Прости, но будет больно

Глава 5

Через девять дней после похорон я понимаю, что меня водят за нос.

Я не сразу формулирую это именно такими словами «водят за нос». Сначала это ощущение, размытое, без конкретики: каждое утро Сергей Львович приходит с папкой, раскладывает передо мной бумаги, говорит «здесь подпись», «здесь две подписи», «здесь инициалы», и я подписываю, потому что подписывать проще, чем не подписывать. Каждый день — десять-пятнадцать листов. Иногда — больше. Аркадий приезжает во второй половине дня, привозит свои папки, и в его папках — то же самое, только в другой формулировке: «срочно», «не терпит», «вопрос дня». Я подписываю и у Аркадия.

К концу первой недели я замечаю, что не помню, что подписывала вчера.

Мне ничего не объясняют, а потом говорят «всё уже решено, мы продолжаем дело вашего отца» и больше не добавляют ни слова.

К концу девятого дня я понимаю, что дальше так продолжаться не может.

Девять дней минуло, и меня как будто что-то заставило проснуться.

В этот вечер я говорю Сергею Львовичу:

— Завтра не приезжайте. Я сама посмотрю бумаги.

Он смотрит на меня поверх очков — у него отцовский жест, видимо, просто перенял привычку человека, рядом с которым работал много лет, и говорит ровно:

— Вероника Глебовна, есть вопросы, которые не терпят.

— Какие именно?

— Это нужно объяснять отдельно.

— Объясните.

— Я завтра привезу бумаги. Всё согласовано.

— Сергей Львович, кем и с кем согласованы бумаги. С отцом? Вы проводили спиритический сеанс?

— Вероника Глебовна, вы только что лишились отца, у вас, при всём моём уважении нет, ни опыта, ни даже завершённого образования.

— Тем не менее. Я больше ничего не подпишу, пока не ознакомлюсь. Завтра — не привозите. Я приеду сама. В офис. Когда удобно мне.

Он не возражает. Он улыбается такой улыбкой, которой улыбаются взрослые мужчины, когда видят, как маленькая девочка пробует надеть взрослую обувь, и кивает. Кивок означает примерно следующее: ну попробуй.

Когда он уходит, я поднимаюсь в кабинет отца.

Я не была там с похорон.

Кабинет — в правом крыле, за дверью с двумя обивками — внешней деревянной и внутренней кожаной, чтобы не подслушивали; так строили раньше, и отец не стал переделывать, ему нравилось. Я толкаю обе двери и вхожу. В кабинете пахнет табаком — он не курил уже семь лет, но запах въелся в дерево. Почему-то кажется, что спустя девять дней после его смерти, кабинет пахнет сильнее, чем при его жизни.

Скорее всего, потому, что раньше здесь пахло его гелем после бритья, парфюмом и кофе.

Теперь этих запахов нет, осталась лишь суть: бумага и въевший в дерево табак.

Я сажусь в его кресло.

Кресло мне велико. Я подтягиваю колени. Сижу так минут пять, тихо, не зажигая верхнего света, только настольная лампа отбрасывает тёплый круг на столешницу.

На столешнице — чисто. Кто-то прибрался.

На правом краю — стопка папок, ровно сложенная, корешки выровнены по линейке. На левом — телефон с диском — очень дорогой, антикварный. Отец испытывал ностальгию по временам, когда был маленьким и покрутить диск такого телефона удавалось редко. По центру — пустая чернильница, в которой давно нет чернил, и письменный набор, и его очки.

В работе он не пользовался ни антикварным телефоном, ни чернилами, разумеется, но это всё придавало комнате тот самый антураж и производило впечатление.

Открываю верхний правый ящик.

Бумаг там больше, чем я ожидала. Сергей Львович, видимо, разбирал стол, но в ящики не лез — это была отцовская территория, и даже после его смерти, видимо, никто пока не решается туда заглянуть. Я начинаю с верхнего.

Первые два часа я просто смотрю. Без системы. Достаю папку, открываю, листаю, откладываю. Доверенности, договоры, копии паспортов каких-то людей, выписки из реестров, нотариальные заверения. Половину я понимаю. Половину — нет. Финансовое образование пригождается ровно настолько, чтобы я могла отличить договор займа от договора цессии. Дальше начинается то, для чего нужно не образование, а опыт, которого у меня нет.

К полуночи я устаю.

К часу ночи я нахожу первое, что привлекло моё внимание.

