Развод. Ты останешься моей

Зоя

– Еще внуков хотите, мама? Давайте мы от вопроса внуков плавно перейдем к вопросу с правнуками, а? Видел нашего бандита с очень интересной… чикитой.

Муж шутит, целуя маму в щеку.

У мужа чудесные отношения с моими родителями.

– Мам! – возмущенно басит сын. – Скажи ему, а? Задолбал!

– Мить, Паше пятнадцать, прекрати! – шиплю я, ущипнув мужа, подвыпившего на юбилее мамы.

Сама же будто на измене!

Потому что я… беременна.

В шутку даже мысленно слова мамы обернуть не получается.

Ох, мама, со своими пожеланиями на шестидесятилетний юбилей: загадала еще внуков, посматривая на меня и Дмитрия с надеждой.

Муж, Дима, всячески пытается отвертеться, для меня же вопрос более чем актуален!

Бе-ре-мен-на!

Мужу сорок, мне тридцать пять… Не самый ранний возраст для второй беременности.

Но кто же нас спросил?

Я хорошо помню, как это случилось – спонтанная прогулка за город, шашлыки, песни у костра, домашнее кислое пиво и торопливый секс в кустах за валуном. Не совсем романтично, конечно. Но зато остро, пряно и… по-настоящему, жарко!

Так и не скажешь, что мы в браке шестнадцать лет, как будто впервые трахались, ей-богу. Вспоминаю, как бедра мужа бились о мою попу, как его яйца шлепали по мокрой от соков киске. Его стоны на ухо: «Давай, маленькая, давай!»

О-о-ох, внутри все сжимается от жара.

Гормоны сходят с ума: у кого-то – беременный токсикоз, а у меня – беременный недотрах.

В первую беременность мы с Митей были как кролики… столько спермы поглотила моя вагина, это просто неописуемо. И вот снова… чувствую, скоро мужу придется доказывать, что он и в сорок еще ого-го, настоящий мужик, у которого член стоит как надо.

Какая я пошлая, сижу на юбилее мамы и мечтаю о члене мужа, чувствую на языке его вкус, запах, а-а-а… Я бы пососала, потом присела сверху, раскачиваясь…

Надо отвлечься на что-то!

– Внуков, мама, вам обещать не могу. Но кое-что другое, вполне… Паш, где эта баламуть включается? – просит муж.

– Посередине, пап. Плей нажми.

– Тут нет кнопки плей, Паш.

– Красная, па. Просто нажми красную, – бурчит сын и втихушку переписывается, держа левой рукой смартфон под столом.

Я не делаю ему замечания, сейчас точно не в силах, на меня накатывает влюбленностью к Диме. Наш сын довольно взрослый, плюс ростом и фактурой пошел в мужа – выглядит старше своих лет. Неудивительно, что завел себе девчонку…

О презервативах Паша в курсе.

Пусть встречаются, лишь бы не залетела. Как я, грешная мамочка…

По губам гуляет улыбка, сегодня я собираюсь ох как сильно погреховодить на моем муже… Верхом!

Дрожь пронизывает низ живота.

Да что же такое…

– Нина, передай ливерную колбасу, – просит мой папа. – Деверь делал, передал к твоему юбилею, попробуем!

– Так, красная… Включаю! – громко говорит муж. – Дорогие, все внимание на экран. Это видео я, прежде всего, посвящаю любимой маме, с благодарностью за то, что она подарила мне обожаемую жену… Зоеньку!

Дмитрий смотрит на меня с обожанием и любовью, медленно вытягивает руку с пультом.

Для празднования юбилея мамы мы сняли коттедж. Приглашены самые близкие родственники и друзья, кое-кто с работы. Мы с родителями за одним столом, у нас очень близкие отношения.

В большом холле полукругом расставлены столы для всех остальных родственников и друзей, огромный экран на стене сейчас покажет что-то интересное.

