- -
- 100%
- +
Лиле было пятнадцать, когда она начала предчувствовать и предвидеть.
После очередных «модельно-диетических» обсуждений за поеданием мороженого с одноклассницами она вдруг отчетливо увидела будущее каждой из тех, с кем сидела за столиком.
Она попыталась себя уговорить, что все выдумывает, но – нет, она знала, знала, что не выдумывает…
Что самовлюбленная Настя, помешанная на своей красоте, уже регулярно посещавшая салоны и заранее знавшая, в каком возрасте какую операцию по преображению внешности сделает, чтобы достигнуть идеала, выйдет замуж за сынка банкира, наркомана, который и ее подсадит на наркотики, и Настя умрет в двадцать четыре года от некачественного героина.
Что чудесная добрая Катя, единственная дочь немолодых родителей, писавшая сказки и мечтавшая стать русской Джоан Роулинг, станет не сказочницей, а журналисткой, будет писать трогательные статьи о героических матерях-одиночках и сотрудницах детского хосписа, всю жизнь проживет одинокой, но будет считать, что раз ей интересно и с карьерой все хорошо, то жизнь удалась, а в сорок лет выйдет замуж по большой любви… А в сорок два умрет во время первых и очень поздних родов – от кровотечения.
Что ни у одной из тех, кто сейчас поглощает мороженое и мечтает вслух, не сбудутся их мечты, вернее – у одной сбудется то, о чем она и мечтать не смела бы…
– Ты, Марина, вполне могла бы стать моделью. Если бы перестала горбиться и смотреть так затравленно, – сказала Лиля и сама испугалась того, что выпустила эти слова на волю.
Марина с ужасом смотрела на Лилю. Другие девочки – с насмешкой. Марина была пария. Из плохой семьи. Родители ее били. Одета всегда нищенски. Мороженое ей покупала обычно Настя, сопровождая угощение каким-нибудь мелким и уже привычным оскорблением. Марина была длинная, тощая настолько, что ее подозревали в анорексии, ни груди, ни бедер, бледная, и лицо странное: глаза огромные, навыкате, как у стрекозы, рот маленький, подбородок вообще крошечный и острый. Только волосы у нее хорошие были, натурального пшеничного оттенка, да кожа как фарфор, ни единого прыщика.
– Да она ж на муху похожа… С этими глазищами выпученными, – фыркнула Настя.
– Нет. Она похожа на Аэлиту, – сказала вдруг Катя.
– На кого?!
– На инопланетную красавицу из романа Алексея Толстого.
Лиля отвернулась, вдруг поперхнувшись слезами.
Она видела, видела, видела…
Она не хотела, но она видела…
…Настя, исхудалая, серая, с давно немытыми свалявшимися волосами, с покрытыми болячками губами и какими-то белесыми, тусклыми глазами, хрипя, умирает на когда-то роскошном, а сейчас запятнанном и заблеванном ковре, а ее муж с ненавистью бьет ее ботинком по ребрам и кричит: «Не умирай, сука, не смей, не смей!» А потом, когда понимает, что она уже не дышит, что застыли широко раскрытые глаза, он, скорчившись, падает рядом и воет: «Что же мне делать?» Не от скорби, не от боли потери, а от страха, что теперь за него точно возьмутся и будут лечить, а это значит – жить без кайфа, жить в аду…
…Марина, одновременно пугающая и прекрасная, похожая на инопланетянку, сверкающая серебристым гримом, шла по подиуму в сложном, тоже серебряном, платье. Милан, но она даже не думает о том, чтобы посетить величайший собор. Зато она уверена в себе и в своей карьере и пользуется спросом, потому что обладает не только уникально тонким телом, уникальным обменом веществ, позволяющим ей сохранять худобу без анорексии и наркотиков, не только оригинальной, запоминающейся красотой, но еще и не делает тех глупостей, на которые способны другие модели. Она патологически ответственная и серьезная, она копит деньги и полезные знакомства, она намерена по окончании карьеры создать собственное модельное агентство.
