Царица Нави

— Я не подготовила венок, — призналась Рада, заметив в руках остальных девушек красивые переплетения трав и цветов.

— Ничего страшного, — улыбнулась Лада, бросая сарафан подруги в общую кучу. — Нам с тобой они не нужны. Мы же не на любовь гадаем. Это старшие девушки попытать удачу хотят. Те, кто собираются из Триречья рано или поздно уехать, создать семью. Для нас с тобой я кое-что другое припасла.

Лада опустилась на корточки рядом со своей одеждой, покопалась в сумке и выудила оттуда две ладьи, аккуратно сложенные из толстой, столь редкой в этих краях, бумаги. Вдоль бортиков тянулись ровные строчки заклинаний, и Рада, поднеся их поближе к глазам,разглядела слова из заклятия удачи.

— Давай пустим их по реке? — предложила Лада с сияющими от воодушевления янтарными глазами. — В Мокошеву ночь в воде особая сила таится, любое колдовство сильнее становится. Коль доплывут ладьи к луне, завтра нам точно повезет на Светлом обряде. Попробуем?

Раде идея пришлась по душе. Все восемь девушек, собравшихся на берегу, встали в один круг лицом друг к другу, вытянули вперед руки с лежащими в ладонях венками и ладьями и запели тихую молитву Мокоши, прося свою покровительницу о просветлении и счастливой судьбе. Закрыв глаза, Рада мыслями погружалась в эту чарующую мелодию, эхо которой отражалось от водной глади и, казалось, заполняло все пространство вокруг. Слияние чистых высоких голосов молодых девиц и журчание буйной реки Морошки, погруженные в глинистую почву босые ноги и расползающийся по ступням холодок делали Раду частью природы – такой же естественной, как звезды на небе, как лунная дорога на поверхности воды. Это чувство переполнило ее сердце, на лице, наконец, появилась блаженная улыбка. Все тревоги разом покинули ее. Как хорошо, что она все же пришла сюда в эту особенную ночь!

Продолжая петь, девушки гуськом направились в холодную воду. У берегов Морошка была неглубокой, можно было войти в реку до пояса и все еще чувствовать песок под ногами, но дальше земля резко обрывалась, а течение с силой толкало в спину, лишая контроля над телом. Ведьмы, в чьи венки были вплетены крохотные свечи, взмахнули ладонями над фитилями, и те в мгновение ока загорелись, рассеяв темноту речной воды. Венки опустились на поверхность, и течение подхватило их так же легко, как ветер – перышки. Свет свечей отражался в переливах воды, и Раде показалось, будто вдаль уплывают не украшенные полевыми цветами венки, а яркое теплое солнышко.

Под водой ладони Рады коснулось что-то мягкое и переплело свои пальцы с ее. Лада, чуть дрожащая то ли от нетерпения, то ли от холода, улыбнулась ей:

— Я желаю тебе победы на Светлом обряде. Я верю, что именно ты достойна стать следующей Светлейшей.

На глаза Рады вдруг навернулись слезы. Пусть Лада всегда относилась к ней с добротой, ее слова в этот тяжелый момент стали исцеляющим бальзамом, попавшим на гниющую рану. В особенности этот момент был ценен потому, что Елена Премудрая ожидает от своей дочери победы и, возможно, выгонит ее из дома, как грозилась, если та не станет первой. Но несмотря на парализующий страх перед материнским гневом, Лада все же оставалась Ладой – доброй, мягкой и верной.

Рада, повинуясь внезапному порыву, крепко прижала подругу к себе. Лада приподнялась на цыпочки и прижалась щекой к плечу Рады. Пусть слезы так и не пролились, зато на ее губах засияла радостная улыбка. Она предназначалась только Ладе, никто из ведьм Триречья не удостаивался такой чести.