Наверное, муж смонтировал видео…

Сначала черный экран, шорохи какие-то слышны.

– Митяй, сделай погромче, отсюда не слышно! – просит двоюродный брат.

Сильно датый.

– Паш, где звук добавлять?

– Кидай, олд, – подмигивает сын. – Добавлю.

Пульт неловко приземлился между стульями, залетев под стол, и, пока сын пытается его достать, на огромном экране появляется картинка.

Цвет.

Объем…

Звук.

Потрясающий звук… секса.

Звуки, шлепки, стоны и рычание разносится на весь большой зал!

– Это что… Это что… Шутка такая, зятек! – голосит папа, увидев на экране голую парочку.

– Паш, пульт… Пульт! – хрипит муж, а я…

Боже, я застываю, потому что вижу, как на большом экране мой муж жестко сношает девку какую-то.

Трахает ее сзади.

Голые. Дикие. Потные.

Еще и звуки…

– Сука… Трусы твои красные… А-аррр… Не могу! – муж шлепает девку по жопе и смачно толкается бедрами вперед.

Врезается мощным тараном.

Она визжит, ахает, закатывает глаза, но изгибается ему навстречу, подмахивая.

– Дмитрий… Михайлович… А-а-а… Я вас люблю-ю… О-о-о… Дмитрий… Еще…

Муж мнет ее бедра, толкается снова и снова.

Мне в глаза будто песок насыпали – все плывет!

Но обстановку я узнаю сразу же.

В груди разрываются снаряды.

Один. Второй. Третий…

На месте сердца – ошметки кровавые.

Узнаю комнату сразу же.

Это обстановка отеля, за городом.

Муж отмечал на работе важное достижение. Я обычно сопровождаю мужа в поездках, но в тот раз я не смогла поехать – у нас был аврал на работе, один дизайнер-флорист сломал руку. Торжество одного из важных чинуш портить не хотелось…

Я помню, как муж мне позвонил.

По видео.

Показывал интерьер, шутил, а потом признался:

– Мне тебя так не хватает, Зой… Нам не хватает… – сжал член через брюки и приспустил их с трусами. – Давай, маленькая.

– Мить, ты что… Я обед готовлю, сын вот-вот с тренировки вернется.

– Зоя, давай трахнем сладкую норку. Вечером буду не на связи. Будь послушной девочкой, папочка хочет сладкого… – начал дрочить по видео. – Спускай трусики, успеем…

Это в тот день, значит, мой секс-гигант сначала по видео со мной развлекался, а вечером, позднее… в номере, шлюху какую-то отжарил!

Душа покрывается пузырями, как от ожогов, лопается, сочится гноем зависти. Она… та сучка на видео, моложе меня.

Ей лет двадцать… От силы.

Грудь явно не знакома с кормлением на протяжении полутора лет.

Ее сиськи, как упругие мячики, туда-сюда подпрыгивают от бешеных толчков мужа.

Тонкая девичья талия перетекает в подкачанный зад.

Лаконичная татуировка вдоль всего позвоночника распускается на попе большой красной розой.

– Ах ты ж… Шалава… Кто шлюха мокрая… Кто блядь? – стонет муж, ускоряясь.

А-а-а… Мне больно! Я-то знаю, что он сейчас сделает, и он… делает это…

Меняет позу: приподнимает правую ногу, подняв стопу на кровать, и усиливает фрикции, рыча и трахая мощно.

Вены на шее вздуты, мышцы большого, сильного тела перекатываются под кожей.

– Я твоя… шлюха… Твоя блядь… Твоя конченая… блядь… – стонет девица.

Все окружение тонет в ее истошных визгах, стонах удовольствия, слезах и соплях…

У нее по лицу течет: муж долбит знатно.

Я сейчас… сейчас… сдохну…

– Да еб… Пашка, мать-перемать! Пульт! – подрывается папа с места. – Выключи!

Зоя

Экран гаснет…

Стоны затихают.