…Катя, оплывшая от тяжелой беременности, с проседью в коротко стриженных волосах, лежит на каталке в больничном коридоре, к левой руке ее тянется трубочка капельницы, а правой она из последних сил сжимает руку мужа и улыбается ему с такой сияющей любовью, что кажется – эта любовь смывает и следы возраста, и уже подступившую боль. На висках и на переносице у нее высыпали капельки пота, муж вытер их своим платком, поцеловал в кончик носа и смотрит, как ее увозят… Катя пытается приподняться, чтобы еще раз улыбнуться ему. Чтобы его, волнующегося, поддержать: все будет в порядке, им обещали, что все будет в порядке, современная медицина даст ей возможность стать матерью здорового мальчика, все будет хорошо, уже через несколько часов они снова будут вместе, втроем! А Лиля видит, как парит над каталкой, над горой высящимся животом Кати – длинное, серое, длиннопалое, белоглазое, с пастью пиявки, страшное, страшное, страшное… Касается то ее груди, то живота, словно пытаясь выбрать жертву: женщину или дитя? Женщину или дитя?
Вкус мороженого показался невыносимым, будто гнилое мясо, Лиля еле успела добежать до туалета, и ее вырвало.
И в этот миг она вспомнила…
То, что регулярно вспоминала – и снова забывала.
То, что не должна была помнить, потому что дети не помнят происходящее с ними до двух лет!
Она вспомнила странный темный дом с круглыми стенами, и вокруг все мех и мех, мех и мех, и под ней – мех, и в середине дома горит огонь, и уходит дым в дыру в крыше дома, а все равно в доме тепло, и было бы хорошо и уютно, если бы не кричала так громко женщина:
– Не делай! Умоляю тебя, не делай этого!
А мужчина молча скреб костяным ножом окровавленную шкуру. Нож, кровь, шкура – не страшно, потому что привычно.
Страшнее было, когда вчера он подманил бутылкой со сладким молоком маленького, совсем маленького олененка и позволил ей, Лиле…
Нет, ее не так зовут, не так! Но как? Имя, она не помнит имя…
Он позволил ей обнимать и гладить олененка, пока поил его, и, когда перерезал ему горло, она еще обнимала олененка, и горячая кровь брызнула ей на руку и щеку, и она отшатнулась, упала, заревела, а мужчина вспорол олененку живот и бросил собакам потроха и все время бормотал, бормотал что-то, чего она не понимала…
Да, это было страшно, а шкура большого оленя – не страшно, обыкновенно.
Но почему так кричит женщина?
– Давай уедем, давай просто уедем, я не могу так, я не могу отдать ее…
– Мы не можем убежать от него. Он найдет нас где угодно. Надо похоронить дитя как положено. Только тогда он оставит в покое…
Спокойный голос мужчины и отчаянные, рвущие душу рыдания женщины.
Имя…
Как ее звали?
Она забыла свое имя!
…Лиля потеряла сознание, скорчившись возле унитаза. Искать ее пошла Катя. Потом вызывали менеджера, отпирали туалет. Менеджер хотела вызвать полицию: «Наверняка наркотики!» Но Катя, осторожно перевернувшая Лилю и вытиравшая ей лицо бумажными полотенцами, почувствовала, что Лиля вся горит.
– Скорую вызовите. У нее жар. Наверное, грипп.
Лиля пролежала в жару до полуночи. Тетя Оксана рассовала столько взяток в карманы белых халатов, что ей позволили остаться на ночь возле кровати дочери. После полуночи температура вдруг упала до нормальной, и измученная Лиля, пробормотав: «Где я?» – тут же уснула. А проснулась уже совершенно здоровой, и к вечеру ее отпустили домой «под расписку».
– У подростков такое бывает на нервной почве, – сказал тете Оксане молодой врач, смущенный тем, что деньги взял, а толком ничем помочь девочке не смог. – Может, какой-то конфликт с учителями, с мальчиками или с подружками.
Они уехали на такси. Еще несколько дней тетя Оксана не пускала Лилю в школу. Но по ее просьбе принесла из библиотеки несколько книг о памяти. И Лиля выяснила, что, оказывается, у некоторых людей случаются очень ранние воспоминания, но иногда их сложно отличить от ложных воспоминаний: человеку рассказывали о его детстве – и вот ему уже кажется, что он это помнит, хотя всего лишь визуализировал чужие рассказы. Но бывают и настоящие воспоминания… И Лиля была уверена, что у нее – настоящее. Ей никто не рассказывал ничего подобного. Она знала про окровавленную шкуру… Но остальные детали были слишком странными. Не говоря уж о видениях будущего…
Она не решилась рассказать тете Оксане, что случилось с ней. Сказала – вдруг стало дурно, затошнило, в туалете потеряла сознание. Очнулась в больнице. Все.
