Железный лев. Том 2. Юношество
- -
- 100%
- +
– Рискну предположить, Ваше Императорское высочество, что он полагал, будто вы решите его арестовать из-за того инцидента с Ее Императорским высочеством.
– И вы бы дали бой?
– Если я начну это отрицать, то буду выглядеть смешно. Если подтверждать – еще смешнее, – ответил Лев, сохраняя внешнюю невозмутимость.
– Пожалуй… – произнес Александр Николаевич, разглядывая заряженные пистолетики, остро отточенные ножи и прочие изделия. И видимо, прикидывая последствия их применения в силу своего разумения.
Вязкая пауза завершилась, и беседа продолжалась.
Ни о чем.
Минута за минутой. Толстой оставался собран и колюч, так как не понимал, что от него хотят, и оружие больше не грело его душу. Цесаревич же вместе с губернатором пытались пробиться через эту стену льда и отчуждения. Что Льва только сильнее напрягало.
– Александр Николаевич, – наконец он не выдержал, – я, признаться, все сильнее и сильнее теряюсь в догадках. Скажите, что такой человек, как вы, забыл в этом маленьком городке на краю цивилизованного мира? И главное – зачем вам я? Простой дворянин без кола и двора, который даже на службе не состоит.
– Однако! – ахнул цесаревич.
Такого наглого нарушения этикета он еще не встречал. Толстой же продолжил:
– Ваше Императорское высочество, прошу простить мою грубость, но я не привык к столичным ритуалам и просто не знаю, как правильно себя с вами вести. Вот и спросил прямо. А то мы уже четверть часа беседуем ни о чем, словно какие-то купцы, ходя вдоль да около и не решаясь начать разговор о деле. Это, конечно, безумно приятно, однако едва ли наследник империи нуждается в таких беседах с провинциальными обывателями. Значит, вам что-то нужно от меня. Что?
– Грубо, очень грубо, – произнес цесаревич, усмехнувшись, а потом сменил тему: – Мне говорили, что вы увлекаетесь Вольтером. Это так?
– Не то чтобы я им увлекался. Нет. Просто отдельные его высказывания мне кажутся разумными. И уж точно менее разрушительными, чем вся эта беготня с идеалистами.
– И в чем же разумность его высказываний?
– С конца прошлого века начинает набирать темп научно-техническая революция. Вы слышали о пудлинговании и коксовании каменного угля?
– Разумеется.
– Вот с этих двух вещей она и запустилась. Еще сто лет назад Англия закупала железо и чугун у других стран, в первую голову у Швеции и России. А сейчас она уже этого всего производит чуть ли не больше и лучше остальной Европы. Используя не только для своих промышленных нужд, но и для поставок нам. Можно, конечно, копнуть еще дальше и вспомнить внедрение в той же Англии ткацких станков с машинным приводом, благодаря чему она смогла получить много дешевых тканей для торговли. Но глобально что-то изменили лишь пудлингование и коксование.
– Допустим, но какова связь этих процессов с Вольтером?
– Прямая. Он ставил во главу угла науку, здравый смысл и практическую деятельность, предлагая не мир спасать в морально-этических дебатах, а возделывать свой сад. И нам надо так же. Потому что если мы Россию не вытащим за волосы из болота, в котором она все сильнее вязнет, то случится катастрофа.
– Катастрофа? – с легкой насмешливой улыбкой переспросил цесаревич. – И какая же?
– Революция, которая в 1825-м лишь чудом сорвалась. Царскую семью уже тогда собирались пустить под нож, а державу распилить на кусочки по надуманным поводам, – произнес Лев, наблюдая за резко нахмурившейся мордой лица наследника. И, дав чуть-чуть ему это все переварить, продолжил: – Да-да, Александр Николаевич, и вашего отца, и вашу мать, и вас с прочими собирались убить. Англичане отреза́ли голову только королю, французы на следующем уровне – уже и королю, и королеве. У нас бы пошли дальше. Просто потому, что если правящую семью вырезать, то силы роялистов окажутся натурально обезглавлены.
– Лев Николаевич! – одернул его губернатор… Попытался.
