил Мельберг, устремив взгляд на остановившуюся возле него женщину.

– Я тоже. Меня притащила сюда Будиль, – сообщила женщина, указывая на одну из дам, уже обливавшихся потом на танцплощадке.

– А меня Стен, – пояснил Мельберг, тоже показав на танцплощадку.

– Меня зовут Роз-Мари, – представилась она и протянула руку.

– Бертиль, – ответил Мельберг.

И стоило его руке коснуться ее ладони, как жизнь его в ту же секунду переменилась. За свои шестьдесят три года он, случалось, испытывал по отношению к попадавшимся на пути женщинам желание, похоть и жажду обладания. Но влюбляться ему прежде не доводилось, что сделало удар еще более сокрушительным. Мельберг стал с изумлением разглядывать ее. Его объективное «я» отмечало женщину лет шестидесяти, примерно метр шестьдесят ростом, чуть полноватую, с короткими, выкрашенными в ярко-рыжий цвет волосами и веселой улыбкой. А субъективное «я» видело только ее глаза – голубые, рассматривающие его пристально и с любопытством. Он почувствовал, что тонет в них, как обычно пишется в плохих бульварных романах.

Остаток вечера пролетел чересчур быстро. Они танцевали и разговаривали, он принес ей попить и пододвинул стул – подобные действия были отнюдь не в его привычках, но в тот вечер все выходило за рамки обычного.

Когда они расстались, Мельберг сразу ощутил растерянность и опустошенность. Ему требовалось снова с ней встретиться. И вот, в понедельник утром, он сидел на работе, чувствуя себя как школьник. На письменном столе перед ним лежал листок бумаги с ее именем и приписанным снизу номером телефона.

Мельберг посмотрел на листок, глубоко вздохнул и набрал номер.

* * *

Они вновь поругались. В который по счету раз, она даже не знала. Слишком часто ссоры выливались у них в словесные перепалки. Каждая, как всегда, отстаивала свою позицию: Керстин считала, что им следует открыться, Марит хотела и дальше сохранять все в тайне.

– Ты стыдишься меня… нас? – кричала Керстин.

Марит же в очередной раз отводила взгляд, стараясь не смотреть ей в глаза, поскольку в этом-то и заключалась проблема: их связывали любовные отношения, и Марит этого стыдилась.

Поначалу Керстин убедила себя в том, что ей все равно – главное, что они встретились. После того как обеих изрядно побила жизнь и люди основательно изранили их души, им все-таки удалось обрести друг друга, а в таком случае какую роль может играть пол любимого человека? Какая разница, что говорят и думают окружающие? Но Марит смотрела на это по-другому. Она была не готова выслушивать предвзятые суждения посторонних и хотела, чтобы все оставалось так же, как в последние четыре года – чтобы они продолжали заниматься любовью, делая вид, будто являются просто подругами, которым по материальным соображениям удобнее жить в одной квартире.

– Как ты можешь придавать такое значение тому, что говорят люди? – добивалась Керстин во время вчерашней ссоры.

Марит плакала, как и всегда во время стычек. И гнев Керстин, как обычно, только нарастал – слезы действовали как своего рода горючее для злости, примостившейся за стеной, которую возвела тайна. Керстин ненавидела то, что ей приходится заставлять Марит плакать, что окружающий мир и обстоятельства вынуждают ее ранить самого любимого человека на свете.

– Представь, каково придется Софи, если все выйдет наружу!

– Софи куда сильнее, чем ты думаешь! Нечего прикрывать ею собственную трусость!

– Какая же, по-твоему, требуется сила, когда тебе пятнадцать лет, а тебя дразнят тем, что твоя мать лесбиянка? Ты хоть понимаешь, какой ад у нее начнется в школе? Я не могу ее так подставить! – Лицо Марит скривилось, превратившись от слез в уродливую маску.

– Неужели ты и вправду думаешь, что Софи до сих пор ничего не поняла? Неужели ты действительно считаешь, что нам удается провести ее тем, что ты переезжаешь в гостиную на те недели, когда она живет у нас и мы разыгрываем перед ней какой-то спектакль? Послушай, Софи давным-давно в курсе! И, будь я на ее месте, я бы больше стыдилась мамаши, которая готова жить в этом проклятом вранье только ради того, чтобы «люди» не стали говорить! Вот чего я бы стыдилась!

К этому времени Керстин кричала уже так громко, что сама слышала, как у нее срывается голос. Марит смотрела на нее с обиженным выражением лица, которое Керстин с годами научилась ненавидеть, по опыту зная, что последует дальше. И действительно, Марит вскочила из-за стола и, всхлипывая, надела куртку.

