Поцелуй-трава и бедовая голова

Глава 2

Первым делом я отодрала от себя верещавшего кота и от души шваркнула его в крапиву, растущую у крыльца.

- Ты совсем совесть потерял, морда шерстяная? – отругала я его, почёсывая поцарапанные места. – Ты что на меня бросаешься? У тебя когти, между прочим!

- У меня ещё и душа! И сердце ранимое! А ты меня – в крапиву-у-у-у! Ма-а-а-у! – взвыл кот, выбираясь из зарослей.

- У тебя шуба, как у барсука, - огрызнулась я. – Крапиве не достать.

- Не достать?! – возмутился Одихунтьевич, залезая обратно на крыльцо. – А нос? А лапки? Всё обожгла! Злодейка!

- Будешь ночевать во дворе, - строго напомнила я обычное наказание.

- Злодейка – это я про крапиву, между прочим, - сразу присмирел кот. – Давно пора бы её скосить. Это тоже между прочим. Это так, мысли вслух.

Похоже, он по-настоящему обиделся.

Но я тоже не спешила успокаиваться.

- Вот и скосил бы, - посоветовала я ему.

- У меня лапки! – для наглядности он показал мне свои пушистые и когтистые лапищи.

- Твои лапки – как раз боронить грядки, - ещё строже сказала я. – Ну, чем тебе гость не угодил? Задохлик, вон, сопит и радуется.

- Задохлика твоего он только под репицу не целует, - отозвался кот. – А мне – грозился!..

- Прямо-таки грозился? Тебе? И чем же?

- Свинья он! – рявкнул кот. – Гони его! Гони! Всё равно ведь обманешь и не дашь! – тут он замолчал, настороженно посмотрел на меня и уже тише спросил: - Или дашь?..

Я прекрасно понимала, что он про коня, но всё равно меня обдало удушливой, жаркой волной, едва вспомнила нашего гостя в бане.

- Конечно, не дам ему коня, - быстро произнесла я. – Но это не значит, что человека гнать надо, потому что он коту нечаянно на хвост наступил.

- Нечаянно?! – мигом взбесился Одихунтьевич и сразу всё выложил, наивная зверина: - Я сидел себе, никого не трогал! На лавке сидел! А он, такой, говорит: ещё раз пасть откроешь, я тебе бубенцы отстригу, звенеть перед кошками будет нечем! Это – как?! Это – по-человечески, ты считаешь? По-доброму?

- Жестоко, - признала я. – Как же ты без бубенчиков? Непорядок, прямо скажу.

- И я о том же! Главное – сидел себе, никого не трогал!.. – горестно затянул кот.

- Только материл его, на чём свет стоит, - подхватила я ему в тон.

- Только материл… - тут Одихунтьевич осёкся, вздыбил шерсть и рявкнул: - Ты о чём? Я и материться-то не умею! Грех это!

- Ладно, не надсажайся, болезный, - я погладила его по шкирке ногой, потому что руки были заняты. – Поговорю с ним, спасу твои бубенчики, - и нарочито зацокала языком: - Это же надо! На святое покусился, ирод!

Кот ещё что-то шипел мне вслед, но я уже не слушала. Открыла дверь, толкнув её бедром, и зашла. Одихунтьевич шипеть перестал и прошмыгнул в избу у меня под ногами, учёно поджимая хвост, чтобы дверью не прищемило.

Я зашла – и забыла затворить дверь.

Гость сидел на лавочке, у зажжённого светца, и резал новое топорище взамен моего старого. А на столе стояли свежеиспеченные лепёшки и речная мелкая рыбёшка, зажаренная в масле до хрустящей золотистой корочки.

Но это всё ладно, это можно было пережить и без потрясений, а вот как не потрястись, когда гость сидит, как у себя дома – в одних исподних штанах, а сверху на нём из одёжки только нательный крест.

Впрочем, сразу было понятно, почему разделся – мною вышитая рубашка висела, распяленная на стенные гвоздики, обтекая с рукавов.

- Х-хозяйничаешь? – спросила я, поставив корзину и обмахиваясь ладонью, словно уморилась от того, что тяжело несла.

Что-то и вправду я одичала и от людей отвыкла, если меня от дебелого парня в жар бросает.