– А все для того, чтобы расчленить державу. Польшу и Финляндию, безусловно, отрежут. Тут и говорить нечего. Их обособление и хороводы, которые вокруг них водят, сами за себя говорят. Они нас ненавидят, а нашу слабость и нерешительность презирают, не ценя доброту. Как поделят остальную Россию – загадка. Но весьма вероятно постараются сыграть на старых трещинах, вбивая туда клинья. Например, постаравшись отделить Великое княжество Литовское, а также отрезать Ливонию, какие-то земли казаков с татарами и еще что-нибудь. В любом случае постаравшись как можно сильнее расчленить Россию любыми правдами и неправдами. Ибо они опасаются России и ее огромности.
– Вам бы сказки на ночь рассказывать, – резюмировал цесаревич, впрочем, улыбки на его лице более не было. – Страшные.
– В моих сказках, Ваше Императорское высочество, англичане устраивают революцию во Франции в отместку за организованное французами восстание в североамериканских колониях. А потом десятилетиями собирают коалиции, чтобы руками других держав вытирать себе обосранную жопку. В моих сказках лорд Пальмерстон с подачи королевы Виктории всячески разгоняет по Европе революции, стремясь через это как можно сильнее ослабить континентальные державы. И у нас в первую голову. Памятуя о том, как гладко и ладно прошло устроенное англичанами убийство русского царя табакеркой.
– Про табакерку никому не говорите, хорошо? – произнес посеревший Александр Николаевич.
– Разве вам и вашему августейшему семейству будет легче от того, что жопа есть, а слова, обозначающего ее, нету? Они убили русского царя! Убили! А мы с ними в десны целуемся, – скрипнул зубами Лев Николаевич, а взгляд его стал настолько жутким, что цесаревич аж перекрестился и отпрянул. Однако несколько секунд спустя граф закончил шоу и демонстративно «взял себя в руки». – Впрочем, как вам будет угодно. Это ваша семья, ваш позор и ваша месть.
– Месть?! Лев Николаевич, как может честный христианин говорить о таком?! – воскликнул цесаревич.
– Иисус сказал нам возлюбить врагов своих, но он не стал уточнять, когда именно это нужно сделать – до того, как ты им глотку перережешь, или после. Да и с тем, чтобы подставить вторую щеку, есть известная неопределенность. Как по мне – ударили тебя по щеке. Сломал обе руки нападающему. А потом подставил вторую щеку. Любя.
– Бить врага вы предлагаете тоже с любовью? – оскалился Шипов, с трудом сдерживая смех.
– А то как же! Нужно быть осторожным и не дать ненависти захватить себя. Бить нужно с любовью и только с любовью.
– Экий вы затейник… – усмехнулся цесаревич, но как-то мрачно и грустно. – А как же «блаженны кроткие»?
– Я не хочу быть блаженным, – пожал плечами граф.
– Отчего же?
– Проверочным словом к «блаженному» я вижу слово «блажь». Из-за чего «блаженный» в моих глазах не «счастливый», как ныне принято думать, а «дурной», «сумасбродный», «бредовый», «нелепый», «юродивый» наконец.
– Хм… к-хм… – поперхнулся Александр Николаевич. – Я слышал, что вы служите алтарником при архиепископе. Вы с ним не хотите это обсудить?
– Мне же Вольтер по душе, – оскалился Толстой. – А он ценил здравый смысл, иначе бы при Фридрихе Великом он не выжил. Как вы думаете, чем, кроме епитимьи, это обсуждение может закончиться для меня? Просто я для себя решил, что мне быть юродивым без надобности.
– Но… Лев Николаевич, вы же понимаете, что при таком подходе у Нагорной проповеди совершенно теряется смысл?
– Отчего же?
– Блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Как этот тезис понимать с вашим подходом?
– Дурны кроткие, ибо их закопают.
– О как! – ахнул Александр Николаевич. – И почему?
– Про «блаженных» я уже сказал. А принятие в наследие земли – это аллегоричный образ. Строго говоря, все Святое Писание построено на них, ибо так тогда писали. Вспомните «Илиаду» и «Одиссею», в которых практически ничего не говорится прямо. Или скальдическую поэзию, которую сочиняли тысячу лет спустя. Там то же самое. Я полагаю, что «примут в наследие землю» – это иносказательный образ. Явно чего-то в духе «приказали долго жить» или как-то так. И ближайшим смысловым аналогом мне видится погребение в землю.
– Хм, хм… – покачал головой Александр Николаевич. – А «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное»? Как это понимать?