Но тетя Оксана словно что-то подозревала. Последующие дни Лиля замечала, что в комнате тети Оксаны подолгу горит свет. А однажды, проснувшись среди ночи и пойдя на кухню за парой глотков ледяного ананасового сока, который она очень любила, Лиля услышала, как тетя Оксана бормочет: «Господи, что же мне делать? Что мне делать? Помоги, Господи… Подскажи ему, что с его кровиночкой творится…»
Лиля застыла, надеясь на продолжение, надеясь узнать что-то о том, чьей кровиночкой она являлась и кого тетя Оксана знала, но о ком не говорила ей никогда. Но тетя Оксана всхлипнула и замолчала.
Вернувшись в школу, Лиля узнала, что Марина взяла в школьной библиотеке «Аэлиту» Толстого. Прочитав, она стала ходить за Лилей хвостиком. Она сияла. Кто-то в ней, уродине, увидел инопланетную красавицу, и сама она посмотрела на себя иначе.
Как помочь Насте и Кате, Лиля не знала.
Она не знала, можно ли плохое будущее изменить к лучшему.
Насте можно было бы просто сказать… Но она высмеет, и все. Может, потом, когда она встретит того парня? А может, поговорить с ее родителями? Но тоже – потом. Пока парня нет в ее жизни – все это выглядит бредом.
А что сказать Кате? Роди ребенка, пока молода? Не жди любви? Ты умрешь от поздних родов? Или рожай в предназначенные для этого годы, или не рожай даже от любимого? Потому что я знаю, что ты умрешь от родов в сорок два года, сейчас, в пятнадцать, я это знаю? Это выглядело еще большим бредом.
Но вот реализовать хорошее будущее точно было можно. Незадолго до последних школьных каникул Лиля отвела Марину на просмотр в серьезную школу моделей, и взяли сразу, и Марину сразу начали и учить, и «полировать», так что за несколько месяцев из долговязой нескладной уродины она превратилась в прекрасную инопланетянку, и в десятый класс вернулась уже совершенно другим человеком. Единственной, с кем Марина соглашалась общаться, была Лиля.
Марина оказалась благодарным человеком. Ей тоже хотелось сделать для Лили что-то хорошее.
– Знаешь, модели разные бывают. Иногда нужны экзотические, иногда толстые или старые…
– Спасибо, – усмехнулась Лиля. – Но модельный бизнес не для меня. Я буду поступать во ВГИК, на актерское.
– А если провалишься?
– Мне в армию не идти. Найду учителя, который натаскает. И поступлю на будущий год.
Но поступила Лиля сразу. В ее активе были хорошая дикция, умение танцевать, чувство ритма, плюс некоторый артистизм: и басню про волка и ягненка, и монолог проститутки Женьки из «Ямы» Куприна – все прочла она очень выразительно. Особенно монолог ей удался. Казалось, вся горечь когда-то никому не нужного приютского ребенка выплескивалась из нее со словами, когда семнадцатилетняя нежная Лиля с детским, чуть тронутым блеском ртом, с тяжелыми косами по плечам, мрачно сверкая глазами, говорила:
– Я была и не злая и не гордая… Это только теперь. Мне не было десяти лет, когда меня продала родная мать, и с тех пор я пошла гулять по рукам… Хоть бы кто-нибудь во мне увидел человека! Нет!.. Гадина, отребье, хуже нищего, хуже вора, хуже убийцы!.. Даже палач… – у нас и такие бывают в заведении, – и тот отнесся бы ко мне свысока, с омерзением: я – ничто, я – публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное слово? Пу-бли-чная!.. Это значит ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни русская, ни рязанская, а просто – публичная! И никому ни разу в голову не пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я, может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась и с которыми вот теперь живу, – поймите, Платонов, поймите меня! – ведь они ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса!
