Тени аль-Андалуса

Глава 2.

Год 581 от хиджры, месяц Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Дорога из Альмерии в Кордову.

Сырость висела в воздухе – тяжелая, липкая, пропитавшая все вокруг. Дорога, размокшая после вчерашнего дождя, представляла собой месиво из глины и грязи. Каждый шаг мулов сопровождался чавкающим звуком, а из-под копыт вылетали комья холодной жижи, пачкая ноги путников.

Тучи нависли, словно прогнулись под тяжестью ненастья. Свинцово-серые, плотные, они плыли так низко, что казалось стоит протянуть руку, и пальцы коснутся их. Воздух был наполнен запахом прелой листвы и мокрой шерсти животных.

Слева и справа тянулись холмы, покрытые чахлыми кустами дрока, чьи ветви, отяжелевшие от влаги, склонялись к земле, покоряясь приближению зимы. Над ними кружили вороны – черные, мокрые, кричащие хриплыми голосами.

Абдулла ехал верхом на своем сером скакуне Джамиле. Тот, чувствуя приближение ливня, нервно зафыркал. Заид шел пешком рядом со своим белым конем, стараясь сберечь силы животного для горных перевалов.

– Если эти чертовы холмы когда-нибудь кончатся, – проворчал Заид, поправляя капюшон, с которого потекли тонкие струйки воды от заморосившего дождя, – то через два часа хода будем на месте. «Два источника» должны быть за тем перевалом.

Абдулла молча кивнул. Его охристый халат потемнел от влаги и стал цвета ржавчины. Он машинально провел рукой по лицу, убирая мелкие капли дождя.

Оглянувшись на караван, он увидел, как Юсуф, кутаясь в плащ, поскальзывается на размокшей дороге. Мальчик поймал его взгляд и поспешно выпрямился, стараясь идти ровнее, но его босые ноги уже покрылись грязью и царапинами от острых камней. Он боялся прямо смотреть на Абдуллу и охранников, но украдкой все же разглядывал их. Они все казались ему существами из другого мира – такими же чужими и опасными, как волки в горах.

Наемники берберы двигались легко, несмотря на грязь. Их босые ноги не скользили даже на самых топких участках дороги. Через плечи у них были перекинуты короткие луки из темного дерева, а у поясов болтались кривые ножи с рукоятями из рога. Один из них, самый старший, с седыми прядями в черных волосах, обернулся и поймал взгляд Юсуфа. Глаза наемника – желтые, как у пустынной лисы – сверкнули, и мальчик поспешно опустил голову.

Леонцы были другими. Двое здоровенных мужчин в проржавевших кольчугах, наброшенных поверх потрепанных туник, ехали на конях. Их копья покачивались при каждом шаге, а тяжелые мечи в ножнах стучали по бедрам. Один из них – рыжий, с обгоревшим на солнце лицом – вдруг плюнул под ноги Юсуфу и что-то хрипло пробурчал на своем языке. Мальчик не понял слов, но сжался, будто это был не плевок, а удар.

Еще был раб-копьеносец. Он шел прямо за Абдуллой, неотрывно, как тень. Высокий, с кожей темной, как старая бронза, и шрамами по всему лицу. Его копье – длинное, с узким наконечником – блестело даже в этом тусклом свете. Но больше всего Юсуфа пугали его глаза – черные, пустые, будто у мертвого. Когда раб повернул голову, мальчику показалось, что тот смотрит не на него, а сквозь него, будто Юсуфа нет. Будто Юсуф уже труп.

Погонщики хоть и не были воинами, но тоже внушали мальчику страх. Их ножи – короткие, засаленные – то и дело мелькали в руках, когда они подгоняли мулов. Один из них, щуплый старик с выбитыми зубами, вдруг ухмыльнулся Юсуфу:

– Эй, щенок! Если отстанешь – волки сожрут. А если не они, то мы.

Мальчик ускорил шаг, стараясь держаться ближе к Заиду. Эти люди не были похожи на тех, кто торговал им раньше. Те хоть смеялись. А здесь… Здесь даже смех звучал как угроза.