- Да-да, он тут как хозяин уже ходит, - зло забормотал кот. – Упустила ты, Ягуша! Он совсем страх потерял! Надо было сразу гнать…

- Брысь под лавку, - шикнула я на него, а потом прокашлялась и спросила у княжича: - Почто скотинку мою шерстяную обижаешь? Кота трогать не смей, он мне друг и брат, в обиду его не дам.

- А я и не трогал, - тут же отозвался Драгомир и посмотрел на Одихунтьевича так, что тот шлёпнулся на пузо и быстро-быстро перебирая лапами забрался под дальнюю лавку. – Это он у тебя на людей кидается, морда шерстяная.

- Прямо спелись! – мурявкнул кот.

Княжич тем временем повернулся спиной, показывая шесть глубоких царапин между лопатками.

- Та-а-ак, - сказала я голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

- Поклёп! – сразу отозвался Одихунтьевич. – Он об тын чесался, а на меня спирает!

- Вобщем, слушайте оба, - сказала я, и в избушке стало тихо – даже сова под потолком ожила и вытянула шею, приоткрыв клюв и лупая подслеповатыми глазами. – Кота не трогать, - сказала я, обращаясь к Драгомиру, - хоть шерстинка с него упадёт – коня не увидишь, как своей спины. Смуту не затевать, иначе буду бить по наглой усатой морде, - у княжича усов не было и в помине, поэтому ясно, что последнее относилось к Одихунтьевичу.

Он протестующее заворчал, но из-под лавки благоразумно не вылез.

- Сейчас кобыл подою, - сказала я, уже ни к кому лично не обращаясь, - и есть сядем.

Вечер был мягкий и медовый, как бывает в начале лета. Солнце уходило в золотисто-оранжевые облака, и из леса уже тянуло свежестью. Я раскрыла ворота и встала, уперев кулаки в бёдра. Отсюда мне была видна серебристая излучина реки, по которой уже пластался туман. Потом из тумана медленно и горделиво, словно лебеди, выплыли мои лошадки. Уставшие и нагулявшиеся за день, они уже не смотрели на шёлковую траву и не тянули морды к воде. Они шли домой, и я ждала их – моих красавиц. И вожака-красавца, Сивку-буланку, конечно же.

Он появился последним, оглядываясь по сторонам – не отстал ли кто? не потерялся ли? нет ли опасности?

Но всё было спокойно, и табун начал перебираться через реку. Здесь было мелко – кони даже брюхо не замочили. Туман всё наползал – седой, текучий, тяжёлый, словно гривы моих лошадей.

- Домой, домой, лапушки мои, - позвала я, когда лошади выбрались на берег и пошли к дому.

Каждую из кобыл я гладила по холке, по крутым бокам, и умные животные тыкались мне в лицо атласными мордами, ласково фыркая, кося добрыми, лукавыми глазами. От лошадей пахло солнцем, травами, молоком и ещё чем-то тёплым, приятным, как будто сама мать сыра-земля поцеловала каждую в лоб.

- Погуляли, матушки, теперь и отдохнуть пора, - я заводила их в стойло, подсыпала каждой ячменя, а Сивке-буланке сунула в зубы заготовленную морковку.

Вымыв руки у колодца, я взяла два подойника, взяла ведро с водой и мягкую тряпочку, чтобы мыть кобылам вымя, и отправилась на вечернюю дойку.

Молока кобылки давали не слишком много – с каждой по полторы-две большие кружки, остальное жеребята высасывали за день. Но нам с Одихунтьевичем хватало. И попить, и творог сделать, и даже сыр сварить. Конечно, теперь нас трое…

Пока я доила, на крыльцо вышел Драгомир.

Сел, вытянув длинные ноги, и поглядывал под навес, где я переходила от одной кобылы к другой, ставя на колено ведро с молоком, когда доила. Так молоко попадало точно куда полагается, а не разбрызгивалось по сторонам. Да и тянуть за вымя было удобнее, чем сидеть на скамеечке и задирать руки и голову.

Когда все лошадки были подоены, я понесла молоко в избушку – процеживать.

- А ты ничего так, бабка, - сказал мне Драгомир, передвинувшись по крыльцу, чтобы я могла пройти, - шустрая. Хорошо справляешься.

- Так а что поделать? Помощника-то нет, поневоле справишься, - ответила я, заходя в избушку, и стараясь не коситься на его саженные плечи и голую грудь, на которой вполне можно было спать улечься, как на печи.