– Тут не сказано, что они будут править в Царствии небесном, – пожал плечами Лев Толстой. – Скорее всего, это развернутая аллегория, для более привычных нам фраз «преставился» или «бог прибрал», то есть отправился на небеса. Так что фраза сия переводится на нормальный русский язык, как «Дурны гонимые за правду, ибо они отойдут в лучший мир». И в этом есть своя сермяжная правда. Или вы скажите, что за правду не убивают как у нас, так и в Париже с Англией?
– Ну… Лев Николаевич… Я даже не знаю, что сказать.
– Это не так уж и плохо, – впервые улыбнулся граф. – Быть может, вы и архиепископу не расскажете. Убить не убьет за такое, но приголубит посохом уж точно. А мне моя спина дорога.
– Вот теперь я вижу – натурально вольтерьянец, – расплылся в улыбке Александр Николаевич.
– Ваш вольтерьянец, – заметил Шипов.
– Я уже понял, – кивнул цесаревич в сторону оружия, разложенного перед ним. – Впрочем, я все же должен отреагировать на ваши рассуждения о христианстве, Лев Николаевич.
– Они вас заинтересовали?
– Скорее они меня ужаснули. И я очень надеюсь, что вы более никому их не расскажете.
– Но почему?
– Потому что это ересь! – излишне жестко произнес, почти что рявкнул Александр Николаевич. – Если вы прочтете всю Нагорную проповедь как единое произведение, то, без всякого сомнения, это увидите. Все эти ваши игры со словами – пустое. Занятное, может быть, даже веселое, но пустое. И опасное! Будь я так же набожен, как мой отец, вас бы за такие слова уже в железо заковывали.
Лев промолчал.
Устраивать религиозные дебаты он не собирался. Себе дороже.
Цесаревич же воспринял это по-своему.
– Я передам архиепископу, чтобы он наложил на вас епитимью за злословие. Скажу – много ругались. Почитаете молитвы месяц. Подумаете над своим поведением. И чтобы я больше таких слов от вас не слышал! Ясно ли?!
– Так точно, – равнодушно произнес молодой граф.
Он не злился.
Провоцируя собеседника, он думал об еще более жесткой и агрессивной реакции, хотя в душе и надеялся на то, что этой придумкой получится увлечь цесаревича. Но… получилось так, как получилось.
– Александр Николаевич, и все же, зачем вы меня вызвали? Досужие разговоры о житье-бытье вас не интересуют. Религиозные споры тоже. Тогда что?
– Мне надо, чтобы вы примирились с Анной Евграфовной и моей сестрой.
– Я с вашей сестрой не ссорился. Мы даже не знакомы.
– Однако она по вашей милости пострадала.
– Насколько я знаю, пострадала она по своей дурости. Уж простите мне мой язык, но идти к вашему родителю с такими вопросами – это перебор. Она на что рассчитывала? Что он одобрит ей интимное белье для внебрачных приключений? Ну что вы на меня так смотрите? Неужели моя ересь все же оказалась достаточно правдивой?
– Вы, Лев Николаевич, умеете провоцировать, – нервно хмыкнул цесаревич.
– Я могу позволить себе роскошь говорить правду в лицо.
– А почему вы так считаете? – заинтересовался Александр Николаевич.
– Я служу России и вашему родителю как ее персонализации. По доброй воле и искреннему убеждению. Без принуждения и подкупа. Из-за чего и делаю то, что считаю правильным. Мне без разницы чины и награды. Я делаю то, что должно.
– Даже если это будет стоить вам жизни или свободы?
– А почему нет? – чуть подумав, ответил Лев Николаевич.
– Интересно… – задумчиво произнес цесаревич.
На этом их разговор завершился.
Наследник взял паузу, чтобы разложить по полочкам то, что услышал. Молодой же граф отправился к архиепископу с запиской от старшего сына царя. Каким бы ты ни был веселым и находчивым, но за свои слова порою отвечать было нужно…
Глава 6
1845, май, 5. Казань
Лев Николаевич пил чай.
Ароматный.
Вприкуску с вареньем из молодых сосновых шишек в сахарном сиропе. Но его настроение было ни к черту.