– Ах ты шлюха… Шлюха, ска, я тебя в следующий раз прямо в розочку твою отдолблю… – голос мужа становится тише.

Касаюсь горла – там проволока колючая.

Свет в зале вспыхивает.

У всех потрясенные лица.

Покрасневшие.

Побледневшие.

Все в шоке…

В откровенном ступоре.

Лютый… лютый… кринж… как сказал бы сын.

У мужа лицо мрачное, глаза как темные дыры.

Мама держит ливерную колбасу на вилке для мяса.

Рука мамы так и застыла в направлении отца. Он поднимается и вытирает рот салфеткой.

– Спасибо, Ни-на. Не хочу я больше ливерную колбасу, – медленно говорит папа. – Я теперь год на эту ливерку смотреть не смогу. Ну еб… зятек… Спасибо, поздравил!

Резкий жест.

Папа выбрасывает руку вперед!

Хрясь – ливерной колбасой по морде мужу.

– Зой… Зоя… Зоя! – кричит мне вслед муж.

Я, оказывается, бегу.

Глаза горят.

Последнее, что я вижу, как у сына пульт в руках разлетается на мелкие части.

Потом темнота… Ватная, мягкая, теплая…

Открываю глаза, в уши врываются звуки хаоса – кто-то кричит, матерится.

Кто-то визжит.

Звон битой посуды. Что-то хрустит, ломается.

Я на миг в коридоре отключилась, стоя.

Хватаю ключи с вешалки и выбегаю в тонких туфлях.

На улице разошелся дождь, бархатные туфельки хоть и модного бренда с мировым именем, но промокают за секунду.

Клик-клик по брелку сигнализации, но открыть машину с первого раза не получается.

Реву.

– Мам, давай! – выдох сына касается затылка.

– Уйди… Паш, уйди. Вот сейчас, прошу, уйди…

– Поехали! Поехали отсюда. Я за руль сяду! – решительно басит сынок и открывает передо мной заднюю дверь.

Ему пятнадцать, прав нет, но он водить умеет. Я не должна его за руль пускать, но сейчас киваю и заползаю на заднее сиденье, как раненое животное, подвывая себе под нос.

Автоматические ворота распахиваются перед воротами навороченного джипа.

Из дома выскакивает муж, в рваной рубахе. За ним еще кто-то высыпает, дергает его назад.

– ЗО-О-ОЯ! – орет муж и… огребает кулаком по морде.

Дождь припускает, превращаясь в ливень.

У меня на душе – такой же ливень, только кровавый.

– Куда едем, ма?

Очевидно, катимся прямиком в ад.

Это конец… Гребаный финал.

Пары сходятся, расходятся.

Разводятся.

Кто сказал, что у нас так не будет?

Митя?

У нас на обручалках на внутренней стороне цепочка из знаков бесконечности…

Сгребаю кольцо ногтями, царапаю кожу, пытаясь снять.

Не выходит! Оно словно вросло…

Отдирать приходится зубами. С кровью…

– А что теперь? Что теперь, ма? – уточняет сын.

Развод.

Развод?

Развод…

Как же второй ребенок? Мы так долго не решались его завести. Все вышло спонтанно…

И снова меня скручивает мучительным отвращением и пониманием.

После того корпоратива за городом мужа будто подменили.

У нас словно начался второй медовый месяц.

Частые прогулки, поездки. Приятные подарки…

Я-то, дура, решила, что он заметил, как я благодаря тренировкам в зале и йоге скинула пять кило, обновила прическу, освежила потускневший блонд.

Дура-дура…

Мне и в голову не пришло, что муж таким пристальным вниманием мог замаливать грешки.

Наш секс… Наш жаркий секс на отдыхе, принесший мне беременность, был после его корпоратива…

Значительно позднее после того, как он эту шлюху трахал.