Кот прошмыгнул следом за мной. Судя по всему, оставаться наедине с гостем он не желал ни в доме, ни во дворе.

Я сразу налила Одихунтьевичу тёплого жирного молока в чистую плошечку, и он блаженно припал к ней, пачкая усы и довольно урча.

Молоко я процедила и разлила по кринкам. Одну на сегодня, другие на завтра – чтобы подкисли для творога и сыра. Выглянула из дверей – звать гостя к столу, и замерла на пороге.

Пока я возилась в избушке, Драгомир без дела не прохлаждался. Взял скребок и крючок и начал чистить лошадей. Проверял им копыта – не застрял ли камешек, выглаживал шкуру – шерстинка к шерстинке. И всё так ладно, с умением, без суеты. Я опомнилась и побежала помогать, схватив гребень. Вслед мне полетело мяуканье, но я даже слушать не стала.

Пока княжич орудовал скребком, я начала вычёсывать лошадям гривы и хвосты, а потом приплетала их в косы, чтобы меньше путались.

Мы работали дружно, рядом, но ни словом не обменялись. По-моему, княжич старался меня не замечать. Зато я то и дело поглядывала на него. Любовалась, что уж скрывать.

- Работать умеешь, - похвалила я Драгомира, когда молчание явно затянулось. – Ты вот мне про побоище рассказал… А отколь узнал, что это княжна из Житеца всех порешила?

- Люди видели, - ответил он ровно, продолжая орудовать скребком. – Ведьма она. Обернулась волчицей и всех погрызла.

- Как же она в город пробралась?

Драгомир на мгновение замер, подумал, а потом сказал:

- Спесь наша виновата. Когда пришла грамота от княжны, что хочет она замириться и приглашает на пир, наши деды сказали – что это мы к ней поедем? Она – баба, и одна, а мы – мужчины, и нас много. Хочет мириться, пусть к нам едет. Она и приехала. С малой свитой, с подарками, а ночью, когда никто не ждал, обернулась сама волчицей и слуг своих в волков превратила.

- Но сам ты этого не видел, - продолжала я осторожно. – Ты ведь сказал, что далеко был?

- Далеко, - коротко ответил он.

- Путешествовал?

- Нет.

- Болел?

- Нет.

Я замолчала – нет так нет. Не хочешь говорить – в душу лезть нечего. Но про княжну из Житеца надо было разузнать побольше.

- А вдруг тот человек соврал? – предположила я. – Что это Злата-Златогорка всех?.. – я не смогла выговорить страшное слово.

И вспомнилось, как я грозилась славниковичам, погнавшим меня от города, когда я просила защиты. «Чтобы вас волки погрызли!», - так я им сказала. Но кто же знал-то, что в сердцах брошенные слова сбудутся. Не хотела я для них такой судьбы, хоть и была на них зла.

- Перед смертью не врут, - произнёс Драгомир, и его спокойный голос меня не обманул. – Я тогда только отца живым нашёл. Да и то – при смерти был. У меня на руках умер. Успел только сказать. Что произошло. А славниковичи не врут, - добавил он. - Это эти… птичьи дети врать горазды. Гнездовичи. Сначала Безбраима оболгали, что он, дескать, к княгине бегал. Безбраим не такой был. Никогда бы чужую жену не завалил, - и переменил разговор: - А ты давно здесь живёшь, бабка?

- Сколько себя помню, столько и живу, - ответила я, сама размышляя о событиях, что случились после моего бегства из Житеца.

Княжич чуть повернул голову, окинул меня быстрым взглядом, и проворчал:

- Давно, значит.

Ещё сколько-то мы молча занимались лошадьми, но тут уже Драгомир не утерпел:

- А почему? Почему ты от мира ушла?

- Потому что тайные знания – они только вдали от людской суеты добываются, - повторила я ему слова Коша Невмертича.

Княжич фыркнул и насмешливо спросил:

- Ну и что? Добыла?

- А то не видишь, - я подбоченилась. – Не зря же ты черепушечкам моим рты затыкал!

Драгомир бросил взгляд в сторону тына, покачал головой и сказал:

- Ты ведь добрая, бабка. Зачем людей пугаешь?

- Кто тебе сказал, что добрая?

- К злому человеку зверь так льнуть не станет. А тебя лошади вон как любят. Я же не слепой, вижу.

Видит он. Глазастый, ага. Девицу рядом с собой не рассмотрел. Но зато жениться на ней собрался. Аж к Яге примчался, помощи просить.

