Фрунзе. Том 1. Вираж бытия
- -
- 100%
- +
И вот – трибуна.
Михаил Васильевич положил на нее картонную папку с завязками. Открыл ее. Налил себе воды в стакан из графина. Сделал небольшой глоток. И начал…
Мерно.
Спокойно.
Мрачно.
Надвигаясь с неотвратимостью парового катка. Не пропуская ничего важного. Благо, что развал, бардак и «колхоз» наблюдался буквально повсюду, и особенных усилий для жесткой критики предпринимать не требовалось.
Когда Михаил Васильевич готовился к выступлению, то вспомнил об акте приема наркомата обороны Тимошенко в 1940 году[7]. Дословно он его, конечно, не знал. Но его структура в памяти отложилась, ибо изучил обновленный Фрунзе этот акт в свое время вдоль и поперек, причем неоднократно. И не просто прочел, но и проверял, найдя факт изрядного смягчения формулировок в акте по сравнению с реальным положением дел.
Вот на структуру этого акта он и опирался в своем докладе. А чтобы его выступление не показалось скучным и пресным, он обильно насыпал в него риторические приемы, характерные для Михаила Делягина. С его страстью акцентуации на наиболее сложных, больных и трудных моментах, пропуская благодатные вещи. Из-за чего, не сказав ни слова лжи, он умудрялся нередко вызвать чуть ли не панические настроения среди слушателей. Особенно неподготовленных.
И по делу.
Ибо блаженное состояние духа может до цугундера довести. А так – раз! – и взбодрились. Зашевелились. Начали что-то делать.
Так и тут.
Михаил Васильевич говорит короткими рублеными фразами. С ясными, четкими, однозначными формулировками. И сыпал фактами, числами, деталями. Так, чтобы выводы мог сделать даже дурак.
Начал он с описания организационных проблем центрального аппарата РККА, в котором наблюдался вопиющий бардак и полное расстройство дел.
Потом перешел на оперативную подготовку. Указав на отсутствие внятных, а иной раз и вообще любых планов. На фактический развал топографической подготовки. И полностью брошенную на самотек подготовку потенциальных театров военных действий.
В связи с этим коснулся комплектования и устроения родов войск. Обозначив здесь и бардак, и отсутствие внятных, ясных и однозначных правил, выраженных в регламентах, наставлениях и прочем. И так далее. А потом плавно перешел к мобилизационной подготовке, указав, что в этом плане не только нет, по сути, ничего подготовленного, но даже не утвержден план мобилизации с указанием очередности развертывания дивизий. Хотя чего уж тут мудрить и лоб хмурить? Достаточно простая бумажка. Из-за чего сам факт мобилизации может привести к транспортному коллапсу. В лучшем случае. Ее, правда, и в 1940 году не имелось, но разве это что-то оправдывало?
А все почему?
Правильно. Потому что укомплектованность армии личным составом выглядит плохо и спорно, уровень выучки оставлял желать лучшего. Особенно Фрунзе налегал на уровень образования, который выглядел катастрофическим. Что и аукалось в полной мере РККА и РККФ.
Прошелся более детально по родам войск.
Тщательно так.
Душевно. От чего начальствующий состав в эти моменты особенно корчило.
Ну и наконец перешел к материально-хозяйственному обеспечению…
Это выступление было болью.
Зубной.
Разом всех зубов. Включая утраченные молочные.
Для всего съезда, который слушал его в гробовом молчании. Потому что удалось донести даже до крестьян и рабочих, ничего не смыслящих в военном деле, всю катастрофичность положении.
Фактически он озвучивал своеобразный акт приема дел наркомата, который вроде как только сумел оформить. Дескать, принял. Но целый год разгребал авгиевы конюшни, чтобы хотя бы понять, что там и к чему. И чем больше он зачитывал тезисов, тем сложнее становились лица начальствующего состава. Чем дольше он говорил, тем бледнее оказывался Троцкий, превратившись к концу выступления практически в полотно.
Когда же степень накала достигла своего апогея, позволил съезду спустить пар.