— Если я и проиграю, то только тебе, — с жаром прошептала Рада на ухо подруге. — Только тебе я готова отдать победу. Я верю, что ты заставишь мать изменить предвзятое отношение к себе.

Про победу Рада слукавила. Никому из ныне живущих она не была готова отдать свою победу, ради которой пожертвовала беззаботной юностью. Ни о каком проигрыше не могло быть и речи: либо победа, либо смерть. Но если уж проигрывать, то действительно только Ладе, чтобы, наконец, увидеть восхищение во взгляде Елены, устремленном на единственную дочь, которую она все эти годы безо всяких на то причин презирала.

Лада вытерла слезы в уголках глаз, пожурила Раду за то, что та заставила ее всплакнуть, и вместе они запустили бумажные ладьи вниз по течению. Околев от холода ледяной воды, подруги поспешили обратно на берег, где старшие ведьмы уже разводили большой костер. Едва ступив на берег, Рада напоследок обернулась проверить их ладьи. Две крошечные белые точки шли бок о бок по лунной дороге, то обгоняя друг друга, то вновь ровняясь, но вдруг один из корабликов пропал из виду, а второй продолжил путь в тоскливом одиночестве. Рада не различила, чей именно кораблик поглотила река, но все равно поежилась от дурного предчувствия и решила Ладе об этом не рассказывать.

Через несколько минут вспыхнуло яркое пламя костра, и девушки расселись вокруг него, согревая заледеневшие ноги. Почти все дрожали от холода, как осиновые листочки. Одна из старших ведьм, Аксинья, достала из сумки бутылку с коричневой жидкостью и радостно повертела ей над головой:

— Смотрите, что у меня есть! Из мамкиных запасов умыкнула. Хватится – убьет, но уж поздно будет. Налетайте!

Мать Аксиньи, Лукерья, славилась своим чудесным самогоном. После Елены Премудрой в Триречье она считалась самой богатой, потому что ее согревающий тело и душу напиток раскупали в считанные минуты, когда она приезжала с товаром на ярмарку в Божеград. Да и вне ярмарки покупатели к ней исправно захаживали: мужики из соседних деревень заставляли своих жен и дочерей тащиться в Триречье, чтобы купить им бутылку-другую «Лукешкиной настоечки». Любители выпить души в ней не чаяли, и не без причины. Лукерья зачаровывала напиток так, чтобы вкус для каждого человека отличался. Любители пива, выпивая самогона, думали, что пьют пиво. Поклонники медовухи чувствовали медовый привкус, а те, кому посчастливилось единожды испробовать настоящего заморского вина, возвращались к Лукерье за самогоном, чтобы вновь вспомнить его необычный вкус. Золотые монеты текли в дом Лукерьи рекой, а потому ее дочь Аксинья всегда ходила в лучших нарядах и украшениях. Лада тоже могла бы так делать, но ее мать над своим богатством тряслась, как курица над яйцом, поэтому Ладу воспитывали в скромности. Если не сказать – в лишениях.

— Дай попробовать! Я хочу быть первой! — наперебой защебетали ведьмы.

У всех девушек загорелись глаза. О хваленом самогоне ходили легенды, но своим его Лукерья не продавала, только обычным людям из соседних деревень да жителям столицы Беловодья.

Старшие девушки прикладывались к бутылке, передавая ее друг другу по очереди. Рада с любопытством следила за их реакцией, но каждая почему-то кривилась да плевалась, едва делала глоток.

— Ты точно самогон принесла, а не отраву? — возмутилась Гаяна, часто бывавшая не в духе и легко раздражающаяся по поводу и без. Ее и так мужеподобное, лишенное изящества лицо перекосилось еще больше. Она высунула язык наружу, будто обожгла его.

— Вы чего? — непонимающе озиралась по сторонам Аксинья. Кислые лица подружек ее испугали. — То, что на продажу послезавтра повезем, принесла. Свежее.

— Гадость! — Мила сделала смачный глоток, но тут же выплюнула содержимое на землю. — Горькое какое, и жжется еще!