Но кровь к щекам у меня прилила. Похвала и кошке приятна. А эта похвала – особенно. Не зря я столько сил и колдовского умения потратила, чтобы своей в Заповедном лесу стать. Даже Драган-болван это приметил. Но таять от его ласковых слов я не собиралась и поддразнила в ответ:

- Что-то тебя мой кот не очень полюбил. Ты, наверное, злыдень ещё тот?

- Кот твой – скотина шерстяная, - проворчал княжич и повёл плечами. – И когти у него железные.

Мы как раз закончили ухаживать за лошадками, я погладила Задохлика и смягчилась:

- Пошли, - сказала я Драгомиру, - смажу тебе спину целебной мазью, боец с котами.

- Так заживёт, - буркнул он.

- Кошачьи когти – они почти ядовитые, - произнесла я со знанием дела. - После них дольше заживает, чем после собачьих зубов. Пошли, полечу. Ты мне для службы здоровый нужен.

Тут он взглянул на меня с опаской, хоть и пытался это скрыть. Я не удержалась и прыснула.

- Иди уже, храбрец, - и пошла в избушку первой.

- Странная ты, бабка, - полетело мне вслед.

- Чтой-то? – спросила я, обернувшись на ходу.

- В чём только душа держится, как у ветошки, - не остался в долгу княжич, - а смех – как у молоденькой.

- Так когда рядом добрый молодец, и ветошка помолодеет, - не растерялась я и добавила, нарочито смущённо и завлекательно стреляя глазками: - Али ты, милок, в бабусе красоту разглядел? Может, и правда, лечь с тобой в постельку сегодня?

Это подействовало – красавчика сразу перекосило, он опустил взгляд долу и бочком прошёл в избушку. Можно сказать – даже убежал.

- То-то же, - сказала я ему вслед вполголоса.

Смеяться, кстати, я сразу перестала и мысленно попеняла себя за неосторожность. Меньше надо зубками блестеть. Ты сейчас не девица, а Яга-Ягища. Будь добра, не забывай об этом. Драгомир хоть и болван, но далеко не дурак.

Когда я зашла в дом, Одихунтьевич вполне ожидаемо сидел под лавкой и зло смотрел, как наш гость умывается, вытирается рушником и садится за стол.

Есть, впрочем, княжич не стал – ждал меня.

Ишь ты, какой вежливый.

Вымыв руки, я повязала платочек, глянувшись в маленькое зеркальце, и достала с полки коробочек с мазью, заживляющей мелкие ранки. Там были намешены пчелиный воск и пчелиная уза, и ещё вытяжки из разных трав – ромашки, тысячелистника, лопуха. Рецепт был мой – выпестованный, выглаженный, отточенный до последней травяной пылинки.

- Сиди смирно, - велела я Драгомиру, - сейчас спину тебе намажу.

Он мотнул кудрявой головой – понял, мол.

Прикасаться к нему было, конечно, одно удовольствие. На красивого человека и посмотреть приятно, не то что по спинке погладить. Всё-таки как глубоко зрила бабка Любослава… Она же сразу сказала, что вырастет этот болван красавцем писаным, девкам на погляд, мужикам на зависть…

Драгомир сидел смирно, но вдруг обернулся через плечо.

- Что? – тут же спросила я.

- Нет, ничего, - отвернулся он.

Я смазала следы кошачьих когтей щедро и ещё шепнула заветные слова, чтобы подживало скорей, а потом закрыла коробочку и бодро сказала:

- Вот и подлечили тебя. Впредь к диким зверям спиной не поворачивайся…

- Это кто – дикий зверь?! – подал кот голос.

- Дикие звери, бабка, со спины не нападают, - ответил княжич. – Это только трусливые люди в спину бить горазды.

- Ах, какой у-у-умный! – заверещал опять Одихунтьевич, но я цыкнула на него, и он обиженно замолчал.

Только торчащий из-под лавки чёрный хвост зло метался туда-сюда.

- Теперь можно и поесть, - я села напротив гостя и на правах хозяйки начала резать хлеб и разложила по мискам рыбу.

Одну рыбу я растребушила, освободив от костей, сложила мясо в чистую мисочку и поставила перед лавкой – для Одихунтьевича.

- Кот у тебя как боярин живёт, - не удержался Драгомир, догрызая уже третью рыбёшку.