Может быть, и в «розочку» отдолбил, а я…

Сколько раз у нас был секс после его отдыха? Не счесть…

– Ма, вы разойдетесь? Или как… – не умолкает Паша.

Сын безумно сильно похож на Дмитрия. Мне почти тошно смотреть на его темноволосую, вихрастую макушку, такую же, как у мужа.

– Тормози, Паш. Тормози! – хриплю.

Выбегаю под дождь, меня выворачивает обильной тошнотой на обочине.

Падаю без сил, пока тошнит. Колени сбиваются о мелкий гравий, меня полощет. Креветки на гриле, прощайте… У меня в животе своя… маленькая креветочка…

Протошнившись, я опираюсь ладонями на землю, трясет.

Трясет жутко… Сверху продолжает поливать.

– Ма. Ты простынешь…

В голосе, таком уже приличном басе сына, прорезаются высокие, немного детские нотки, и меня так же мотает.

Выше-выше, ниже.

– Ма, поехали…

Тише-тише-громче.

– Поехали, мам. Ну, ма-а-ам…

Все пройдет…

И это тоже…

Вот только…

Может быть, у меня доченька?

По глазам полосует яркими фарами света. Обернувшись, щурюсь, прикрываясь рукой.

– Зоя!

В пятнах слепящего света – обеспокоенное лицо мужа.

В крови.

– Зой, Зоя, ты что? Тебе плохо? Маленькая, я сейчас… Я сейчас…

Муж подскакивает, распахивая надо мной свой пиджак.

Трясется.

Лицо в крови.

– Зоя, давай поговорим!

Отбиться от раскачанного бугая, который решительно меня в свой пиджак закручивает, сложно.

– Иди со своей… Розочкой говори! – шиплю еле слышно, шлепаю по лицу. – Уйди!

– Отойди! Отойди, урод…

Сильный толчок.

Дмитрий вскидывается. В сторону сына, толкнувшего его в сторону.

– Ты? Ты кого уродом назвал?!

– Тебя! ТЫ УРОД! – орет Пашка.

Кажется, кто-то из его близких друзей тоже был на юбилее. Троюродный брат, он же друг. Представляю, как новость разносится далеко-далеко, и снова тошнит – пустотой.

– В жопу себе засунь свой пиджак вонючий. Или в жопу этой мрази! Ненавижу тебя… – орет.

Зоя

Дима в состоянии сильнейшего шока смотрит на сына, а тот лупит его в торс кулаком с остервенением.

Плюс к свету фар машины, на которой за нами бросился муж, добавляются и другие огни. На дороге образовался затор: гостей много, все хотят помочь или просто остановить это безумие.

Я понимаю, что, если не пошевелюсь, между моими мужчинами будет драка. Папа, вон как… вспомнил забиячную молодость… А сын у нас кикбоксингом занимается. Дима тягал железо и бокс… Это все общая кровь – и моя, и Димы передалась сыну, и он… уже не тот малыш, который бросался на шею с криком «Папа!» и прыгал на месте от нетерпения, когда мы ждали Диму из поездок. Ох, нет… Сынишка на голову выше меня, ростом почти с отца, и разворот плеч у нашего племенного бычка вышел такой, что скоро начнет протискиваться бочком в домах у некоторых наших родственников.

Вставай, говорю себе…

Я могу… Я же… мать, в конце концов!

Не вмешаюсь, поубивают друг друга.

Хуже разъяренных и накачанных тестостероном мужчин нет никого – они и родную кровь зашибут не глядя.

Ох, нет! Все же сынишка успевает выхватить ответный удар. Скорее, ленивый бросок от мужа, чтобы не бить.

Митя в шоке: у них с сыном особенные отношения. Сын отца всегда боготворил, а Митя нашим Пашкой безумно гордился, жмурился, как довольный котяра, даже скупую мужскую слезу над его успехами пускал украдкой…

Отношения между ними всегда были чуточку возвышенные, что ли…

Митя не ожидал, что Паша будет поливать его грязной руганью и кинется с кулаками.