— Дайте попробовать! — Аксинья выхватила из рук Милы бутылку и осторожно вылила каплю на язык. — Фу! И правда!

— Это потому, что на нас ворожба не действует, — объяснила Рада с лукавой усмешкой, когда ей надоело смотреть, как девушки мучаются от неприятного вкуса. — Не думали никогда, почему Лукерья своим не продает? Она так много напитка гонит, что давно бы уже все колдовство исчерпала, если бы каждую партию прочно зачаровывала. А так она легкую ворожбу накладывает: на обычных-то людей действует исправно, а мы с вами просто сильнее, чем ее колдовство.

— Это ты сейчас мою мать слабой обозвала? — нахмурилась Аксинья, сложив руки на груди. Ее карие глаза недобро заблестели, заставив Раду насторожиться.

— Не ее, а именно колдовство на напитке, — тут же заступилась Лада, невольно подавшись телом вперед, словно заслоняя Раду. — Конечно же, Лукерья сильна. Это все знают. Через несколько лет она присоединится к Матерям, нашим сильнейшим и старейшим ведьмам. Конечно же Рада не хотела принижать ее способности.

— Да твоя Ворониха никого не уважает! — подхватила Мила, указав на Раду пальцем. — Думает, что только ее бабка тут лучше всех. Она и твою мать ни в грош не ставит, Лада, спорит с ней постоянно, а ты ее защищаешь. Тоже мне, нашла подружку. Она даже к щедрому подарку Аксиньи не притронулась, брезгует с нами из одной бутылки пить! Чего пришла тогда, раз мы тебе противны?

Рада уже собиралась всем понятно объяснить, ради кого она пришла и почему не стоит с ней ссориться, но Лада предупреждающе вцепилась в ее запястье и умоляюще взглянула в глаза. Как всегда, она не хотела, чтобы Рада ругалась с кем-то из этих девушек. Сейчас, разглядывая каждую поочередно, Рада заметила одну закономерность: сегодня здесь собрались те старшие, завершившие обучение несколько лет назад девушки, кто подал прошение об участии в Светлом обряде. Соответственно, перед ней сидят ее завтрашние соперницы. Хорошо, что она не стала пробовать легендарный напиток несмотря на любопытство. Никому из них нельзя доверять. Мало ли какую отраву Аксинья в самогон подсыпала!

— Ладно вам, чего пристали к Воронихе? — цокнула языком Гаяна, которая под шумок вернула себе бутылку и сделала повторный глоток. — Не хочет пить – не надо. Нам больше достанется. Вкус лучше становится, если еще раз выпить. Попробуйте сами.

И все внимание собравшихся вернулось к обсуждению самогона и проверке замечания Гаяны. Сидеть с ними в одном кругу Раде больше не хотелось, поэтому она придвинулась ближе к Ладе и шепнула ей на ухо:

— Мне пора идти. Бабушка скоро хватится. Увидимся завтра.

— Тебя проводить? — предложила Лада из вежливости, но в ее глазах Рада без труда прочитала сильное желание остаться.

— Не нужно, я дорогу знаю, — твердо отказалась Рада, поднялась на ноги, обулась, перекинула на плечо сарафан и, не прощаясь, пошла вдоль реки вверх по течению. Она собиралась войти в деревню с другой стороны по более надежному пути, а не подниматься по скользкой тропке по крутому склону.

На ходу Рада трепала свою влажную льняную рубашку за подол, надеясь, что та поскорее просохнет. Надевать поверх нее сарафан было неприятно, тем более опасаться в Триречье было некого. Ночью ни один чужак не пересечет границу Белого круга без ведома Светлейшей, а дикие звери обходят леса Триречья стороной благодаря договору с волхвами. Любуясь отражением луны в воде, Рада беззаботно шла по узкой тропке, местами с трудом продираясь через густые заросли высокой травы и камыша, как вдруг ее нога споткнулась о что-то крупное, и девушка свалилась на землю, перекатившись через свою помеху неловким кувырком.