- Кому и кот брат, - ответила я ровно, - а кому и волчица – невеста.

Княжич намёк понял и сверкнул на меня глазами, но промолчал.

- Так и быть, - продолжала я спокойно, обдумывая каждое словечко, чтобы лишнего не сказать: - помогу я тебе. Подарю коня богатырского…

- Спасибо, бабуля! – он обрадовался так явно, что мне даже совестно стало. – У меня сейчас ни золота, ни серебра нет, - продолжал княжич, заметно волнуясь, но если жив останусь, я тебя не забуду. А так я у тебя тут всё переделаю! И крыльцо новое поставлю, и дверь подтешу, а то она у тебя плохо закрывается…

- …если выполнишь мои условия, - перебила я его.

- Первое уже выполнил, - быстро отозвался Драгомир и большим пальцем через плечо указал на постель.

- Ещё не выполнил, ещё две ночи остались, - напомнила я, и он сразу сник. – Второе условие будет – приглядывать за моим табуном. Кони у меня на вольном выпасе, а там звери, люди-лиходеи, да и в чаще мало ли что бывает. До осени если ни одна лошадь, ни один жеребёнок не пропадут – считай выполнил второе задание.

- До осени? – он наморщил лоб, соображая.

- Пока берёза, что возле тына растёт, не пожелтеет, - сказала я.

Берёзы желтеют раньше остальных деревьев, это всем известно. Драгомир, видимо, подумал о том же, помедлил, а потом кивнул.

- Ладно, - сказал он уже без прежней радости. – А третье задание?

- А третье скажу, если выполнишь первое, - тут я улыбнулась своей старческой улыбкой, от которой бросало в дрожь даже самых наглых крестьян.

Драгомир сразу уткнулся глазами в стол и хмуро догрыз последнюю рыбку.

Рыба, кстати, получилась вкусной. И зажарил ее княжич отменно – хорошо посолив и сделав много-много надрезов на бочках, так что после жарки даже косточки не чувствовались.

Я редко ловила рыбу – и времени не было, да и сети плести не умела, и крючков у меня не было, а вот княжич справился.

- Ты, прямо, добытчик, - похвалила я его.

- Морду из ивовых веток сплести – дело нехитрое, - пожал Драгомир могучими плечами. – Я ещё плетёнку на раков поставил.

– Порадовал бабушку рыбкой, да ещё и раками побалуешь? Ну молодец... – расчувствовалась я. - Ещё службой порадуй – так не повиснет твоя голова на пустом шесте за моей избёнкой.

Драгомир и кот фыркнули одновременно. Не поверили, поганцы.

Мы закончили вечерять, я пригасила лучинку, и в темноте все разбрелись по своим постелям – я забралась на печку, туда же вскарабкался Одихуся, а Драгомир улёгся на моей постели. Стало тихо, хотя никто ещё не спал, но постепенно дыхание княжича стало ровным, и кот тоже засопел. Я выждала ещё какое-то время, а потом осторожно спихнула кота с себя. Он шлёпнулся на одеяло, недовольно муркнул и снова засопел, а я спустила ноги с печи, встала на приступочек, а затем на пол, и на цыпочках, прихватив кожаные лапти, вышла из избушки.

На дворе было уже темно, хотя и не глухая ночь. Под навесом дремали кони, я прошла к изгороди, сняла один из черепов и пристроила его на палку. Щёлкнула его по макушке, и глаза черепа загорелись огнём, бросив мне под ноги два круглых светлых пятна.

Подсвечивая себе дорогу, я направилась к озеру.

Бабка бабкой, Яга – Ягой, а надо было и помыться.

И так вчера в бане вспотела, и даже холодной водой не окатилась. Не говоря уж про сегодняшний денёк.

Тёмный, даже чёрный лес не казался мне враждебным. Конечно, не часто я тут по ночам бродила, но приходилось. Иногда искала кобылу или жеребёнка, что отстали от стада, иногда собирала целебные травы, а однажды разыскивала Одихунтьевича. Это было в первые недели нашего знакомства, когда кот, который приплёлся ко мне на крыльцо тощий, грязный и заморенный, понемногу отошёл, отъелся и принаглел. Тогда мы с ним крепко поссорились, я получила кошачьими когтями по ноге, а кот получил крепкого пинка и прозвище Одихунтьевич. Правда, в тот момент прозвучало оно немного не так…