– Все вышесказанное говорит о крайне опасном положении молодого Советского Союза. Положении, которое проистекает из ошибок еще царского правительства. Ведь не секрет, что наша армия создана во многом на базе старой, николаевской. И как следствие, принесла с собой болезни, которых нахваталась еще там. Хуже того, все это усугубилось революционным моментом. Из-за чего и без того бестолково устроенная армия обрела в годы Гражданской войны массу временных, аварийных решений. Решений из говна и палок. На завязочках бантиком да подпорках. Однако в те дни иначе было нельзя. На что-то большее и вдумчивое у нас просто не было времени. Но если мы сейчас все оставим так, как есть, то катастрофа неизбежна. Ведь мировой империализм, оправившись от тяжелой войны в Европе, рано или поздно решится взяться за нас. Решится задушить революцию, как некогда всей Европой тушили Французскую революцию. И тогда нам конец. Не устоим. Вот этим всем эрзацем нам не справиться с нормально выученными и снаряженными европейскими армиями. Да даже с польской не справиться, ежели она прямо сейчас решится напасть на нас.
Он замолчал.
Съезд тоже молчал.
Пораженный. Оглушенный. Подавленный.
Первым со своего места встал Сталин и громко произнес:
– Благодарю за честность!
Сказал и начал хлопать. Медленно. Веско. Гулко.
Следом встал, к удивлению съезда, Троцкий. И также начал аплодировать. Ему очень понравилось то, как Фрунзе перевел стрелки, сняв ответственность с него за положение дел в РККА и РККФ. Но больше всего он обрадовался прекрасному поводу ударить по Ворошилову. Ведь как Михаил Васильевич сказал?
– Иные болтают, будто чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона. Но это вздор! Армия – это тяжелый квалифицированный труд, а не дубовая роща. А учитывая расклад сил на случай начала новой Империалистической войны – высококвалифицированный труд. Так как мы не сможем выставить столько же людей и вооружений, как и капиталистические страны. Количественно. В случае если они навалятся на нас разом. А значит, должны побеждать умением. Иначе говоря, как завещал нам Владимир Ильич, нам всем следует самым решительным образом учиться, учиться и еще раз учиться!
Потом начали вставать остальные участники съезда. Вслед за своими вождями. Последним поднялся со своего места Зиновьев и ленинградская делегация. Нехотя. Но они встали…
А Фрунзе выдохнул.
Он сумел пройти между струйками.
Во всяком случае, это выглядело именно так. Подготавливая при этом плацдарм для политического наступления. Уже своего.
Завершив наступление, Михаил Васильевич досидел до конца основных выступлений. И при первой возможности покинул его, отправившись отдыхать. Сославшись на здоровье.
Нервы.
Ох как они шалили.
Не выдержав, он скомандовал водителю отвезти его в какой-нибудь неприметный кабачок. Чтобы приличный. И чтобы подальше от Кремля.
Тот так и сделал.
Фрунзе вышел из машины.
И прошел метров двадцать до входа в заведение, идя по нечищеной улице. Радовало только то, что люди ходили тут часто и не нужно было лезть по сугробам. Притоптали.
Пока шел – вспоминал остросоциальную песенку Сергея Шнурова «Пока так». Он ее зацепил еще там, незадолго перед смертью в прошлой жизни. Понятное дело, здесь ситуация была радикально иной. Но едкий и заводной мотивчик волей-неволей приходил на ум.
Вошел.
Звякнул колокольчик.
Помещение было прохладным и тесным. Хотя надо отдать должное – чистым и неплохо обставленным. И то сказать – в ином Михаил бы сиживать не стал. Нарком все же. Узнаю́т его нечасто, но бывает. Пойдет слух, что пьет в шалманах, – не отмоешься. Почти что рюмочная, только столы не стоячие, а пониже и окруженные стульями.
Нарком был в нейтральном пальто, прикрывающем форму, оформленную чин по чину. Оригинальный Фрунзе так регулярно ходил, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, поэтому выглядел он как красный командир неопределенного звания.