Это старая папка, заваленная в нижнем левом ящике, под другими, более новыми. Серый картон, выцветший корешок, надпись от руки чёрным маркером — две буквы и год: «К. — 09». Я открываю без особых ожиданий. Внутри лежит несколько листов: договор, расписка, ещё какой-то документ с печатью нотариуса. Я начинаю с первого листа и на третьей строке останавливаюсь.

Кантемиров.

Тимур Асланович.

Дата — две тысячи девятый.

Я смотрю на это имя, набранное обычным курьерским шрифтом девятого года.

Чёрным по белому. В договоре, в котором мой отец отдаёт двадцать пять процентов в какой-то фирме — я не понимаю, какой именно, фирма названа аббревиатурой, двадцатипятилетнему молодому человеку по фамилии Кантемиров.

Двадцать пять процентов.

В девятом году отцу было пятьдесят шесть, и он был на пике. Двадцать пять процентов в любом из его дел — это деньги, которые я не могу даже представить себе количественно. И эти деньги он отдаёт какому-то двадцатипятилетнему мальчику с южной фамилией.

Просто так? За что? На каких условиях?

Я перечитываю договор внимательнее. Никаких условий. Никакой ответной передачи имущества или обязательств от Кантемирова.

Просто — отчуждение доли в его пользу. Безвозмездно. С подписями и печатями.

Я откладываю договор.

Что значит — безвозмездно?!

Так не бывает. У отца такого точно никогда не бывало. Отец не давал ничего безвозмездно даже мне. Даже мне он дарил подарки с условиями. Он не умел дарить без условий. Это устройство его характера, он не был жадным, он был реалистом и знал цену всему!

Тогда — что это?!

Я поворачиваюсь к расписке.

Расписка короче договора, на полстраницы. Тимур Асланович Кантемиров подтверждает получение доли и обязуется — здесь следует длинная неразборчивая формулировка, которую мне приходится перечитать трижды, чтобы понять, что речь идёт о возврате. Не денег, нет. Что-то другое. Какое-то обязательство — выкупить через семь лет по фиксированной цене.

Цена стоит.

Я уставляюсь на цифру.

Я не мастер по финансам отцовского масштаба, но я знаю — приблизительно, в порядке величин, — сколько стоила доля в его делах в девятом году. Я знаю это, потому что слышала за столом, потому что листала иногда отчёты, на которые отец рассеянно кивал в моём присутствии, потому что Аркадий за прошедшие девять дней не меньше десяти раз произносил слова «активы Глеба Михайловича на тот период оценивались в». Цифра, которую он называет, и цифра, которая стоит у меня перед глазами в расписке, не совпадают.

Они не совпадают не на проценты.

Они не совпадают в разы.

В расписке стоит цена примерно вдвое меньше. Двадцать пять процентов фирмы, отданные безвозмездно в девятом году, через семь лет должны быть выкуплены за половину их тогдашней стоимости. Если фирма к шестнадцатому году выросла — а отцовские фирмы растут всегда, я не помню, чтобы хоть одна не выросла, — то расхождение становится ещё больше.

Я перечитываю ещё раз.

Потом ещё раз.

Я ищу ошибку. Может быть, я не так читаю. Может быть, цена выкупа — это аванс, а основная сумма где-то в другом месте, в приложении, в дополнительном соглашении. Я перебираю всю папку до конца. Никакого дополнительного соглашения нет. Цена, которая стоит в расписке, — единственная цена.

Я закрываю папку. Кладу её на стол. Подхожу к окну. На улице ночь, низкое мокрое небо, в окнах напротив горит один-единственный свет — у кого-то в десятой квартире не спится так же, как мне. Я стою, прижавшись лбом к холодному стеклу. Лоб согревает стекло за минуту, и тогда я отнимаю лоб и дышу на это пятно.

Думаю. Просто стою и думаю.

Это могло быть, конечно, что угодно.

Мой отец мог иметь сто разных причин, чтобы передать кому-то долю на таких условиях.

Безвозмездная передача могла быть прикрытием другой передачи, на которую он не хотел оставлять документов. Это всё могло быть.

Только я в это не верю.

Я не верю, потому что у меня под рёбрами шевелится то самое — то, что шевельнулось в первую ночь после звонка из больницы, когда мне сказали про сердце и встречку. То самое — паззл сложен неверно.

Одна деталь, самая важная, по краям подходит, но по сути — другая.

Двадцать пять процентов. Безвозмездно. Двадцатипятилетнему. С возвратом по половинной цене через семь лет.

Это не похоже на сделки моего отца.

Это похоже на долг.