– Ну и отправляйся к черту! Ты же всякий раз сбегаешь! Вали! И на этот раз можешь не возвращаться!

Когда дверь за Марит захлопнулась, Керстин опустилась за кухонный стол. Она глубоко и тяжело дышала, словно после бега. В каком-то смысле так оно и было – после погони за жизнью, о которой она для них мечтала, но которая из-за трусости Марит оказывалась недостижимой. И впервые Керстин произнесла последние слова на полном серьезе. Что-то изнутри подсказывало, что ее терпение на исходе.

Однако утром следующего дня это чувство сменилось глубокой и мучительной тревогой. Она не спала всю ночь. Ждала, что дверь откроется, надеялась услышать звук знакомых шагов, мечтала обнять, утешить и попросить прощения. Но Марит домой не вернулась. Ключей от машины на месте не было – это Керстин проверила еще ночью. Куда она, черт возьми, подевалась? Что-то случилось? Может, поехала домой, к бывшему мужу – отцу Софи? Или взяла и рванула к матери в Осло?

Дрожащей рукой Керстин подняла трубку, чтобы начать всех обзванивать.

* * *

– Какое, вы полагаете, значение это будет иметь для развития туристической отрасли в регионе Танума? – Репортер из местной газеты стоял с ручкой и блокнотом наготове, собираясь записывать ответы.

– Колоссальное. Просто-напросто колоссальное. В течение пяти недель по телевидению отсюда, из Танумсхеде, будут ежедневно передаваться получасовые серии – такого маркетинга наш край еще не видывал! – Эрлинг довольно улыбался.

В ожидании автобуса с участниками перед зданием старого краевого клуба собралось много народа – в основном тинейджеры, которые едва могли стоять спокойно, сгорая от нетерпения наконец увидеть своих идолов живьем.

– А не может ли получиться обратный эффект? Я хочу сказать, что в прошлые сезоны все это вылилось скорее в драки, секс и пьянство, а такое ведь едва ли может служить рекламой и приманкой для туристов?

Эрлинг взглянул на репортера с некоторым раздражением. Почему людям вечно надо выискивать всякую грязь? Он уже получил свою порцию от чиновников, а теперь еще местная пресса начинает гундосить на ту же тему.

– Да, но вы, вероятно, слышали выражение «черный пиар – тоже пиар». По правде говоря, ведь Танумсхеде влачит довольно жалкое существование – в масштабах страны. Теперь же благодаря шоу «Покажи мне Танум» все изменится.

– Разумеется, – начал репортер, но Эрлинг, уже теряющий терпение, не дал ему договорить.

– Для дальнейших комментариев у меня сейчас, к сожалению, нет времени, я должен приветствовать гостей. – Он развернулся и направился в сторону как раз подъехавшего автобуса.

Молодежь в нетерпении столпилась перед дверью, с горящими взорами ожидая, пока она откроется. Эрлингу было достаточно взглянуть на них, чтобы утвердиться во мнении, что его краю именно этого и недоставало. Теперь Танумсхеде наверняка получит широкую известность.

Когда дверь автобуса с шипением отъехала в сторону, первым из нее вышел мужчина лет сорока. Разочарованные взгляды тинейджеров свидетельствовали о том, что он не из числа участников. Эрлинг не смотрел ни одного реалити-шоу, а потому не имел ни малейшего представления, кого или чего ему следовало ждать.

– Эрлинг В. Ларсон, – представился он и протянул руку, одновременно включая самую обаятельную улыбку. Фотоаппараты защелкали.

– Фредрик Рен, – ответил мужчина, хватаясь за протянутую ладонь. – Мы общались по телефону. Я продюсер этого цирка. – Теперь они улыбались уже оба.

– Добро пожаловать в Танумсхеде! Я хочу от имени края сказать, что мы очень счастливы и горды тем, что принимаем вас у себя, и надеемся на очень увлекательный сезон.

– Большое спасибо. Да, у нас немалые надежды. После двух успешных сезонов мы чувствуем себя очень уверенно, мы знаем, что это перспективный формат, и надеемся на плодотворное сотрудничество. Однако, думаю, нам не следует дольше томить молодежь, – сказал Фредрик, улыбаясь разгоряченной публике широкой и белоснежной улыбкой. – Вот они. Действующие лица шоу «Покажи мне Танум»: Барби из «Большого Брата», Йонна – «Большой Брат», Калле – «Робинзон», Тина – «Бар», Уффе – «Робинзон» и последний по очереди, но не по значению Мехмет из «Фермы».