Холодный дождь лил без устали. Он словно пытался стереть и караван, и его темных стражей. Небо было низким, тяжелым, цвета свинца, и лишь на западе, сквозь рваные края туч, пробивался слабый, умирающий свет, как напоминание о том, что солнце вот-вот скроется за холмами. Глинистая почва размокла так, что дорога превратилась в ад, вдобавок один из мулов захромал, провалившись в скрытую водой промоину.

К заходу солнца дождь усилился. Капли громко стучали по кожаным тюкам, выбивали ритм по деревянным седлам, превращая и без того трудный путь в настоящее испытание. Но останавливаться было нельзя – это грозило нападением разбойников или волков. В этот момент они увидели, наконец, караван-сарай.

«Два источника» – название, давно ставшее насмешкой. Когда-то, может, здесь и били ключи, но теперь это было просто прямоугольное строение из серого камня, облепленное глиной, с плоской крышей, из которой торчали кривые балки. По углам зияли дыры – следы небрежных ремонтов. Над воротами еще угадывалась вывеска с арабской вязью, но половина букв осыпалась, оставив только: «Два… исто…».

Ворота, обитые когда-то железом, теперь представляли собой жалкое зрелище – лишь пара ржавых полос еще как-то держалась на прогнившем дереве. Качаемые ветром, ворота нещадно стонали. Во дворе, превратившемся в грязное месиво, толпились мулы и верблюды, а у стен, под скудными навесами, сидели люди – купцы, погонщики, странники. Все они кутались в плащи, стараясь укрыться от дождя, который лил, как из ведра.

Из трубы главного здания валил густой дым – внутри топили очаг. Смешиваясь с влагой, дым создавал над караван-сараем призрачное облако.

Караван вошел в ворота и остановился, выстроившись в неровную линию.

– Разгружаем только шафран! Остальное остается под охраной! Заид, проследи, чтобы мулов отвели под навес и дали им просохнуть! – крикнул Абдулла.

Спешившись, он провел ладонью по шее Джамиля, чтобы проверить, не просочилась ли вода под попону. В благодарность за заботу конь горячо выдохнул ему в лицо.

Берберы мгновенно принялись за работу. Двое остались с луками наготове, остальные снимали драгоценные тюки. Леонцы неохотно слезли с лошадей и начали помогать, их лица выражали явное недовольство.

Мулы тем временем стояли, понуро опустив головы, их бока тяжело вздымались, а один, самый старый, с бельмом на глазу, дрожал всем телом.

– Этому нужна сухая попона, – указал Заид, снимая с собственных плеч мокрый плащ. – Иначе к утру околеет.

Юсуф неожиданно рванулся вперед:

– Я могу! – он схватил грубое шерстяное покрывало из вьюка и, не дожидаясь разрешения, начал обтирать промокшую шкуру животного. Мул фыркнул, но не сопротивлялся.

Абдулла, молча наблюдавший за этой сценой, вспомнил слова отца: «Мулы вынесут любой груз. Кроме человеческой жестокости». В памяти всплыл образ другого мальчика, которого он купил в Гранаде, но не смог спасти. Он был уже слишком слаб. «Я покупаю их, как шафран, – подумал Абдулла с горечью. – Для чего? Чтобы оправдать себя за то, что оставил фикх13 и ушел в торговлю? – горло сжалось, будто его перетянули веревкой. – Даже когда отец перестал преподавать маликитское14 право, он продолжал говорить: «Знания – не товар». Но разве знания накормят голодного?»

– Пусть берберы по очереди греются у очага, – распорядился Абдулла. – Но сначала – мулы. И добавьте им ячменя, не экономьте.

Рыжий леонец скривился:

– Лошади важнее их…

– Твоя кляча получит двойную порцию, – резко ответил ему Абдулла. – Но сначала – мулы. Без них весь наш товар останется здесь.

Рыжий наемник алчно посмотрел на Джамиля:

– Мне бы такого скакуна…

Абдулла «выстрелил» взглядом в леонца, но не ответил.

В углу двора уже дымилась походная кузница – рабы раздували мехами огонь, чтобы просушить металлическую упряжь. Запах горящего кизяка смешивался с вонью мокрой шерсти и резкими нотами конской мочи, стекавшей по канавкам во дворе в общую зловонную лужу.