Как будто отец рассчитался за какую-то услугу…

Я отхожу от окна. Сажусь обратно в кресло. Достаю телефон. Смотрю на время — четверть второго ночи. Слишком поздно для всего. Я всё равно открываю записную книжку и долго листаю вверх-вниз, не находя того, что ищу.

Сергея Львовича я знаю с детства. Я не хочу звонить Сергею Львовичу. Я уже понимаю: если я ему позвоню — он мне объяснит, и объяснение будет такое, после которого вопросов станет ещё больше: потому что Сергей Львович ведёт дела только с опытными мужчинам и чуточку пренебрежительно относится к женщинам, если не сказать больше.

Он считает, что место женщины — у плиты и детской колыбели, но никак не за столом для ведения бизнеса.

Аркадию я не хочу звонить тем более.

Плесников. Илья Викторович.

Визитка лежит у меня в кармане сумки, в коридоре. Я даже встаю, прохожу, достаю её, возвращаюсь в кабинет. Держу в руке. На обороте от руки приписан мобильный — мелким, ровным почерком, видимо, личный. Я набираю номер.

Долго не нажимаю вызов.

Сижу, смотрю на цифры, выпрямленные в одну строку, и думаю: что я ему скажу.

«Здравствуйте, Илья Викторович. Я вас не знаю, мы встречались один раз на похоронах отца. Не могли бы вы объяснить мне в полвторого ночи, почему мой отец в две тысячи девятом году отдал двадцать пять процентов фирмы человеку по фамилии Кантемиров?»

С чего я взяла, что он — в курсе?!

Я не нажимаю вызов. Кладу телефон.

Думаю.

«Кантемиров Т.» — написано в записной книжке, без имени, только инициал.

Контакт в записной книжке отца, как ружьё — то, что ещё не выстрелило, но уже заряжено.

Сейчас я смотрю на этот номер.

Я понимаю, что если я нажму вызов — он мне ответит. Я понимаю это с той же уверенностью, с какой человек понимает, что если он шагнёт с края крыши, он упадёт.

Никакой надежды, что не возьмёт трубку, у меня нет.

Полвторого ночи или нет, он возьмёт.

Я не знаю, откуда у меня эта уверенность.

Просто. Знаю.

Я нажимаю вызов.

Он отвечает после третьего гудка.

Не «алло». Не «слушаю».

Тишина.

— Тимур Асланович, — говорю я.

Голос у меня всё-таки дрожит. На отчестве.

— Ника.

Он говорит это так, как будто мы расстались полчаса назад и продолжаем разговор.

Просто моё имя — короткое, домашнее.

— У меня вопрос, — говорю я. — По бумагам отца.

— Слушаю.

— Не по телефону.

Пауза. Короткая.

— Хорошо. Когда?

— Утром, — говорю я.

— Во сколько?

— В девять.

— Хорошо.

Молчание. Я жду, что он добавит что-нибудь — спросит адрес, уточнит, разъяснит. Он ничего не говорит, словно всегда знает, где я окажусь.

— Ника, — говорит он.

— Что?

— Положи трубку и иди спать. В полвторого ночи хорошенькие девушки должны спать и видеть сны о неприличных поцелуях, а не перебирать старые бумаги отца, гадая, что они означают.

Это не вежливая фраза на прощание. Это инструкция, которую нужно выполнить сразу же.

Но я медлю, иду спать намного позднее и, разумеется, плохо сплю.

Точно так же плохо, как все эти девять дней после смерти отца.

***

Просыпаюсь в восемь.

Делаю кофе сама, но не пью его — забываю. Одеваюсь. Сначала в платье. Потом снимаю и переодеваюсь в свитер с джинсами, потому что вдруг понимаю, что платье — это слишком для девяти утра.

Волосы я собираю в хвост низко, не на затылке. Никакого макияжа.

Ровно в девять — звонок в дверь и, разумеется, это он.

В девять ровно — и ни минутой позже.

Он стоит на пороге — высокий, в чёрном пальто, в чёрной водолазке под ним, без шапки несмотря на сырое утро.

Волосы у него чуть влажные — то ли от мороси, то ли от того, что он недавно мыл голову.

Я сразу чувствую запах. Тот самый. Табачно-горький, с тёплой кожаной нотой. Запах проникает в прихожую раньше него самого и заполняет мои лёгкие.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе.

Он переступает порог.

И в эту секунду — я не могла бы это объяснить ни тогда, ни потом, — в дом входит не утро. В дом входит ночь, та самая, которая закончилась с моим пробуждением. Но он словно принёс её с собой за плечом, как пальто, как напоминание о позднем, коротком разговоре, как будто он знает, что я полночи лежала и думала о нём.