И вот, когда я узнала, что больна, я чуть с ума не сошла от злобы, задохлась от злобы… Я подумала: вот и конец, стало быть, нечего жалеть больше, не о чем печалиться, нечего ждать… Крышка!.. Но за все, что я перенесла, – неужели нет отплаты? Неужели нет справедливости на свете? Неужели я не могу наслаждаться хоть местью? – за то, что я никогда не знала любви, о семье знаю только понаслышке, что меня, как паскудную собачонку, подзовут, погладят и потом сапогом по голове – пошла прочь! – что меня сделали из человека, равного всем им, не глупее всех, кого я встречала, сделали половую тряпку, какую-то сточную трубу для их пакостных удовольствий? Тьфу!.. Неужели за все за это я должна еще принять к такую болезнь с благодарностью?.. Или я раба? Бессловесный предмет?.. Вьючная кляча?.. И вот, Платонов, тогда-то я решила заражать их всех – молодых, старых, бедных, богатых, красивых, уродливых, – всех, всех, всех!.. И вы не думайте, пожалуйста, Сергей Иванович, что во мне сильна злоба только к тем, кто именно меня, лично меня обижали… Нет, вообще ко всем нашим гостям, к этим кавалерам, от мала до велика… Ну и вот я решилась мстить за себя и за своих сестер. Хорошо это или нет?.. Но и не в этом главное… А главное вот в чем… Я их заражала и не чувствовала ничего – ни жалости, ни раскаяния, ни вины перед богом или перед отечеством. Во мне была только радость, как у голодного волка, который дорвался до крови…
На словах о волке, дорвавшемся до крови, Лиля так понизила голос и произнесла это с таким сладострастием, что многие в приемной комиссии содрогнулись: кто – от наслаждения настоящим искусством, кто – от непонятного, но острого ужаса.
Когда Лиля вышла, приемная комиссия спорила: будет у нее работа с такой экзотической внешностью или нет?
Споров о том, талантлива она или нет, не было.
Глава 5
Алена участвовала вместе с двумя другими моделями в интересной съемке – изображали русских красавиц в заснеженном лесу. Шерстяные платки с розами и бахромой, нарисованный яркий румянец на фарфоровых лицах, обшитые соболиным мехом жилетки, косы толстые (накладные, естественно). Кажется, съемка была для рекламы какого-то истинно русского банного комплекса, бренд-менеджер которого собрал воедино все исконно-посконные образы, которые пришли в его залитое новогодним шампанским сознание. Чучела медведей, старинные медные самовары, румяные дети, которые играют в городки, коромысла, ну и конечно – истинные русские красавицы. Съемки состоялись сразу после Нового года, как раз первого января в тот год выпал кинематографично пушистый снег. Происходило все в каком-то богом забытом захолустье, в деревеньке километров двести севернее Москвы. Все прошло гладко, фотограф остался доволен. Съемки длились до позднего вечера, а в город было решено вернуться на следующий день. Отель, в котором разместили моделей, был совсем простеньким – ни тренажерного зала, ни спа, ни даже бара с приличным шампанским. Делать было решительно нечего. И вот тогда ассистентка фотографа сказала:
– А ведь я могу предложить всем кое-что особенное! Я родом из этих мест, многих тут знаю. В соседней деревне живет одна пожилая женщина… В общем, местные ее ведьмой черной считают. Мы могли бы поехать к ней. Пусть погадает нам всем.
– Потрясающее развлечение! – криво усмехнулась одна из моделей. – На шарлатанку полоумную любоваться.
Но другая модель, Аня, и Алена заинтересовались.
– А что, она правда будущее видит?
– Еще как! – округлила глаза ассистентка. Это была романтичная молодая девушка, с детским еще румянцем на пухлых щеках и мечтательными серыми глазами, которые казались огромными за стеклами ее очков. – В моем детстве все только о ней и говорили! Одной женщине она предсказала скорую смерть от огня. Та и правда спустя две недели погибла в пожаре. А еще одной, соседке моей, ребеночка напророчили. Соседка только посмеялась – шестой ведь десяток разменяла. Никаких «женских дел», по ее словам, у нее уже несколько лет не было. И тут – бац! – с животом ходит! Чудо природы. Причем здорового пацаненка родила.
Вот и отправились к ведьме втроем – Алена, Аня и эта девушка, Рита. Добрались до соседнего села быстро. Первый же встречный прохожий сразу на нужный дом указал.
Ведьма оказалась похожа на обычную деревенскую женщину – ничего инфернального в ней не чувствовалось. Баклажанового цвета жесткие волосы, обильная проседь на висках, кофта с Микки-Маусом на груди, заправленная почему-то в растянутые на коленках рейтузы. Ее приветливая улыбка явила золотой зуб.
– Давно таких красивых не видывала! Я не тебя, Риточка, конечно, имею в виду, – радовалась ведьма. – Вы проходите сюда, сюда, в комнату. Меня Фаиной Харитоновной звать, можно просто Фая.