Раб-копьеносец молча принял у Абдуллы поводья его коня. Шрамы раба блестели от воды, словно начертанные на коже серебряные письмена.

– Ты остаешься с грузом, Кабуш, – сказал Абдулла. – И смотри в оба.

Копьеносец кивнул:

– Бог молчит!

– Что? – Абдулла замер. Это были первые слова раба за весь путь. Или Абдулле лишь послышалось?

– Ничего, сайиди, – копьеносец отвернулся, его мертвые глаза скользнули по Юсуфу, заставив мальчика невольно прижаться к Заиду.

– Парень, мы с тобой идем внутрь, – Заид мягко положил руку на плечо Юсуфу.

Погонщики повели мулов под навес – животные фыркали, сопротивляясь, пока их не привязали к прогнившим столбам. Один из берберов бросил на землю охапку сырого сена – оно пахло плесенью, но мулы жадно на него набросились.

Абдулла, Заид и Юсуф направились к зданию. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с навозом. Мальчик споткнулся о что-то мягкое – мертвую крысу, раздувшуюся от воды. Он едва сдержал крик.

– Не гляди под ноги, – прошептал Заид. – В таких местах под ногами всегда валяется какая-нибудь дрянь.

Они переступили порог и попали в общий зал караван-сарая – длинное помещение с низким потолком: из дождя в дым, из холода в вонь, из одного мрака в другой.

На стене у входа висело зеркало – когда-то дорогое, но теперь растрескавшееся, как лицо старухи. В его осколках отражались лица входящих, но искаженные, будто разорванные на куски. Юсуф мельком увидел себя, бледного, с глазами, полными страха, а за спиной… За спиной в треснувшем зеркале отражался рыжий леонский наемник, улыбающийся слишком широко, будто его щеки были разрезаны от уха до уха. Абдулла, заметив взгляд мальчика, резко толкнул зеркало. Оно качнулось, и образы рассыпались.

Перед ними был большой зал с глиняным полом, утоптанным до блеска, с выбоинами, заполненными мутной водой; посередине – яма для очага, где чадили сырые дрова; по стенам, отделенные друг от друга ветхими занавесками, ниши для путников с глинобитными возвышениями, покрытыми циновками из пальмовых листьев. Несколько человек, разложив скудные пожитки, уже расположились на них. Освещали все это дымные масляные светильники на стенах и слабый огонь очага, у которого сидела группа мосарабских купцов, тихо переговаривающихся на смеси арабского и латыни. Через трещины в потолке просачивалась дождевая вода. В воздухе стоял густой запах похлебки, пота и чего-то затхлого.

– Места есть? – спросил Абдулла у хозяина, толстого человека с маленькими глазами и бородой, в которой застряли крошки хлеба.

Тот лишь хрипло рассмеялся и указал на дальний угол, где еще оставалось немного сухого тростника.

– Для вас, господин, всегда найдется место. Если есть монеты.

Абдулла достал кошель. Хозяин было засуетился, но вдруг протянул ладонь и спросил:

– Худжра есть, господин? Вы знаете правила альмохадов – без печати дивана нельзя. Даже шакалу ночлег не дам.

Абдулла молча достал из-за пазухи кожаный мешочек. Хозяин развернул вощеный документ, обведя пальцем круглую печать – следы сургуча еще пахли миррой и тмином.

– О-о, торговец шафраном из Кордовы! – фальшиво восхитился он, хотя в этих местах каждый второй купец вез шафран. – Но где же второй лист? В Альмерии теперь две печати требуют…

Абдулла бросил на стол три дирхема вместо двух. Монеты звякнули, совершив древний ритуал, куда более священный, чем любые указы халифа. Хозяин тут же преобразился и елейно улыбнулся:

– Для вас – лучший угол! Поближе к очагу!

– Мои люди покажут груз. Только без досмотра, – сухо ответил Абдулла, давая понять, что не позволит рыться в тюках, как это любили делать в «Двух источниках», ища повод для взятки или кражи. Три дирхема купили право на неприкосновенность.