Сначала ей показалось, что путь преградило бревно, завернутое в тряпку. Но, приподнявшись на локтях, она поняла, что никакое это не бревно. Это человек! Крупный мужчина в подпоясанной рубахе и холщовых брюках лежал на голой земле и, казалось, не дышал. Рада при падении больно ударила его ногой, а он даже не ойкнул и не открыл глаза. Либо пьян до беспамятства, либо... По рукам и спине Рады побежали неприятные мурашки: она никогда не видела мертвых так близко. Когда пожилые ведьмы Триречья умирали, к ним допускали только близких, а остальные могли проститься с покойной лишь во время обряда погребения. А сейчас вдруг мертвец разлегся на границе Триречья и ему точно не положено здесь быть. Как Светлейшая могла его пропустить? Или он приходится родственником кому-то из ведьм? На кровных родственников барьер не действует.

Рада протянула к мужчине дрожащую руку и надавила на шею там, где должна биться жизнь. Прежде чем бежать к бабушке, ей нужно убедиться, что человек действительно мертв. Теплая кожа мужчины оказалась обжигающе горячей для заледеневших пальцев Рады, и девушка тут же одернула руку, но мертвец вдруг схватил ее за запястье.

— Попалась! — прорычал он ей в лицо и легким движением перекинул через шею пояс, сорванный со своей талии.

— Лжец! — успела процедить Рада прежде, чем узел затянулся на ее шее.

Она отчаянно вцепилась в удавку, пытаясь продеть под нее пальцы и ослабить хватку, но мужчина и не думал ее душить. Пояс служил не для этого, и испуганная Рада слишком поздно разгадала его план. Это был не обычный пояс. На нем лежал наговор оцепенения. Руки Рады словно налились свинцом, за несколько коротких мгновений потяжелев настолько, что она не смогла их держать на весу и уронила на траву. Даже пальцы и те не шевелились, голова не поворачивалась. Тело Рады превратилось в камень. Мужчина довольно крякнул и пальцем ткнул ее в лоб. Рада повалилась на землю, как срубленное под корень дерево. Ее немигающий взгляд устремился в небо. Луну заволокли проплывающие мимо грозовые тучи, тяжелые от приближающегося ливня.

Она не могла говорить. Не могла дышать. Не могла закрыть глаза. Теперь ее единственным спасением были уши, которые неумолимо ловили каждый шорох, но, к сожалению, это не могло ей ничем помочь.

Лицо мужчины нависло над ней – бородатое и испещренное морщинами. Он не был ни молод, ни стар. Казалось, застрял в расцвете лет, но сгорел дотла из-за жизни, за которую был вынужден бороться. Злые черные глаза влажно блестели, как у лягушки, а обвислая кожа на шее дергалась при каждом резком движении подобно тряпке на ветру.

— Прости, девчуленька, — хрипло прокряхтел он, снимая портки. — Работа всякая бывает. А у меня шестеро детей, кормить надо. Ты уж зла не держи. Выбора нет.

Запертое внутри каменного тела сердце Рады заметалось в разные стороны, желая своим неистовым биением заставить руки и ноги шевелиться. В глазах, которые она не могла даже закрыть, лишь бы не видеть нависшего над ней мужчину, появились слезы, и горячие слезинки, не почувствовав никакого сопротивления, соскользнули вниз по ее вискам.