В лицо его на улице не узнавали. Его фотографии в газетах печатали нечасто. Во всяком случае, пока. И это давало возможность перевести дух.
Вот в таком виде он и подошел к одному из полупустых столиков. Он бы и в одиночку разместился, но, увы, мест не было.
– Вы позволите?
– Да, прошу, – отозвался мужчина в теле лет сорока на вид. Залысина. Ухоженный. Серьезного вида.
Нарком сел напротив него. Заказал двести пятьдесят водки в холодном графинчике и жирной мясной закуски.
После операции было все это нельзя. Но ему уже осточертел и режим, и диета, и ежедневные зарядки, и практически ежедневные прогулки. Да и в тир заглядывать приходилось часто. И это он еще до нормальных тренировок не добрался. А в них он тоже нуждался, причем серьезно. Если, конечно, собирался прожить хотя бы два-три десятка лет в этом теле. Но сегодня хотелось отвлечься и спустить пар. Хотя бы немного…
Собеседник тоже явно не напивался.
Приняли по рюмочке. Не полной. Грамм по 20–25.
С аппетитом закусили.
Обменялись дежурными фразами.
И тут Фрунзе заметил уголок торчащего из сумки собеседника литературного журнала «Красная новь».
– Что-то интересное пишут?
– А вы интересуетесь?
– Времени мало. Но иногда почитываю. Последний раз попадался в руки шестой номер за двадцать второй год. Там еще начинали печатать роман «Аэлита».
– О… – заинтересовался собеседник. – И как вам?
Разговорились.
Обновленный Фрунзе, чтобы компенсировать информационный голод, читал много всякого художественного. И уже успел ознакомиться с «Аэлитой» Алексея Толстого. Более того, когда они начали ее обсуждать, узнал в собеседнике автора. Что он делал в Москве – вопрос. Видимо, по каким-то делам приезжал. Возможно, даже связанными со съездом.
Разговор затягивался.
Водка, заказанная Михаилом Васильевичем, закончилась. Но более брать он не стал. Все хорошо в меру.
– Может быть, еще?
– Операцию недавно перенес. Врачи не велят.
– Жаль.
– То не беда. Какие наши годы? – улыбнулся Фрунзе. – А вот то, что времени у меня совсем не хватает, – это настоящая жаль. Я как «Аэлиту» прочел – начал фантазировать. Даже возомнил себя писателем, выдумав сюжет.
– Серьезно? И что же вы такое придумали?
Ну Михаил Васильевич и пересказал кратко «Звездный десант» Роберта Хайнлайна. Само собой – с поправкой на ветер и дополнениями из иных франшиз.
Появилась осмысленность нападения арахнидов, которые посчитали человеческую цивилизацию опасной для себя. И напали первыми. Обнаружили же они ее после того, как на их планету совершил аварийную посадку звездолет-разведчик. На планете людей, разумеется, уже установился коммунизм и всемирный Советский Союз. Ну и так далее.
Алексей Толстой слушал внимательно. Задавал вопросы. Иногда качал головой, пораженный ответом. Иногда улыбался, когда Фрунзе вставлял шуточки в духе девиза звездного десанта: «Задавим их интеллектом!» – и прочим балагурством…
Добрых два часа они провели за интересной и оживленной беседой. Наконец, вроде как спохватившись, Михаил Васильевич глянул на часы.
– Время. Увы. Мне нужно спешить. Дела, – сказал он, вставая из-за стола.
– Благодарю за беседу, товарищ нарком. Приятно удивлен.
– Взаимно, Алексей Николаевич. Взаимно. Буду рад с вами общаться вновь. Очень приятно и интересно.
Глава 5
1926 год, январь, 2, Москва
Доклад Фрунзе на съезде аукнулся сразу же.
С ходу.
В тот же день.
Как потом болтали в столице, делегаты съезда гудели в кулуарах словно разъяренный рой. Доходило даже до стычек, в которых дебатирующие хватали друг друга за грудки. Отдельные личности тянулись к оружию, но их быстро остужали их соратники.