Заид тем временем повел Юсуфа к очагу – мальчик дрожал от холода, его губы посинели. Абдулла снова обратил внимание, что у ребенка нет обуви…

Дым щипал глаза, под ногами хрустели остатки вчерашней трапезы – кости, хлебные крошки – но все же здесь было лучше, чем на улице.

Абдулла сделал знак Заиду, и тот принес из поклажи коврики для намаза – тонкие, из верблюжьей шерсти, с вытканной киблой. Шесть человек встали в ряд: Абдулла впереди, Заид и четверо берберов за ним. Леонцы с усмешкой отошли в сторону, перешептываясь на своем грубом наречии. Их взгляды скользили по бурдюкам в руках некоторых постояльцев, но железное условие Абдуллы – ни капли вина во время каравана – держало их в узде.

– Аллаху акбар… – начал Абдулла.

Юсуф завороженно наблюдал, как мужчины синхронно склонялись в поклонах, а их тени плясали на стенах.

После молитвы хозяин принес поднос:

– Лучшее для почтенных гостей! – в его тоне звучала дежурная лесть.

На глиняных тарелках дымилась жидкая похлебка из чечевицы, а рядом с ними лежали плоские лепешки, испеченные в золе.

Абдулла и его люди ели в тишине, слушая, как в кухне – тесной пристройке за занавесом – звенели котлы и ругались на берберском рабы, а со двора доносилось тяжелое сопение мулов, прерываемое иногда глухими стуками копыт о перекладины стойл.

Затем Абдулла разложил свой ковер на «кровати», достал из мешочка мисвак и почистил зубы. Заид устроил мальчика рядом с собой, накрыв его бурнусом15. Охрана расположилась у выхода, по очереди меняясь с теми, кто дежурил на улице.

Где-то за стеной рыжий леонец напевал похабную песню. Юсуф долго ворочался с боку на бок, думая о том, что с ним будет дальше. Желтые глаза бербера, мертвый взгляд копьеносца, круглая печать на документе – все это мелькало перед глазами, мешая уснуть. Но усталость взяла верх и, согревшись под бурнусом, он, наконец, погрузился в сон…

Абдулла проснулся до рассвета. Его внутренние часы, отточенные годами странствий, никогда не подводили. Ночью ему снилось, что он снова ребенок, а отец кричит из морской пучины.

На мгновение ему показалось, что он все еще тонет в том сне, в соленой воде, ощущаемой во рту и обжигающей легкие. Он снова был мальчишкой, стоящим на берегу, а море… Море не подчинялось законам природы. Оно вздымалось черной стеной, и в его пучине, среди обломков «Ат-Танмийи», метался отец. Не тонул, а именно метался, как пойманный в сеть тунец, разрывая себе кожу о щепки. Его рот открывался в беззвучном крике, но Абдулла понимал каждое слово, будто оно произносилось вслух:

– Ты видел! Ты видел и ничего не сделал!

Горло Абдуллы сжалось, будто он проглотил раскаленный уголь, сердце колотилось так, словно пыталось пробить ребра. Даже полностью проснувшись, он чувствовал липкий холод морской воды на коже, но это был всего лишь пот, стекающий по спине.

В караван-сарае царила тишина, нарушаемая лишь храпом леонцев и скрипом балок.

– Это лишь сон… – прошептал Абдулла, но язык был тяжелым, как после долгого бреда. – Я не видел, отец, я не видел… Меня там не было… Ты же знаешь…

Он потянулся за бурдюком с водой, но вдруг замер. Ему показалось, что в воздухе витал сладковатый запах гниющих водорослей – точь-в-точь как в порту Альмерии.

Абдулла отхлебнул воды и встал.

«Всего лишь сон», – повторил он мысленно и коснулся плеча Заида.

– Время фаджра, – прошептал Абдулла.

Заид мгновенно открыл глаза. Без слов они разбудили остальных мусульман.