Архиепископ развернулся на всю катушку, и вот уже вторые сутки молодой граф увлеченно читал молитвы. Что там цесаревич написал – Лев так и не узнал, но теперь ему было не до шуток. Да, каким-то явным страданием это не назвать. Просто слишком много времени уходило и сил. Полная утренняя служба, а потом еще сотня покаянных молитв. И вечерняя туда же. Это утомляло. Психологически. И филонить было нельзя, так как к нему приставили человечка, который приглядывал и галочки ставил. Старого. Который уже о душе печется, а потому не пойдет на сговор.
Одна радовало – такое всего на месяц.
Плюс пост.
Не строгий, но неприятный. И Лев Николаевич был уверен – уж что-что, а проконтролировать его выполнение архиепископ в состоянии.
Вообще ситуация с наказанием выглядела крайне раздражающе.
В эти самые годы почти весь высший свет увлекался мистическими кружками, в том числе спиритическими. Однако никто и слова им не говорил. А как Лев Николаевич знал, отдельные такие встречи посещал и лично император, не говоря про его детей.
Вот и злился.
Да, что дозволено Юпитеру, не позволено быку. Однако это все равно выглядело мерзко. Причем к архиепископу у него вопросов не было. Он сделал как сказали. И даже провел с Толстым вполне полюбовную беседу о спасении души и сквернословии. А вот цесаревич…
Либерал ведь.
До мозга костей либерал.
А поди ж ты, какая цаца. Обиделся. Ведь не из-за трактовки христианства он наказал, а за сказанную ему в лицо правду. Здесь так было не принято, тем более такие вещи. Вот и заело… Задело…
Звякнул колокольчик, пропуская посетителей.
И все притихло.
Лев Николаевич сидел в своем кабинете на втором этаже и даже как-то напрягся. Такое редко происходило.
Невольно взял капсюльный револьвер – один из первых экземпляров. Взвел курок. И, заняв более удобную позицию, приготовился стрелять. Да, вопрос самовзвода нормально пока решить не удавалось. Но некое подобие Remington 1858 у него уже имелось.
Штучно.
С рамкой, изготовленной из латуни[16].
Но имелось.
Причем барабан откидывался вбок, что позволяло очень быстро менять заранее снаряженные барабаны. Их-то молодой граф перед собой и выставил.
Послышались приближающиеся шаги.
Несколько человек. И на слух – кто-то не из служащих заведения. У них всех другая обувь.
Подошли.
Остановились.
Раздался стук в дверь и голос администраторши:
– Лев Николаевич, к вам гости.
– Войдите. Не заперто.
Дверь беззвучно открылась, и на дуло револьвера уставился Александр Николаевич. Нервно сглотнул. И вяло улыбнулся:
– Вы всех гостей встречаете пистолетом? Как вы так живете?
– Вашими молитвами… Хотя нет. Моими. Со вчерашнего дня.
– Неужто вы обиделись?
– На обиженных воду возят, – пожал плечами граф, опуская пистолет и чуть отворачивая его в сторону, но курок не снимая с боевого взвода. – Нет, Александр Николаевич. Просто устал.
– Какой странный у вас пистолет. Никогда таких не видел.
– Это револьвер. Впрочем, на его разработку и изготовление я пока еще не получил высочайшего дозволения от вашего августейшего родителя. Так что его еще не существует в природе. То ли мой запрос где-то утонул в ворохе бумаг, то ли Николай Павлович не считает нужным производить в России такое оружие, то ли еще чего-то.
– Вы позволите взглянуть?
– Мы в мир принесем чистоту и гармонию… – начал Лев декламировать известное стихотворение Дмитрия Климовского, параллельно убирая револьвер с боевого взвода и, развернув стволом к себе, пододвигая по столу к цесаревичу. – Все будет проделано быстро и слажено. Так, это не трогать – это заряжено.
От дверей хохотнул Шипов.
– А вы поэт! – воскликнул Александр Николаевич, утирая выступивший пот рукой.
– Это не мои стихи. К счастью.
– Почему же к счастью?
– Наделать карточных долгов и умереть в дурной перестрелке – не верх моих мечтаний. А в нашей стране это уже почти что крепкая поэтическая традиция. Так что я, пожалуй, воздержусь…
Дальше они некоторое время беседовали про револьвер, который чрезвычайно заинтересовал цесаревича. В сущности, американский Colt он еще не видел и даже не слышал о нем. О «перечницах» тоже. Да и по пыльным коробам Оружейной палаты да Эрмитажа не лазил, выискивая старые образцы. Так что он держал первое в своей жизни многозарядное оружие, исключая двухстволки.