Мужчина без особой заботы раздвинул ее ноги, задрав край прилипшей к телу мокрой рубашки, опустился между ее бедер и последний раз взглянул на лицо Рады. От мягкого, почти ласкового прикосновения шершавых пальцев к щеке Раду затошнило. Блестящие слезы, алмазами сверкавшие в ее разноцветных глазах, растрогали мужчину, и чтобы лишний раз не отвлекаться, он набросил ей на лицо ее же сарафан. Если раньше ей было страшно, то в кромешной темноте этот страх превратился в неистовый ужас. Ей хотелось кричать, и она пыталась это делать, но будто склеенный рот не давал ни единому звуку вырваться наружу. Громкий крик умирал в ее горле, превращаясь в жалобное мычание.

Заклятие оцепенения не лишает человека чувств. Оно забирает контроль. Не в силах пошевелиться, Рада, рыдая, умоляла мужчину не делать того, что он собирался, но ее мольба не облачилась в слова, не достигла его ушей, не смогла его остановить. Покрывшиеся мурашками от холода и страха ноги Рады схватили крепкие мозолистые руки, раздвинув пошире, и между бедер разлилось омерзительное тепло чужого тела. Мужчина приступил к своей «работе».

Первый рывок – и нижнюю часть живота Рады прострелила такая боль, что сознание едва не покинуло ее. Перед глазами появились странные красноватые вспышки, хотя она по-прежнему не могла ясно видеть из-за сарафана. Крик девушки столкнулся с плотно сомкнутыми губами и растворился, будто его и не было. Еще рывок, и еще. Рада надеялась, что, быстро выполнив свое грязное дело, мужчина остановится, но молодое девичье тело пришлось ему по душе. То, что он начал делать по чьему-то поручению, стало приносить ему удовольствие, и его довольное пыхтение и стоны были тому доказательством. Рада чувствовала, как ядовитой змеей ползет по ее животу его горячая шершавая ладонь, как мозолистые пальцы до боли сжимают грудь. Она молила уши оглохнуть, чтобы его стоны и хрипы, спутники приближающегося удовольствия, навсегда стихли, оставив ее в тишине, но слух предательски продолжал ловить все звуки. С каждым новым рывком голова Рады ерзала по земле вверх-вниз, ударяясь о камень, лежащий у тропинки, и каждый раз при столкновении с ним она надеялась, что сейчас ее череп расколется надвое. Но каждый раз силы удара не хватало для того, чтобы избавить ее от страданий.

От отчаяния она принялась считать. Раз, два, три... девять, десять, одиннадцать...

На двенадцатый раз сарафан чуть соскользнул с ее лица, дав волю глазам, которые тут же впились в грозовые тучи на небе. Всполох малиновой молнии отразился в глазах Рады, на мгновение сделав черный глаз белым.

«Всеведущая Мокошь, взирающая на детей своих с высоты цветущего трона в Прави, обрати свой взор на дочь, что преданно служила тебе всю свою жалкую жизнь, и избавь от мучений, позора и стыда. Даруй мне смерть, избавляющую от боли и унижений, забери в Правь смиренно склонить голову у трона твоего, стать еще одним цветком, его украшающим. Умоляю тебя, пусть все закончится!»

Она ждала. Ждала, что небеса ответят на отчаянный зов.

Но небеса остались глухи к ее молитвам.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать...

— Помочь?

Грозовые тучи заслонило лицо незнакомца, от носа до шеи скрытое черной тканью, но в падающей на лоб тени капюшона Рада сразу узнала глаза – светло-серые, будто слепые. Тот гость, что приходил к Яге вечером!

Мужчина продолжал свое дело, будто не замечая, что рядом с ним, задевая колени Рады развевающимся на ветру плащом, стоит высокий человек и смотрит на совершаемое преступление. Даже низкий голос незнакомца не заставил насильника оторваться от Рады хоть на секунду, и ей на мгновение подумалось, что незнакомец – это неуспокоенная душа мертвеца, привидевшаяся только ей. Но мужчина щелкнул пальцами, и поясок, пригвоздивший Раду к земле, загорелся, мгновенно ударив в нос девушки запахом жженого тряпья.