Один короткий взгляд, сверху вниз и обратно.

Знает, что я не спала.

— Можно? — говорит он и, не дожидаясь ответа, расстёгивает пальто.

Я принимаю пальто из его рук. Не глядя вешаю на крючок. Пальто оказывается тяжёлое — плотная шерсть, хорошая.

— Куда? — спрашивает он.

— В кабинет.

Я иду впереди. Он идёт за мной — на шаг сзади. Я веду его по правому коридору, мимо лестницы, мимо столовой, к двойной двери кабинета.

Я открываю кабинет. Пропускаю его вперёд. Он входит — и его взгляд за долю секунды обходит комнату: настольная лампа, книжный шкаф, кресло отца, телефон, очки. На очках задерживается — может быть, на четверть секунды дольше, чем на остальном. Потом на стене — на одной фотографии в раме, маленькой, в углу над книжным шкафом, до которой у меня самой не доходили руки её рассмотреть. На фотографии отец стоит с двумя-тремя молодыми людьми, кадр старый, лица в полуповороте.

Он смотрит на эту фотографию недолго. Меньше секунды.

И отводит взгляд.

— Что у тебя? — говорит он, поворачиваясь ко мне.

— Сядьте, — говорю я, указываю на стул напротив отцовского кресла.

— Спасибо. Постою.

Он остаётся стоять. Я сажусь в отцовское кресло, потому что мне нужно хоть что-то, на чём держаться. Достаю из нижнего левого ящика серую папку «К. — 09». Кладу на стол. Раскрываю. Разворачиваю расписку — той стороной, где стоит цифра, — и подвигаю к нему.

— Вот.

Кантемиров подходит ближе. Наклоняется над столом. Левая рука ложится на столешницу рядом с папкой — тыльной стороной вверх, я вижу татуировку между большим и указательным пальцами очень близко, в первый раз без помех. Скрипичный ключ. Простой. Чёрный, не цветной. С отчётливой подушечкой на нижней завитушке, чуть стёртой.

Он не торопится. читает расписку медленно, договор — ещё медленнее.

Как будто не знает, что здесь написано.

Я смотрю на его склонённый профиль, на чёрные ресницы и угол челюсти, на висок, в котором ходит ровный пульс — не быстро, не медленно.

На моём пульсе можно играть барабанные дроби; на его — нет.

Он заканчивает читать, выпрямляется.

— Это, — говорит он, — было давно. Старые дела.

— Да.

— Что ты хочешь узнать?

— Откуда такая цена выкупа? Отец, по сути, подарил тебе четверть всего, и через несколько лет ты вернул ему крошечную, символическую стоимость. Похоже не на сделку, а на возврат долга. Плату за услугу. Я хочу знать, за какую.

Он молчит секунду, не больше, потом спокойно говорит:

— Это старые, очень старые дела, Ника. Они касались людей, которых уже нет в живых. Даже твоего отца уже нет. Зачем ворошить прошлое?

— Хочу знать.

— Твой отец однажды поверил в меня тогда, когда никто не верил. Такая версия тебя устраивает?

И всё.

Я сижу и смотрю на него. Я жду продолжения. Продолжения нет.

— Это не ответ, — говорю я.

— Это весь ответ.

— Тимур Асланович.

— Ника.

Он говорит это так же тихо, как ночью в трубку. И делает маленький шаг — огибает угол стола и оказывается у меня сбоку, у того кресла, в котором я сижу. Слишком близко.

— У твоего отца, — говорит он сверху, — была одна привычка. Не объяснять.

— Я знаю.

— Тогда ты знаешь и то, что эта расписка — между мной и им. Не между мной и тобой.

— Теперь это моё.

— Теперь — да.

Он наклоняется ниже. Я чувствую, как он касается моего плеча едва ощутимо.

— И я хочу получить ответы.

— Если ты продолжишь работать со мной, тогда отдай мне эту папку, — говорит он. — И я тебе всё в ней объясню.

— Так не работает.

— Работает.

— Нет.

Я сама удивляюсь, как твёрдо это выходит. Он, кажется, тоже. Я поднимаю глаза — впервые за весь разговор — и встречаюсь с его взглядом.

Чёрный. Немигающий. На таком расстоянии в них ничего не видно, кроме моего собственного отражения, маленького и бледного.

Я не такая, какой себе кажусь. Оказывается, я намного меньше.

— Хорошо, — говорит он. И отступает.