Опасно? Наркому нужно спасаться?
А вот и нет.
Потому что ругались они не на Фрунзе, а друг на друга, выясняя, кто виноват во всей этой весьма поганой истории. Ведь нарком не выдумывал ничего. Он говорил как есть. Просто обозначая картину маслом, убрав из нее всякий позитив. Из-за чего по любому его тезису, указующему на недостаток, возразить было нечего. Факты ведь. А они, как известно, самая упрямая в мире вещь.
Так что, не отходя от кассы, Михаил Васильевич решил действовать. Пока люди разогреты и готовы совершать лихорадочные поступки.
Почему они их совершали?
Так тут семи пядей во лбу не требовалось, чтобы понять – скоро будет жара, направленная против командного состава РККА и РККФ. Как именно? Большой вопрос. Но эти все обстоятельства приносили невероятное волнение всему начальствующему составу.
Кто-то считал, что Фрунзе подыграл Троцкому и этим докладом ударил по Сталину. В первую очередь по его ставленникам, которые не отличались высоким уровнем грамотности. Ведь военспецы в основе своей относились к сторонникам Троцкого.
Кто-то считал, что, напротив, нарком решил перебежать на сторону Сталина. И теперь готовил разгром старой школы военных специалистов из числа бывших офицеров и особенно генералов царской армии. Не зря же он упомянул о болезнях, которые эти люди притащили с собой в обновленные войска революции.
Иными словами – все суетились и пытались хоть что-то предпринять для спасения своей задницы. Вот и Михаил Васильевич решил кое-что предпринять, ловя момент, так сказать.
Он еще тогда, в прошлой жизни, сталкивался с утверждением о том, что настоящий попаданец в 1940-е годы должен перепеть песни Высоцкого, поставить командирскую башенку на Т-34 и ввести промежуточный патрон. Направление-то это в художественной литературе было популярным. Вот супруга и подкинула ему несколько довольно наивных книжек, в которых либо юные менеджеры учили Иосифа Виссарионовича управлять страной, либо команда любителей страйкбола[8] громила немецкие дивизии пачками. Веселые книжки. Но определенный смысл в некоторых их идеях без всякого смысла имелся…
– Ну что, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, кто хочет поработать? – хотел сказать Михаил Васильевич входя, в кабинет, где скопился начальствующий состав РККА для расширенного совещания. Очень хотел. Однако, задушив улыбку на корню, он совершенно серьезно выдал: – Здравствуйте, товарищи! К делу.
С чем положил на стол увесистую пачку скрепленных по несколько штук машинописных листов.
– Разбирайте.
– Что это? – поинтересовался Брусилов.
– Статистика по практике применения индивидуального стрелкового оружия в Империалистическую и Гражданскую войны. К сожалению, в полном ее объеме обработать не удалось. Слишком велик объем сведений. Однако даже этого объема достаточно для получения экстраполяции на вооруженные силы в целом. Перплексия будет вполне приемлемой. Рабочей.
Фрунзе специально сказал достаточно мудрено.
Статистика, экстраполяция, перплексия. Большинство из присутствующих даже слов-то таких не знали. Ну хорошо – слышали о том, что есть такая наука – статистика, и, кажется, там чего-то считают зачем-то. Может быть, несколько человек из старых военспецов еще слышали о слове «экстраполяция», и, вероятно, кто-то из них мог даже знать его смысл. Про перплексию знало еще меньше людей.
Вон как у них лица напряглись.
После того как нарком открыто заявил с трибуны съезда партии, что его подчиненные в основе своей неучи, им стало как-то неловко это подтверждать. Так что все промолчали.
– А что же вы не спрашиваете, что я вам только что сказал? – поинтересовался Фрунзе, усевшись на свое место. – Или всем все понятно?
Присутствующие вновь промолчали, обозначив кивок – дескать, да, понятно. Разве что Брусилов ехидно улыбнулся, раскусив замысел.