Абдулла первым ступил во двор и… Замер. Ночь раскрылась перед ним хрустальным куполом, усыпанным мерцающими звездами, будто кто-то рассыпал по черному бархату горсть серебряных монет. Четко выделялся Орион – верный спутник странников, его пояс указывал путь на юг. Воздух, неподвижный и прозрачный, пах влажной полынью. Даже привычные звуки – шорохи, сопение животных, скрип дерева – растворились в этой торжественной тишине, будто мир затаил дыхание перед рассветом.

Они по очереди сходили за покосившуюся перегородку в туалет, потом совершили омовение ледяной колодезной водой, и совершили молитву.

Их завтрак был скудным: зачерствевшие лепешки, размоченные для мягкости в верблюжьем молоке, да горсть фиников из запасов Абдуллы.

После Абдулла твердым шагом направился к хозяину караван-сарая. Тот сидел у очага, пересчитывая вчерашнюю выручку, и даже не поднял глаз, пока тень Абдуллы не упала на его счеты.

– Мне нужна обувь для мальчика, – сказал Абдулла без предисловий.

Хозяин медленно поднял взгляд, его жирные пальцы замерли на деревянных костяшках.

– Какую еще обувь? Я не башмачник, – буркнул он, но Абдулла лишь слегка наклонился вперед, и в его глазах вспыхнуло то самое холодное спокойствие, перед которым трепетали даже леонцы.

– Ты берешь динары с купцов, которые теряют груз на твоей разбитой дороге. Ты берешь динары за «охрану», которую не обеспечиваешь. Значит, где-то у тебя лежит и обувь с ног тех, кто не смог заплатить, – Абдулла говорил тихо, но каждое его слово падало на хозяина караван-сарая так, как падает камень в воду.

Хозяин задергался, забормотал что-то о «недоразумении», но Абдулла уже положил на стол два дирхема – ровно вдвое больше реальной цены.

Через пять минут Юсуф, широко раскрыв глаза, сжимал в руках пару грубых, но крепких сандалий из козьей кожи. Они были старые, стоптанные, но целые. Вероятно, действительно снятые с какого-то бедняги, не сумевшего расплатиться за ночлег. Заид молча потянул на сандалиях кожаные ремни, чтобы подогнать их по ноге.

– Носи, – коротко сказал Абдулла, поворачиваясь к выходу.

Едва солнце показалось над горизонтом, караван двинулся в путь. Юсуф шел теперь увереннее, его ноги, израненные вчерашней дорогой, были защищены. Он украдкой смотрел на Абдуллу, но тот, как всегда, не проявлял ни тени эмоций. Только Заид, идущий рядом, усмехнулся, заметив, как мальчик старательно избегает луж – будто боясь испачкать неожиданный подарок.

Глава 3.

Год 581 от хиджры, месяц Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Дорога из Альмерии в Кордову.

Второй день пути протянулся, как верблюжья тропа: без приключений, но и без покоя. Караван полз через холмы, где редкие оливковые рощи сменялись каменистыми пустошами, и к вечеру добрался до низких стен караван-сарая «Белый верблюд». Путники, усталые, но довольные скорым отдыхом, ускорили шаг.

Все было как обычно: худжра с печатью, ужин из чечевичной похлебки, навес для мулов… Но на этот раз в дальнем углу зала, у очага, стояла небольшая толпа, теснясь вокруг чего-то невидимого и перешептываясь.

– Что случилось? – спросил Абдулла у хозяина караван-сарая.

Тот пожал плечами:

– Какой-то торговец заболел. Еврей-лекарь пытается помочь.

Заид нахмурился:

– Опасно?

– Не для вас, – хозяин усмехнулся. – Не чума, если вы об этом.

Абдулла медленно подошел ближе. Одних он отодвинул легким движением руки, другие, обернувшись и увидев его высокий силуэт, поспешно уступали дорогу сами: в его внешности, походке и спокойной уверенности читались статус и власть. Когда люди расступились, он увидел пожилого человека в длинном темно-синем кафтане с капюшоном; на груди поблескивала серебряная печать с именем на арамейском.