А как ты хотел, милый?

Пьедестал покачнулся, божество рухнуло.

Вот теперь барахтайся с нами в грязи, где мы, простые смертные, сражаемся и со взрывным темпераментом, и бзиками, и обидками, и пытаемся дружить, а это мамам сыновей всегда дается нелегко.

– Паша! – оттаскиваю его за капюшон толстовки.

Сын прет вперед, моих силенок его удержать просто не хватает!

Туфельки проскальзывают по мокрому асфальту с такой силой и скоростью, что подошвы стираются, а я сама, чуть не навернувшись, лечу вперед.

– Зоя! Пашка, болвана кусок… Сзади! Мать угробишь! – рявкает страшным голосом Дима.

Сын замирает и как-то съеживается, но все же успевает выставить руки по сторонам, и я за них цепляюсь, вписываясь лицом во взмыленную и горячую спину сына.

– Зоенька… – слышится через ливень голос мамы. – Зоенька, вот ветровочку накинь и зонт, зонт тоже возьми! – семенит в мою сторону.

Она раскрывает зонт и держит его надо мной и Пашей. Мы тяжело дышим, Дима вытирает кровь. У него рассечена бровь, ошметок кожи навис над глазом.

Не зашить, будет шрам некрасивый. Господи, мне не плевать, что ли, какая рожа станет у этого мерзкого предателя?!

– Тебе надо в больницу, – не узнаю свой тихий голос.

– Лучше сразу в реанимацию! – выкрикивает папа из толпы.

Бросаю на него взгляд: он едва не выпрыгивает, благо, дядьки и братья чуть-чуть придерживают. Роста он небольшого, по сравнению с Димой точно смотрится небольшим, но забияка ужасный. Помню на семейных сборищах, свадьбах… Если где вдруг просто драка, папа тут как тут, рад почесать кулаки!

– Петр, уймись! – просит мама. – Зой, айда домой. П-п-праздник же! – всхлипывает.

Она выглядит невероятно бледной, почти белой, в пятнах света фар. В ее глазах стоят слезы точно так же, как у меня. Может быть, даже больше! Больше нас всегда переживают любящие родители. Я для нее до сих пор Зоюшка-Непоседушка, которая до лет семи ходила со сбитыми коленками и ревела, если не брали играть с собой ровесники: я всегда была мелкой, выглядела младше своих лет. Раньше это было даже обидно, но сейчас я вижу в этом преимущество: никто не даст мне тридцать пять.

– Мам, я, наверное, домой. В смысле, к нам домой… – уточнила едва слышно и осеклась.

«К нам!»

Как много в этом слове.

Наш дом я обожаю, из деревянного сруба, большой, теплый, стильный…

Но есть ли теперь это «мы»?

Только недавно я гадала, как порадовать мужа, даже думала отправить Пашку на выходные и броситься с Димой во взрослый, без всяких ограничений загул…

Но теперь все перечеркнуто.

– А как же… юбилей. Зой, гости!

Увиденное для мамы – откровенный шок-контент.

Я помню ее смущение, когда она однажды приехала к нам с Димой без предупреждения рано утром, а мы… накануне отрывались по полной в гостиной, потом переместились в спальню. Я была уверена, что все-все за собой прибрала, но мама заметила кое-что и подняла. Это был тюбик, небольшой пробник согревающей анальной смазки… Она покраснела, прочитав название, и торопливо попрощалась, убежав.

С тех самых пор родители всегда-всегда предупреждают заранее, когда приезжают.

Шок-видео…

Дима стал для них с отцом как сын. Они даже называли его между собой именно так «наш сын». Дима тоже любил моих родителей: называл маму – мамой, а папу – батей. Ох, там вообще дружба не разлей вода. Между папой и его любимым сыном, зятьком!