Участники стали один за другим выскакивать из автобуса, и началась истерия. Люди кричали, показывали пальцами и пробивались вперед, чтобы прикоснуться к ним или попросить автограф. Операторы уже полностью включились в работу и усердно снимали. Эрлинг с удовлетворением, но несколько озадаченно наблюдал за восторженной реакцией, которую вызвало прибытие участников, невольно задумавшись над тем, что же представляет собой нынешняя молодежь. Почему это сборище сопляков и оборванцев вызывает такой ажиотаж? Впрочем, ему незачем в этом разбираться, главное – максимально использовать внимание, которое программа привлечет к Танумсхеде. Если потом, когда успех станет фактом, он предстанет великим благодетелем края, то это, разумеется, будет приятным побочным эффектом.

– Ну-ну, пора заканчивать. Вам еще представится много возможностей пообщаться с участниками – они ведь проведут здесь пять недель. – Фредрик принялся разгонять по-прежнему толпившуюся вокруг автобуса молодежь. – Участникам надо дать время устроиться и немного отдохнуть. Но вы ведь включите телевизор на следующей неделе? Понедельник, девятнадцать ноль-ноль, тогда все и начнется! – Он поднял вверх оба больших пальца и выдал еще одну неестественную улыбку.

Молодежь стала неохотно расходиться: большинство – по направлению к школе, а небольшая компания явно посчитала это прекрасным поводом наплевать на занятия и двинулась в сторону местного супермаркета.

– Ну, начало явно предвещает успех, – сказал Фредрик, приобняв за плечи Барби и Йонну. – Что скажете, детки, вы готовы к старту?

– Абсолютно, – отозвалась Барби, сверкнув глазами. Шумиха всегда подбрасывала ей адреналина, и она даже немного подпрыгивала.

– А ты, Йонна, как себя ощущаешь?

– Нормально, – пробормотала та. – Хорошо бы все-таки распаковать вещи.

– Это мы сейчас устроим, деточка, – пообещал Фредрик, еще сильнее сжав ее плечо. – Главное, знаешь ли, чтобы вы себя хорошо чувствовали. – Он обратился к Эрлингу: – Жилье готово?

– Ну разумеется. – Эрлинг указал на довольно старое красное здание всего в пятидесяти метрах от того места, где они находились. – Они будут жить в краевом клубе. Мы установили там кровати и все такое, и, думаю, вам там понравится.

– Наплевать, главное, чтоб выпивка имелась, а спать, блин, можно где угодно, – высказался Мехмет, и за его комментарием последовали фырканье и согласные кивки остальных. Бесплатное спиртное ставилось условием их участия в программе. Помимо этого, все возможности для секса, к которому располагала их популярность.

– Успокойся, Мехмет, – с улыбкой сказал Фредрик. – У нас имеется основательный бар на все вкусы. Кроме того, пара ящиков пива, а если закончится, подвезут еще. Ты же знаешь, что мы о вас заботимся.

Он уже намеревался на этот раз обнять за плечи Мехмета и Уффе, но те увернулись. Они почти сразу наделили продюсера определением «отъявленный гомосек» и не имели ни малейшего желания нежничать с гомиком, пусть зарубит себе на носу. Правда, им следовало проявлять осторожность – с продюсером, как советовали участники предыдущих сезонов, надо быть в хороших отношениях. От него зависело, кто получит больше эфирного времени, а кто меньше, а засчитывалось только время, проведенное на экране. Будешь ты там блевать, или писать на пол, или оскандалишься каким-нибудь другим способом – никакого значения не имело.

Эрлинг о таком даже не подозревал. Он слыхом не слыхивал о разогреве звезд или о тяжелой работе во имя свинства, которое требовалась для того, чтобы удержаться в лучах рампы в качестве звезды реалити-шоу. Нет, его интересовал только будущий расцвет Танума. А также чтобы о нем говорили как о человеке, который способствовал этому расцвету.

* * *

Когда Анна спустилась из спальни, Эрика уже успела пообедать. Но хотя часы показывали начало второго, выглядела Анна так, будто не смыкала глаз. Она всегда была стройной, но теперь настолько исхудала, что Эрике иногда с трудом удавалось не ахать при виде ее.

– Который час? – спросила Анна слегка дрожащим голосом. Она села за стол и взяла протянутую Эрикой чашку с кофе.

– Четверть второго.

– Та-та, – произнесла Майя и радостно помахала Анне рукой, пытаясь привлечь ее внимание, но та даже не заметила.

– Черт, неужели я проспала до начала второго? Почему ты меня не разбудила? – спросила она, маленькими глотками отпивая горячий кофе.