Делает ровно один шаг назад — на ту самую границу приличного. Это его рабочая дистанция, и я только сейчас соображаю, что она у него выверена.

— Тогда я скажу тебе так, — продолжает он. — Цена в расписке — это не цена выкупа. Это цена возврата долга, который не был денежным. Твой отец дал мне в две тысячи девятом году не двадцать пять процентов. Он дал мне жизнь. Я ему дал слово, что когда-нибудь верну. Сумма в расписке была — формальностью. Для бумаги. Чтобы у законников не было вопросов. Чтобы такие движения не приписали к мошенническим схемам.

— А реальный возврат?

— Был.

— Какой?

— Это уже не имеет к тебе отношения.

Я чувствую, как у меня снова поднимается жар к шее. На этот раз — не от его близости, а от злости.

— Имеет, — говорю я. — Потому что отца нет. И теперь всё, что имело отношение к нему, имеет отношение ко мне.

Он смотрит на меня. Долго. Дольше, чем за всё это утро.

— Я знаю.

И в этом «я знаю» есть что-то тяжёлое, к чему я не готова. Я опускаю глаза первой.

— Что ещё ты нашла, — спрашивает он.

— В этой папке — больше ничего.

— А в других?

— Я не дошла до других.

— Хорошо.

Он стоит ещё секунду, прежде чем наклонить голову, как будто соглашается сам с собой, прежде чем сказать о чём-то — другим.

— Я тебе помогу, — говорит он. — Если ты захочешь.

— Я не хочу.

— Я не настаиваю.

И — снова жест, который я уже знаю: уголок рта дёрнулся, но улыбка не затронула глаза.

Хотя потом, я могу поклясться, они потеплели, когда взгляд скользнул по мне.

— Если что-то нужно — приходи, — говорит он.

Он выходит из кабинета. Я не иду его провожать. Слышу, как он сам берёт в прихожей пальто, как открывает дверь и закрывает её за собой.

Мысленно даю себе обещание: не обращаться к Тимуру Кантемирову.

Никогда.

Ни при каких условиях.

Но нарушаю это обещание совсем скоро…

Глава 6

Я не звоню Кантемирову ещё три недели.

Я твёрдо решила это в первое же утро после того, как он уезжает.

Я стояла у окна, смотрела на пустую дорожку перед воротами и говорила себе: ни одного звонка.

Если есть вопросы — есть Сергей Львович, есть Аркадий, есть, в конце концов, Плесников с его визиткой. Тимур Кантемиров — последний человек, которому я ещё раз позвоню по делам отца.

Через двенадцать дней выясняется, что больше некому позвонить.

-Я нахожу ещё одну несостыковку — мелкую, в каком-то перекрёстном договоре, где одна и та же сделка проходит в двух разных формулировках. Спрашиваю Сергея Львовича — он разводит руками. Спрашиваю Аркадия — Аркадий объясняет так подробно, что я через семь минут понимаю: он сам не понимает, просто пытается сделать вид, что в курсе происходящего. Спрашиваю одного из людей отца, к которому решаюсь позвонить, — тот говорит, что это «вопрос на уровне принципала», и принципал теперь — я, и кому, как не мне, разбираться.

Я держусь ещё три дня.

На третий вечер набираю номер.

— Тимур Асланович.

— Ника.

Мне показалось или в его голосе скользнула улыбка? Скорее, просто показалось.

— У меня небольшой вопрос.

Одному богу известно, чего мне стоило сознаться в собственной несостоятельности и произнести эти несколько слов: пытке подобно!

— Сейчас нет времени на обсуждение. Встретимся завтра в девять?

— В десять, — говорю я

Из упрямства переношу попозже, словно это что-то решит!

Кантемиров приезжает в десять.

В коридоре снимает пальто сам и поднимается в кабинет с таким видом, будто это он меня сопровождает, а не наоборот.

Ему хватило одного взгляда и несостыковка, над которой я так долго ломала голова, была объяснена в три минуты. Боже, это не ошибка, это просто настолько тонкий и хитрый ход, до которого я сама бы ни за что не додумалась!

Кантемиров добавляет:

— Твой отец так часто оформлял. Здесь есть лазейка между гражданско-правовым кодексом и налоговым. В таких случаях для юриспруденции имеет в виду и ведётся учёт по первой формулировке, а вторая — для налоговой.

Я записываю, потому что не уверена, что запомню.

Вроде бы запомнила, но в последнее время приходится столько всего учитывать.

— Кстати, ты могла бы нанять управляющего, — небережно замечает он.