– Павел Ефимович, – обратился Фрунзе к Дыбенко. – Как начальник Артиллерийского управления снабжений РККА, помогите товарищам. Вы же видите – стесняются. Объясните им сложные и непривычные слова.
В сухопутной армии артиллерия, равно как и инженерно-саперные войска, являлась сосредоточением наиболее образованных офицеров. Так получилось. Специфика использования. И в 1925 году это правило еще вполне себе работало. Одна беда – Дыбенко совсем не годился на эту должность. От слова вообще. В силу образовательного уровня.
Да, на фоне того же Ворошилова он смотрелся выигрышно. Сначала он окончил два класса земской школы. Потом – три класса начального городского училища. Читать-писать-считать он определенно умел. И даже какие-то основы физики знал да иных предметов. Для простого крестьянина из бедной многодетной семьи – очень неплохо. Даже хорошо.
А вот дальше начиналось чудо-чудное.
С сентября 1920 по май 1921 года он учился на младшем курсе Военной академии РККА. А с октября 1921 по июнь 1922-го – на старшем. По итогам окончания которого Павлу Ефимовичу засчитали окончание этой академии.
На первый взгляд – неплохо. Вон какой скачок! Талант!
Но на деле – чистой воды фикция. Потому что Дыбенко, равно как и прочие подобные слушатели, был технически не готов к освоению программы бывшей Академии Генерального штаба. Она требовала за плечами базиса из курса военного училища. Как минимум. Из-за чего вся эта история с его образованием напоминала знаменитую фразу из кинофильма «Джентльмены удачи»: «Вот у меня один знакомый, тоже ученый, у него три класса образования…». Ибо, если проводить параллели, то этот рывок примерно соответствовал поступлению в вуз после освоения программы 5–6-го класса школы.
Ясное дело – чего-то Дыбенко в академии нахватался. Но по верхам, бессистемно и, скорее всего, даже не понимая сути вопроса. Как несложно догадаться – этого было ничтожно мало для полноценного выполнения обязанностей на столь высоком и сложном посту. Он попросту не понимал, что делал.
На бедного Павла Ефимовича было больно смотреть.
Он покраснел.
Он запыхтел, силясь найти в своей памяти хоть что-то подходящее.
А его глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит.
Наконец Брусилов едко улыбнулся, глядя на невозмутимое лицо Фрунзе, и произнес:
– В кабинете душно. Павел Ефимович, верно, хотел нам сказать, что… – И дальше он кратко, буквально в нескольких фразах объяснил смысл искомых слов. Уж кто-кто, а он прекрасно себе представлял, что такое статистика и как ей пользоваться на войне. И владел ее терминологией. Во всяком случае, на базовом уровне.
– Благодарю, – вежливо и обходительно ответил Фрунзе. – Налейте уже Павлу Ефимовичу воды. Не видите, человеку душно!
Ворошилов, бледный как полотно, метнулся к графину и выполнил эту просьбу. Очень уж он опасался, что первые выпады пойдут против него…
Вся эта суета с водой и мнимой духотой несколько сняла напряжение. Но нервозное состояние начальствующего состава никуда не делось. Фрунзе же, задав нужный настрой, перешел к делу.
– В предложенных вам справках написано много. Выжимка же там проста – открытие огня из винтовок в обе упомянутые войны начиналось не далее пятисот, край шестисот метров. Это стало естественной реакцией бойцов на низкую эффективность стрельбы из индивидуального оружия на большие расстояния.
– Не соглашусь, – произнес Брусилов, который, кстати, справку так и не открывал. – Боюсь, Михаил Васильевич, вас кто-то ввел в заблуждение.
– В чем же это заблуждение заключается?
Алексей Алексеевич мягко улыбнулся и достаточно вежливо стал рассказывать о том, что статистические выводы не верны. И что дореволюционные наставления не просто так составляли. По сути, все достаточно велеречивое выступление Брусилова сводилось к тому, что стрельба из винтовок – прекрасный инструмент для организации огня на подавление. Например, в наступлении. Когда этот прием позволяет минимизировать потери. Ведь неприятель заляжет и будет опасаться высовываться.