Не отрываясь от своего занятия, врач поднял глаза и сразу изменился в лице. Его взгляд скользнул по дорогому, хоть и походному халату Абдуллы, по серебряной пряжке на поясе, по уверенной осанке – мгновенная оценка, привычная для тех, кто живет среди чужих народов. Пальцы врача непроизвольно поправили складки собственного кафтана, когда он отрывисто кивнул:

– Элиэзер бен Шмуэль, – голос звучал почтительно, но без подобострастия, ровно на той грани, которую соблюдают умные люди, знающие цену и себе, и другим. – Врач.

Перед ним лежал торговец, лицо которого пылало неестественным румянцем, а губы были покрыты сухими трещинами. Его живот вздулся, а руки судорожно сжимали край циновки.

– Не бойтесь, не лихорадка, – пояснил Элиэзер, заметив настороженный взгляд Абдуллы. – От лихорадки был бы озноб, а у него жар и рвота. Отравился. Плохая вода.

Абдулла наблюдал, как врач ловкими движениями растирал больному виски мятной мазью – резкий аромат тут же разнесся по залу, перебивая вонь прогорклого масла из светильников и плесневелой сырости, въевшейся в стены. Затем Элиэзер достал из своего кожаного мешочка кусок коры ивы, растер его в порошок и залил горячей водой.

– Пей, – приказал он, поднося чашу к губам торговца. – Это остановит рвоту.

Тот с трудом сделал глоток и скривился от горечи.

– А теперь это, – Элиэзер достал небольшой глиняный сосуд с густой массой. – Мел и уголь. Уймет бурю внутри.

Абдулла знал этот метод – его отец, бывший маликитский факих, изучал и медицину, но что-то его заставило насторожиться:

– Ты уверен, что это поможет?

Элиэзер усмехнулся:

– Если бы я не был уверен, он был бы уже мертв.

За спиной Абдуллы кто-то перекрестился и зашептал молитву.

«Интересно, как они реагируют на врача-еврея? – подумал Абдулла. – С благодарностью? Или со страхом?»

– Ты из Кордовы? – спросил магрибиец.

– Из Толедо, – ответил еврей, не поднимая глаз. – Но последние годы кочую по этим дорогам. Видел многое… И многое из этого лучше не видеть.

– А разве бывает по-другому? – заметил Абдулла, как бы в ответ, но без интереса.

Элиэзер наклонился к больному, приложив ладонь к его влажному лбу.

– Теперь тебя должно вырвать, – сказал он спокойно. – Желудок должен очиститься. После выпей еще отвара – он успокоит внутренности, – врач повернулся к стоявшему все это время рядом мальчишке-слуге: – Каждые два часа давай ему по глотку чистой воды с медом. Если к утру жар не спадет – разбуди меня.

Торговец скрючился от спазмов, но Элиэзер, не обращая на это внимания, поднялся и вытер руки о кусок чистой ткани. Его взгляд снова скользнул по Абдулле.

– Спрашиваешь, бывает ли по-другому… – он сделал паузу, затем кивнул в сторону дальнего угла зала, подальше от любопытных ушей. – Пойдем.

Они отошли. Врач первым делом достал серебряную фляжку и протянул Абдулле:

– Вода. Чистая. В этих местах лучше не пить из общих колодцев.

Абдулла вежливо отказал. Элиэзер не настаивал, сделал глоток сам, затем неожиданно спросил:

– Ты везешь шафран в Кордову?

– Какое тебе дело до моего товара? – Абдулла внимательно всмотрелся в глаза собеседника.

– Никакого, – врач понизил голос. – Но если твой путь лежит в Бенальонию – советую быть осторожнее.

– Что это значит?

– Там скупают шафран мешками, но… Не для красилен и не для кухонь.

– Для чего же? – усмехнулся Абдулла.

– Судя по тому, что я видел…

Через дыру в потолочной ткани в зал внезапно ворвался ветер, завыл в щелях стен, и пламя светильников затанцевало бешеными тенями, а с улицы донесся протяжный волчий вой – такой близкий, что у присутствующих мурашки пробежали по спине.

– Волки? – пробормотал кто-то из путников.

– Или не волки, – тихо добавил Элиэзер, его взгляд стал осторожным, оценивающим. – В этих горах… Многое не то, чем кажется на первый взгляд.

– Довольно темных речей, старик! Говори, что знаешь! – холодно приказал Абдулла.