Страшнее обиженного мужчины зверя нет! Вижу по взъерошенному виду нахорохорившегося отца, что, стоит Диме шагнуть в сторону дома, где празднуют, еще одной драки не миновать.

Нет, не пойдет.

Нам надо остыть. Всем.

Я крепко обнимаю маму, целую ее холодные щеки мамы и говорю извиняющимся голосом.

– Не могу, мам. Сейчас не могу. Прости, что не могу.

– Что же такое? Зой…

Мама глухо всхлипывает, раздербанивая мое сердце на кровавые ошметки.

– Что же такое… Зой… Это… Это монтаж, наверное, такой, да? Сейчас техника вперед пошла, – почти воет.

Я неопределенно качаю головой, а сама смотрю поверх ее головы на мужа и даже по скупо обозначившимся желвакам понимаю: никакой это не монтаж.

Он сожалеет, что все всплыло. Значит, было.

А техника пошла вперед… Да, техника траха. Так, как он остервенело драл эту шалаву, муж меня никогда не имел.

Просто автомат для ебли.

Еще несколько торопливых прощаний с мамой.

– Паша, а ты с нами, да? – с надеждой заглядывает на сына.

– Не, ба… Я тоже домой.

– Мама, мы поедем домой. Разберемся, – глухо добавляет муж.

Она бросает на него короткий, осуждающий взгляд и молча уходит к нашим родственникам.

Это же позорище такое. Ма-ма дорогая… Не просто мне показать, я бы пережила. Не просто друзьям… Окей, было бы сложнее, но…

Маме, папе, тети-дяди, бо-о-оже!

А их дети…

Это же срань, от которой не отмыться.

Срань, которая по мне зловонно стекает…

Мужу – что? С мужиков взятки гладки. Максимум, ему скажут: ах ты, какой кобель! Но скажут… с потайным восхищением, ведь он мужик… МУ-ЖИК! Так хорошо выглядит: мускулистый, но ни грамма жира, двигался, как ошалелый, просто порно-актер!

Обманутые жены – всегда предмет для презрения.

И я… Просто на дне. Минус дно…

– Поехали, Зой… – тянется.

– Не прикасайся! – делаю широкий шаг вперед.

Муж распахивает передо мной дверь привычным жестом. Я всегда сижу рядом, он держит меня за руку, управляя машиной на автомате.

Привычный жест, еще с тех времен, когда мама и папа разрешали ему только за ручку меня подержать, и не больше того…

Но не сегодня, Митя. Я огибаю его по большой дуге и сажусь на заднее сиденье рядом с сыном, скрутившимся вниз.

Слышится резкий бит: Паша ушел в наушники.

Авто стартует. Митя бросает на меня острый, блестящий взгляд через зеркало заднего вида.

Мороз по коже от его взгляда и слов:

– Найду того, кто это вывалил. Убью.

Зоя

Убьешь?!

А толку?

Нашу любовь ты уже… убил…

Еще больше сердце пронизывает болью: ведь муж не говорит, мол, найду того, кто это подстроил, или найду того, кто сделал монтаж…

Он четко обозначает, найду того, кто вывалил.

Значит, было. У него с этой шкурой… было.

Аллес.

До дома едем молча. Сын так и сидит, скрутившись, едва заметно покачивает головой. Опасаюсь, что Дима двинул Пашке в порыве слишком сильно.

Вдруг болит?

Сын ростом почти под два метра, занимает большую часть заднего сиденья, но мне сейчас хочется взять его под крылышко и обнять, поцеловать в макушку, обещая, что все пройдет.

Пройдет же?

И будь Пашка помладше…

Черт, чтобы можно было с ним сюсюкаться и пообниматься, мой сын должен быть… лет пяти-семи, наверное. Не больше.

Пашка рано повзрослел, ласку принимал неохотно, закатывая глаза «Ну, ма-а-ам…». Ох, как это больно ранит материнское сердце, но я нашла подход в другом, пыталась быть ему взрослым другом.