– Ну, я не знала, надо ли. Мне казалось, тебе стоит поспать, – осторожно ответила Эрика, тоже усаживаясь за кухонный стол.

Их отношения уже давно сложились таким образом, что Эрике всегда приходилось следить за своим языком, и произошедшее с Лукасом ничего в лучшую сторону не изменило. Сам факт, что они с Анной вновь оказались под одной крышей, постепенно вернул их к старой модели взаимоотношений, от которой они обе так старательно пытались уйти. Эрика автоматически опять стала играть по отношению к сестре привычную роль матери, а Анна, казалось, разрывалась между желанием, чтобы о ней заботились, и стремлением против этого восставать. В последние месяцы в доме царила гнетущая атмосфера, многое оставалось невысказанным и висело в воздухе в ожидании подходящего случая. Однако поскольку Анна по-прежнему пребывала в шоковом состоянии, из которого, похоже, никак не могла выбраться, Эрика ходила вокруг нее на цыпочках, смертельно боясь сделать или сказать что-нибудь не то.

– А дети? Они отправились в садик вовремя?

– Да, конечно, без проблем, – ответила Эрика, умышленно умолчав о маленьком демарше Адриана.

На детей у Анны теперь не хватало терпения. Большинство практических забот упало на Эрику, и стоило детям начать хоть слегка ссориться, как Анна устранялась, предоставляя разбираться с ними сестре. Она бессильно бродила по дому, похожая на выжатый лимон, и пыталась отыскать то, что когда-то держало ее на плаву. Эрика безумно за нее волновалась.

– Анна, постарайся успокоиться. Может быть, тебе с кем-нибудь поговорить? Нам порекомендовали психолога, который считается просто великолепным, и я думаю, что тебе…

Анна резко оборвала ее.

– Говорю тебе, нет. Я должна справиться сама. Это моя вина, я убила человека. Я не могу изливать душу постороннему, мне необходимо разобраться своими силами. – Рука, державшая чашку, сдавила ее с такой силой, что косточки пальцев побелели.

– Анна, я знаю, что мы говорили об этом уже тысячу раз, но я повторяю: ты не совершала убийства, это была самооборона. И ты защищала не только себя, но и детей. Никто в этом не усомнился, ведь тебя полностью оправдали. Лукас убил бы тебя, вопрос стоял так: либо ты, либо он.

От слов Эрики лицо Анны слегка задергалось, а сидевшая в детском стульчике Майя почувствовала напряжение в воздухе и захныкала.

– Я… не… в… силах… говорить… об… этом, – сжав зубы, произнесла Анна. – Я пойду обратно наверх и лягу. Ты заберешь детей? – Она встала и оставила Эрику на кухне в одиночестве.

– Конечно, заберу, – ответила Эрика, чувствуя, как подступают слезы. Ей уже едва хватало сил. Кто-то должен что-либо предпринять.

Потом ей пришла в голову мысль. Она подняла трубку и по памяти набрала номер. Стоило хотя бы попробовать.

* * *

Ханна отправилась прямо в свой новый кабинет и начала обустраиваться. Патрик же дошел до каморки Мартина Мулина и осторожно постучал в дверь.

– Войдите.

Патрик зашел и привычно уселся на стул перед столом Мартина. Они много работали вместе и нередко сиживали друг у друга на стульях для посетителей.

– Я слышал, что вы выезжали на место ДТП. Жертвы есть?

– Да, водитель. Там разбилась одна машина. Жертву я опознал. Это Марит, хозяйка магазинчика на Афферсвеген.

– Вот дьявол, – вздохнул Мартин. – Какая нелепость. Она пыталась увернуться от косули или что-то в этом роде?

Патрик засомневался.

– На месте работали техники, и их отчет вместе с отчетом патологоанатомов, вероятно, даст окончательный ответ. Но вся машина буквально провоняла водкой.

– Вот дьявол, – повторил Мартин. – Иными словами, села за руль пьяной. Хотя мне кажется, что она в таком уличена еще не была. Возможно, поехала пьяной впервые или просто раньше не попадалась.

– Да-а, – медленно произнес Патрик. – Может, и так.

– Но? – сцепив руки за головой, спросил Мартин. На фоне белых ладоней его рыжие волосы казались особенно яркими. – По голосу слышу, ты чем-то смущен. Я тебя уже достаточно хорошо знаю, чтобы чувствовать, когда что-то не так.

– Эх, не знаю, – ответил Патрик. – У меня нет ничего конкретного. Просто что-то показалось мне… неправильным, но я толком не могу понять, что именно.