Ну и впечатлялся.
Вон как глазки блестели…
– Вы ведь специально ко мне шли, не так ли? Для чего? Могли бы вызвать, – наконец вернулся в русло интересующего его вопроса Толстой, забирая револьвер.
– О вашей чайной столько слухов… Как я мог пропустить возможность и не зайти в нее?
– Это отрадно слышать, – кивнул граф. – Но, простите, не верю. Понимаю, что вы снова обидитесь и я получу еще епитимью или чего похуже, но не вижу смысла вам врать в лицо. Оттого прямо и говорю. Вы зашли в чайную и сразу пошли ко мне, не уделив чайной и минуты.
– Лев Николаевич! – обиженно воскликнул цесаревич, но глаза его смеялись.
– А что Лев Николаевич? Вы еще скажите, что в Санкт-Петербурге большая часть света не увлекается всякой мистикой, в том числе каббалического или спиритического толка? Я-то думал, что вы либерал, а оказалось, что «это другое».
– В каком смысле? – нахмурился цесаревич.
– В прямом. Это суть либерализма. Обычная тоталитарная секта. Если кто-то говорит что-то выходящее за рамки приятного ее носителям – ему нужно затыкать рот и наказывать. В либерализме приветствуется свобода слова, но для своих и своя.
– Лев Николаевич, у любого терпения есть пределы, – произнес с металлом в голосе цесаревич.
– Именно так, Александр Николаевич. Именно так. Вот я сижу и думаю – куда мне стоит переехать. Как прочел покаянные молитвы сегодня, так и начал размышлять. Россию я люблю, но и терпеть это все не желаю. К врагам России ехать не хочу, а другие страны настолько ничтожны, что я не знаю, чем там заняться. Классическая дилемма с выбором меньшего зла… Может, в Парагвай отправиться и помочь иезуитам удержать там власть, заодно отбив у Аргентины выход в море? Ну и Уругвай присоединить, чтобы два раза не вставать.
Повисло молчание.
Тягостное.
– Лев Николаевич, давайте не будем спешить, – осторожно произнес губернатор.
– Спешить с чем? Карьеры мне не построить у нас тут. Это очевидно. Я слишком колючий и острый на язык. Бизнесом толком не заняться. Меня не только третируют, но и открыто грабят, получая в том покровительство на самом высоком уровне. Теперь еще и публичные унижения пошли. Куда уж яснее и прозрачнее все? Я не уехал покамест только из-за селитры. России в предстоящей войне, которую едва ли возможно избежать, она будет очень нужна, и я хочу завершить начатое дело, отладив ее выпуск. А потом надо уезжать. Останусь – мне либо голову проломят, либо в крепость упекут.
– Мы как раз хотели поговорить о ваших делах с моей супругой, – нахмурился губернатор.
– Нет там никаких дел. Я перестал ей даже отвечать на письма и высылать что-либо.
– Мы с отцом решили, что ее долги перед вами выкуплю я и погашу, – вкрадчиво произнес цесаревич.
После чего поставил на стол кофр, принесенный его спутником в мундире Третьего отделения. И открыл его.
– Это перепись долгового обязательства. А это деньги и полагающиеся за задержку проценты, – добавил он и начал выкладывать пачки кредитных билетов.
Получилось прилично.
Прямо очень.
На выпуклый глаз около ста тысяч или даже несколько побольше.
– И как это понимать?
– Анна Евграфовна теперь должна лично мне. О чем я ее известил письмом. А свой долг этот я подарил любимой сестре Марии Николаевне. Так что будьте уверены – жизнь ее теперь малиной не будет.
– Судя по сумме, – кивнул Лев на пачку кредитных билетов, – именно ваша сестра теперь владелец салона Анны Евграфовны. Это так?
– Так. Хотя дела продолжит вести графиня. Кроме того, мы рассчитываем, что вы возобновите поставки кондомов и позволите Марии Николаевне поучаствовать в делах вашей чайной. Мы хотим, чтобы чайные стали, как вы и предлагали в частных разговорах тому же Хомякову, популярны. И планируем поставить минимум по одной в каждом крупном городе.
– Это занятно, но что было сказано, то сказано, – произнес Лев Николаевич.
– Я вас не виню, – улыбнулся цесаревич. – Вы человек колючий, но дельный. Хотя прошу вас – не увлекайтесь. Ваши слова могут услышать не те люди и использовать против всех нас.