Не раздумывая, она вскинула освободившуюся от заклятия руку, схватила камень, о который семнадцать раз ударилась головой, и со всей силы ударила им по виску мужчины. Тот непонимающе крякнул от боли, их взгляды на миг встретились, а потом лягушачьи глазки мужчины закатились, показав Раде налившиеся кровью глазные яблоки.

Рыча от ярости, Рада спихнула мужчину с себя, села на него верхом и, перехватив камень поудобнее, продолжила бить, вышибая из его головы остатки жалкой жизни. Горячие слезы капали ему на лицо, смешиваясь с кровью, но это только сильнее разжигало ненависть в сердце девушки. Она остановилась только тогда, когда в его лице больше не могла узнать черты того мужчины, что напал на нее. Перед ней лежал просто кусок мяса, который она скормила бы свиньям, если бы они у нее были.

Испугавшись собственных мыслей, она взвизгнула, отшвырнула камень в сторону реки и отползла от мертвеца как можно дальше, прижав к себе колени и натянув на них окровавленную рубаху так, что ткань жалобно затрещала от натуги. Качаясь из стороны в сторону, как безумная, она вновь и вновь повторяла молитву Мокоши, лишь бы успокоить стучащее в груди сердце, но кровь яростно пульсировала в висках. Ступни утопали в глинистой почве, но она продолжала все глубже зарывать их в землю, потому что только могильный холод мог привести ее в чувство.

Рада ошалело покрутила головой, ища глазами незнакомца в капюшоне, но на тропе никого не было. Наощупь девушка отыскала на себе дымящийся зачарованный пояс, сорвала его со своей шеи, зашипев от боли. Теперь, словно ожерелье, на шее красовался уродливый ожог. Почти целиком пояс почернел, но на самом кончике осталась нетронутой красная кисточка с жемчужной бусиной, и от потрясения дар речи снова покинул Раду. Она очень хорошо знала этот пояс потому, что сделала его сама. Сама заговорила его, чтобы мог парализовать любого, на ком будет завязан узлом.

Год назад она преподнесла этот пояс в подарок Ладе на ее день рождения, чтобы она использовала его на матери, если та будет слишком грубо с ней обращаться.

Обуревавший ее гнев разом испарился. Чувства притупились вместе с высохшими слезами. Она быстро сложила кусочки мозаики и оценила, в каком ужасном положении оказалась. Надругательство над ее телом сейчас не было ее главной бедой. Убийство человека – вот за что она могла поплатиться собственной жизнью.

Заставив себя забыть про ноющую боль внутри, Рада, шатаясь, поднялась на ноги. По ее бедрам потекла струйка горячей крови, но и это девушке пришлось оставить без внимания. Сейчас ей было некогда себя жалеть. Она подумает об этом позже. Рада бросила оценивающий взгляд на реку, измеряя расстояние, а затем на бездыханное тело мужчины.

Она справится. Все будет хорошо. Она не отдаст свою жизнь за смерть какого-то похотливого ублюдка!

Рада подняла с земли мужские брюки, и в траву посыпались золотые монеты, спрятанные в карманах. Одну монетку Рада положила в карман своего сарафана, а остальные бросила в воду. Затем привязала одну штанину к его щиколотке, а вторую пока оставила волочиться по земле. Схватила мертвеца под мышки и, рыча от натуги, потащила вниз по пологому склону к реке. На берегу бросила его изуродованным лицом в грязь, затолкала в пустую штанину окровавленный камень, которым размозжила обидчику голову, схватила еще один булыжник побольше и обвязала его тканью брюк, чтобы не выпали.

Рада вошла в ледяную воду Морошки первой и за собой увлекла мертвеца. Вода, сжалившись над ней, облегчила этот тяжелый груз и помогла дотащить тело до середины реки, где земля еще не уходила из-под ног. Рада закрыла глаза, успокаивая дыхание, прислушалась к журчанию воды, почувствовала силу стремительного течения. И нараспев произнес