Кажется, получилось сносно. Не супер, конечно, но…

Все же мы достигли некоего уровня доверия в этом вопросе. По крайней мере, читая родительский чат, где мамочки любили сетовать на своих чад, меня чаще накрывало мыслью: «Хорошо, что у нас не так!»

А теперь – как?

Никак, похоже.

Внедорожник мужа сворачивает на нашу улицу.

Расстояние от коттеджа, где праздновали юбилей, до нашего дома чуть больше десяти километров, но разница в погоде колоссальная. Здесь сухо и ни грамма дождя. Здесь тихий летний вечер, ночь как густые чернила, немного разбавленные молоком облаков… Яркий лунный свет ложится пятнами на землю.

Пашка выбирается из машины первым.

Дима оказывается проворным и распахивает дверь с той стороны, где я сидела. Наверное, глупо, но я предпочитаю переместить зад по сиденью и выпрыгнуть там, где вылез сынишка. Он топчется у калитки и шарит ладонями по карманам.

– Паш?

– Ключи в жилетке остались, – признает он нехотя. – Она у бабы…

– И моя сумочка… тоже у бабы осталась… Забыла.

Сумочка, телефон, кошелек, косметичка. Все-все-все…

Я убежала как ошалелая, схватила только ключи.

Виновато смотрю на сына, он выпускает воздух через верхнюю губу и наклоняется:

– Наконец-то я тоже могу сказать, а голову ты дома не забыла? – пытается пошутить.

Я должна улыбнуться, наверное, но губы застыли, словно облепленные гипсом.

– Что бы вы без меня делали? – рядом появляется Дима.

Он тоже… пошутить пытается.

Они с Пашкой иногда до того похожи, что даже шутки выходят одинаково неуклюжими!

– Даже не знаю что, – тянет сын. – Смотрели бы то безобидное видео, которое я сделал? Но ты же хотел профессиональное, блять.

Паша быкует на Диму еще и из-за того, что он проявил инициативу, хотел нарезать видео на юбилей бабушки из домашних зарисовок. Уверена, вышло бы круто! Но Дима внес свое видение – видео должно быть профессиональным, заказанным у черт-боже-какого-ахереть-невъебенного-видеографа за кучу денег.

Какая насмешка…

Топаем до дома. Под ногами похрустывает гравий. Мы собрались менять тропинки…

Будем менять или как, думаю отстраненно.

– Вышло. Весьма. Профессионально! – кивает сын, как заведенный, и вытягивает вперед руку с телефоном.

Не успеваю прочесть, но по быстро мелькнувшему экрану понимаю, что там чат какой-то, с кучей ржущих смайлов.

Вот еще одна сторона современности – в сеть утекает за секунды. Хайп набирает обороты очень быстро. Чем грязнее, тем лучше. Даже свои… охотно перемывают кости…

Тем более на юбилее были и сверстники Пашки.

И его злит. Жутко злит!

Смотрю на плечи сына, обозначившиеся углами. У него так-то выпускной… девятый класс.

Дима, хочется заорать, ты совсем идиот, да? Ты не понимаешь, что натворил?!

Пашку сильно бесит эта ситуация. Он не может смолчать, продолжая сыпать колко:

– Ты просто звезда порнхаба скоро станешь. «Старик вдул… Моща!»

– Павел. Марш. К себе! – рявкает Дима, дернув дверь дома. – Поговорим позднее.

– Перетрем? Рофлишь? Перетрем, лол. Если не блевану.

Переступив порог, Дима смотрит вслед сыну, который гигантскими прыжками направляется к себе вверх по лестнице, и немного изумленно переводит взгляд на меня.

– Рофлишь? Это что за херь такая? Он меня… матом послал, что ли?!

– Рофлишь, значит, угораешь. То есть ржешь, – поясняю. – Учи язык, на котором общается сын. Но если бы он даже тебя послал, я бы не стала делать ему сейчас замечание… Ты…