– Ваш родитель уже больше года тянет с выдачей высочайшего дозволения на выпуск селитры, разработку и выпуск оружия и так далее. У меня десятка полтора запросов, и все они утонули. Хотя, казалось бы, он внимательно следит за происходящим здесь, в Казани.
– Какой вы торопливый, – улыбнулся цесаревич, доставая из кофра бумаги. Целую пачку. – Это они?
– Торопливый? Время – это единственный ресурс, который нельзя терять даром.
– Вы очень ворчливы.
– Я не люблю волокиты и нацелен на результат.
– И поэтому вы сознательно нарушали законы и обычаи Российской Империи? – улыбнулся цесаревич, кивнув на револьвер.
– Только там и тогда, когда это влекло к пущему благополучию державы.
– И вы, без всякого сомнения, уверены в своем знании того, что лучше для нее, а что хуже? – улыбнулся Александр Николаевич.
– Не до такой степени, но в вопросах прогресса и научно-технического развития – безусловно.
– Даже вот так? – хохотнул цесаревич.
– А может быть, вы опишете прогресс в стрелковом вооружении лет этак на сто-двести? – поинтересовался с той же слегка насмешливой улыбкой губернатор.
– Это как раз самое простое, – невозмутимо ответил граф. – Сейчас все европейские страны вооружены гладкоствольным оружием, которое только-только стали переводить на ударно-капсюльные замки. Однако в Пруссии разработана винтовка Дрейзе. Это заряжаемая с казны винтовка. Их уже накапливают на складах. А в бывших североамериканских колониях Великобритании вся регулярная армия вооружена заряжаемыми с казны винтовками Холла. Но Пруссия засекретила свою винтовку. Опыт колоний не указ. А европейские армии безумно не любят тратить деньги на вооружение солдат, поэтому через несколько лет начнут переходить массово на заряжаемые с дула винтовки под расширительные пули, вроде тех, которые мы с Остроградским выдумали.
– Они же засекречены!
– Они очевидны. Да и что значит «засекречены» в России в наши дни? Просто чуть больше цена. Уверен, в Лондоне, Париже, Вене и Берлине все о них уже давно известно. Впрочем, дело не в этом. Перейдут, значит, все европейские армии на дульнозарядные винтовки, что даст очень серьезное преимущество на поле боя. Но столкновение с Пруссией вынудит все страны думать о подражании. И следующим этапом пойдут делать заряжаемые с казны винтовки под бумажный патрон. Слишком уж они дают значительное преимущество перед дульнозарядными. Игольчатые образцы, впрочем, довольно дурные. Но всякие ладные идеи, появляющиеся за пределами старушки Европы, местные генералы станут отметать.
– Вы думаете?
– Да. Причины просты и известны: наркотики, алкоголь и запредельное самомнение, – пожал плечами Толстой. – У нас в Европе все государственное управление такое, не считая коррупции и головотяпства. Так что ничего удивительного. Но не суть. Это горизонт всего лет двадцати. Дальше пойдет переход на унитарный патрон с металлической гильзой. Потом на каком-то этапе займутся магазинными образцами. Ну а далее наступит эра самозарядного и автоматического оружия. Причем каждый новый этап будет увеличивать расход боеприпасов и стоимость войны. Особенно на фоне перехода на массовую призывную армию, которая будет традиционно едва подготовленная и полноценно новое оружие применять не сможет. Плюс генералы. Быстрый прогресс вообще создаст с ними курьез, когда, образно говоря, оружие уже получит нарезы, а мозги генералов – нет.
– Почему же? – нахмурился Шипов, которого это прям задело.
– Потому что генералы всегда готовятся к прошедшей войне. Если прогресс неспешный – это здраво. Когда прогресс летит вперед галопирующим осликом – это катастрофа. Каждая последующая война уже отличается от предыдущей и сильно.
– А это? – кивнул Александр Николаевич на револьверы.
– Это пистолет с барабанным магазином. Сначала они будут такого толка. Потом перейдут на унитарные патроны. А потом, весьма вероятно, обретут какие-нибудь легкие быстросменные магазины, например коробчатые. Что повысит их практическую скорострельность. Где-то там они станут самозарядными и автоматическими, последние весьма вероятно разовьются в свое отдельное направление.