Комната Фаи была захламлена так, словно тут не убирались годами. Настоящий бомжатник! Посеревшее белье на неубранной постели, стол в жирных каплях застывшего масла, усиженная мухами липкая лента свисает с пыльной пластиковой люстры. А уж когда ведьма гостеприимно предложила девушкам чай, те даже переглянулись вопросительно. Отказать «черной ведьме» было как-то неудобно, но и пить из таких сальных серых чашек было брезгливо. Хотя сам чай был ароматным – из луговых трав. Фая их сама собрала и засушила – об этом она поведала девушкам, доставая из шкафчика мармелад, который, судя по его состоянию, был ровесником Льва Толстого.
– Будущее узнать пришли! – радовалась Фая. – И что вам всем неймется. Как будто бы настоящего вам мало. Я вот свое будущее знаю, и день смертный знаю даже. Думаете, легко с этим всем жить?
– Я бы не хотела узнать свой смертный день, – пролепетала Аня.
– Да кто ж тебе такое расскажет, – расхохоталась Фаина. Ее золотой зуб тускло блестел в свете единственной пыльной лампочки. – Я же не чудовище какое, вещи такие людям говорить. Так, ну с кого начнем? Вы же знаете, что не бесплатно я это делаю? Сто долларов беру! С каждой.
– Сколько?! – ахнула Алена. За эту съемку она заработала двести. Хотелось встать и выйти из этой смрадной комнаты на свежий морозный воздух.
Но Аня и Рита покорно достали кошельки. И Алена тоже решила поплыть по течению. Наверное, первый раз в жизни не бороться, а отдаться судьбе. В конце концов, хоть опыт любопытный будет.
– А как вы это делаете? – спросила она. – Карты? Кофе? Руны?
– Фигуны, – беззлобно передразнила ее Фаина, ловко спрятав доллары за пазуху. – Все это для слабаков. Истинные ведающие все и так видят. Я как в глаза кому гляну – ну вся судьба как на ладони. У меня всю жизнь из-за этого с мужиками проблемы.
– Давайте я первая! – Рита зачем-то подняла руку, как прилежная ученица.
– Не вопрос.
Фаина метнулась к ней и нависла над девушкой как грозовая туча. Всех троих обдало запахом ее пота, который ведьма пыталась замаскировать с помощью дешевого клубничного дезодоранта. За ее спиной Аня поморщилась, а Алена сочувственно пожала плечами. А что делать, сами напросились. Никто их сюда не звал.
С минуту Фаина смотрела Рите в глаза. При этом сама Рита как-то обмякла на стуле, как будто бы все силы разом ее покинули.
– Сладкое будущее тебя ждет, девочка, – наконец глухо сказала Фая. Ее голос изменился, стал низким, грудным. – Недолго тебе по съемкам мотаться. В этом году свадьбу вижу твою.
– Мне всего двадцать один, – пролепетала Рита, – и я феминистка. Сначала – карьера, потом все остальное. Я же свою фотостудию хочу.
– Не перебивай! Будет у тебя своя фотостудия. Но не здесь, далеко-далеко. Муж тебе купит. Муж будет у тебя миллионер.
Тут уже Аня не выдержала и в ладошку прыснула. Ну где миллионер – и где Рита? Застенчивая, не отличавшаяся острым умом, медлительная, немного неловкая, да и внешностью судьба обидела. Она была похожа на плюшевого мишку – пухлые короткие ножки и ручки, круглая голова, любопытные глаза-бусинки. Миллионеры на таких Риточек и не смотрят, даже когда говорят им: «Девочка, подай мне две дюжины устриц, да поживее!»
– А ты что смеешься? – прищурилась Фая, переключив внимание на Аню. – Настрой весь мне сбила, девка окаянная. Дай-ка в тебя загляну, красавица ты наша.
– Да пожалуйста, – Аня вальяжно откинулась на стуле. – Мне тоже миллионера, пожалуйста. Можно без фотостудии, достаточно личного джета и пары яхт.
И все повторилось – Фая, точно удав, уставилась на девушку. Аня хоть и пыталась держаться борзо, но как-то побледнела. Улыбка сошла с ее оформленных дорогим косметологом пухлых губ.
– Я так и знала, – меньше, чем через минуту, сообщила Фая. – Перепутье тебя ждет. Должна будешь выбрать – алкоголь и падение вниз или спасение. Спасение – значит бедность и простая жизнь. Никаких тебе миллионеров с яхтами. Алкоголь тебе богатый мужчина давать будет. Спаивать. Ты тогда мои слова вспомни. Он на тебе все равно никогда не женится. Выбери спасение.
– Чушь какая! – нервно передернула тощими плечами Аня. – Девочки, пошли отсюда. Вы не видите, это просто шоу. И еще сто долларов за такое беспонтовое гадание берет, мошенница.
