Тарантул

И в этот момент я увидел его. Взгляд Тарантула.

Он смотрел прямо из моего сердца, пронизывая мою душу насквозь. Это был взгляд, полный запредельной, древней мудрости и… абсолютного, леденящего равнодушия к чужой боли. И к моей собственной боли — тоже.

Наступило время Сахары. Зной пустыни за секунду выжег во мне все оставшиеся инфантильные, младенческие крохи. Всё то, что прежний Тимур так и не смог сепарировать от родителей, оставаясь навеки связанным с прошлым. Это навеки рушилось здесь и сейчас. Древние бастионы и крепости, построенные жертвенностью моих предков, превратились в пыль. Я остался голым. Голым телесно в чужой огромной одежде, голым духовно.

Я сидел на жёстком полу в позе лотоса. Медитация в моём понимании всегда была глубоким, безжалостным размышлением. Размышлением о тщетности бытия и о том, что защиты нет нигде — её не было даже во мне самом, тренируйся я хоть вдвое усерднее. Я понял: нужно искать не защиту. Нужно искать силу, которая прорвёт этот бетон. Немыслимую силу Ростка, который находит микротрещины в бытии, чтобы разорвать суету и рутину, в которой задыхается это сытое общество кланов.

Самое страшное в Тарантуле — это не его отработанные удары, не клыки и не яд. Самое страшное — то, что он просто есть. Его появление само по себе рождает первобытный ужас. И это «жутко» мне необходимо было победить в самом себе, выжечь страх, душивший мальчишку все эти годы.

Дыхание и напряжение. Расслабление и снова глубокий вдох. Два часа изнурительной, безжалостной терапии дыхания. Тело то сжималось в стальную пружину, то обмякало. Когда я закончил, мышцы изнывали от адской боли — вегетарианское, неразвитое тельце подростка оказалось совершенно не готово к мастерским нагрузкам. Я перестарался. Я уже готов был лезть на стену, когда в сознании сухо пророкотал властный голос Тарантула: «Успокойся». Мана в меридианах улеглась. Я потихоньку приходил в норму.

В дверь негромко постучали. В каморку вошёл дед — старый, прикованный к креслу князь Юсупов. Впервые он видел внука в такой жёсткой, несгибаемой позе лотоса. Дед молча подошёл, тронул ладонью мою влажную голову и спокойным, усталым голосом произнёс:

— Нарышкин приехал. Стоит у ворот. Хочет с тобой поговорить.

— Пусть заходит, — ответил я, не открывая глаз.

— Не хочет заходить. Боится, — хмыкнул дед.

— А я не хочу вставать.

Я услышал, как за окном взревел мотор дорогой машины. Нарышкин собирался уехать. Но мой взрослый разум, разогнав волны маны, догнал его сознание уже у самых ворот и властно ударил в затылок мыслью: «Если сейчас ты уйдёшь — мы оба проиграем. Нам обоим будет очень плохо. А если вернёшься — оба выиграем. К чему ты готов? К тому, чтобы мы страдали, или есть надежда вернуть жизнь в норму?»

Его машина замерла. В Глебе происходила яростная внутренняя борьба. Через пару минут Нарышкин вернулся. Он вошёл в мою нищую комнату, бледный, лицо в каплях пота после недавнего позора, но он уже не выглядел тем жалким куском мяса из туалета. Увидев меня в позе лотоса, он опешил.