– Подожди, я третью посмотрю! – засуетилась Фаина. – А деньги не верну все равно. Я не виновата, что судьба у тебя не такая, как мечталось. Я судьбу только увидеть могу, но не изменить.
И она подошла к Алене, которой от всего происходящего стало как-то не по себе. Тревожно. Взгляд у Фаины был тяжелым. И глаза – водянистыми, как у жабы. Изо рта ведьмы пахло луком и черным хлебом. У Алены закружилась голова, и она призвала на помощь все внутренние силы, чтобы не отвести взгляд старухи. Все-таки сто долларов отдала, жалко. Хотя и не надеялась ни на что. И не верила, что такая дурнушка, как Рита, действительно может встретить принца-миллионера. И что такая ответственная девушка, как Аня, ни разу не опоздавшая ни на одну съемку, может позволить себе спиться. Алкоголь для профессиональной модели – это почти мгновенная смерть карьере. Очень уж отражается на лице.
– Странно, – сказала Фая, нахмурившись. – Очень странно. Впервые такое вижу.
– Ну что там еще? – как-то обреченно спросила Алена.
– Чудовище вижу… Да вот только не верю я в чудовищ. Если они не люди. А я не человека вижу. Это что-то другое.
– Пойдем, – зашипела озлобленная Аня, которой не досталось сладко помечтать о миллионере-спасителе. – У нее белая горячка, вы что, не видите?
– Чудовище к тебе придет. Жить в тебе захочет. Душу твою выкинет и ее место займет. И ничего ты сделать с этим не сможешь. Все. – И Фаина замолчала. На ее лбу выступили бисеринки пота, а дыхание стало тяжелым, словно она только что по лестнице на десятый этаж взобралась.
– Что значит «все»? – нервно поинтересовалась Алена. – Какое такое чудовище? Вы о чем вообще?
– Ничего больше сказать не могу. Это все, что я увидела. Все, сеанс окончен. Если вы уже допили чай, уходите восвояси. А если не допили, уходите все равно.
На улице девчонки бросились Алену утешать. Рита сказала, что в ее детстве Фаина вела себя по-другому. И с каждым, кто приходил к ней погадать, часами беседовала. А не вот так – тяп-ляп за пару минут. Должно быть, она с возрастом растеряла свой природный дар. И ничего удивительного – жизнь-то в деревне тяжелая. Аня вообще не верила, что этот самый дар у Фаи когда-либо существовал. Ее диагноз был однозначным – обычная деревенская пьянчужка, пересмотревшая «Битву экстрасенсов».
Постепенно Алена успокоилась. Хотя первые дни сохранялось тягостное впечатление. И никак она забыть не могла водянистые глаза Фаины.
Но потом насыщенная модельная жизнь закрутила ее в свой водоворот и визит к странной ведьме до поры до времени забылся.
До поры до времени.
Спустя два месяца после визита к ведьме Аня сообщила Алене, что встретила мужчину своей мечты. Это крупный дальневосточный бизнесмен, он женат, но собирается развестись. Он снял для Ани шикарный пентхаус, купил машину, оплатил услуги водителя и каждый месяц сбрасывал ей на карточку солидную сумму. И он был симпатичный и относительно молодой – сорок восемь лет. Казалось бы, лакомый кусочек. Но был один изъян. Бизнесмен был алкоголиком.
– Просто работа у него нервная, вот и расслабляется по вечерам, – легкомысленно смеялась Аня. – Он же не блюет в коридоре, не ловит глюки, что вы все так всполошились. Никаких проблем!
Но проблемы были. Аня начала выпивать с ним. Сначала пара бокалов вина за ужином. Ничего страшного. Потом – уже бутылку на двоих. Потом – больше. А в один прекрасный день агент сказал, что ему трудно пристраивать на съемки Аню, потому что клиенты жалуются на ее отекшее лицо и помятый вид. Аня была девочка горячая, поэтому немедленно послала агента в жопу. Моделинг теперь был для нее скорее развлечением, а не хлебом насущным. Да она теперь на педикюр тратила больше, чем зарабатывала за день модельной работы.
Алена видела, что Аня катится в пропасть. Но поделать ничего не могла. И не тот у Ани был характер, чтобы прислушиваться к чьему-то мнению. Она скатилась очень быстро. Буквально за полтора года растеряла свежесть и то особенное эльфийское очарование, за которое бизнесмены и любят моделей. У нее начались депрессии. Она все чаще позволяла себе истерические выходки.