– И, достигнув противника, пехота вступает в штыковой бой. Я правильно вас понимаю?
– Отчего же сразу штыковой?
– А чем она стрелять станет? Какой у нас уставной боекомплект для трехлинейки? На сколько минут огня на подавление его хватит? Обычно его начинают с полутора-двух километров. Быстрый шаг – это около двух метров в секунду. Километр так можно преодолеть за восемь-десять минут. Когда боец подойдет к последней стрелковой позиции, то у него и не останется ничего. Если, конечно, патроны не экономить и по уставу вести огонь на подавление.
– Можно выдавать удвоенный боекомплект.
– Не только можно, но и нужно. У нас ведь стрелковые дивизии, а не копейные, – криво усмехнулся Фрунзе. – Но вы и сами видите – это не решение. Огонь на подавление, без всякого сомнения, нужен. Но, как показала практика, он должен осуществляться не из индивидуального стрелкового оружия.
– А из чего?
– Пулеметы, включая ручные. Артиллерия, включая легкие ее виды, включенные в штаты роты, батальона и полка.
– Допустим, – нехотя кивнул Брусилов. – Но ведь применяли же огонь на подавление? И успешно применяли. Равно как и залповый огонь по групповым целям.
– Успешно? – усмехнулся Фрунзе. – А какова его успешность?
– Это общеизвестно. Все авторитетные военные теоретики Европы пришли к единому знаменателю. Вы хотите с ними спорить?
– Когда-то давно Аристотель заявил, что у мухи восемь ног. Уважаемый, авторитетный ученый. Две тысячи лет никто не подвергал сомнению его слова. Пока в конце XVIII века Карл Линей не решил в конце концов эти самые ноги пересчитать. Его, правда, подняли на смех. Как это так? Неужели великий Аристотель мог ошибиться? Но он настаивал. И тогда смеха ради его научные оппоненты тоже пересчитали ноги у мухи. Их оказалось шесть. Подумали, что это какая-то бракованная муха. Травмированная. Поймали еще. И у нее тоже их оказалось шесть. И у следующей. И так далее.
– И к чему вы мне это говорите?
– Практика, как известно, единственный критерий истины. И этот вопрос легко можно проверить. Прямо сейчас. Тем более что речь идет не об Аристотеле, а о военных теоретиках, которые сожгли в горниле Империалистической войны многие миллионы жизней. Без значимых успехов. Посему любой разумный человек относился бы к их утверждениям настороженно. По формуле: доверяй, но проверяй.
С этими словами Фрунзе встал. Поднял все совещание. И отправился на стрелковый полигон. А так как он готовился заранее, то во дворе начальствующий состав ждали машины, и никаких проволочек не произошло.
Добрались.
Вышли на стрелковый рубеж.
И Фрунзе сформировал несколько произвольных групп, которые вели залповую стрельбу на 250, 500, 750, 1000, 1500 и 2000 метров. По очереди. Так, чтобы каждая группа сумела пострелять на каждую дистанцию. По две обоймы. Стоя.
Мишени меняли после каждого теста. Помечая дистанцию и номер группы. А вместо них ставили новые.
Потом Михаил Васильевич заставил начальствующий состав стрелять на ходу, имитируя огонь на подавление в более приближенных к наступлению условиях. Потом беглый огонь. Потом индивидуальный прицельный огонь. И так далее. В общем – мучал около пяти часов.
Накормил горячей кашей, что сварили тут же. На месте. В походной кухне. Напоил чаем. И подвел итог.
– Ну что, Алексей Алексеевич, сколько у мухи лапок?
– Ваша правда, промашка вышла, – согласился Алексей Алексеевич, который чудовищно устал от всех этих танцев с бубнами. Все-таки был возраста немалого – у него на счету имелся уже 71 полный год. А тут столько топтания и стрельбы. Сотни и сотни патронов сжег каждый из участников эксперимента.
Спорить не хотел никто. Особенно опасаясь того, что нарком решит еще что-то там проверить и вновь заставит их стрелять. Им становилось дурно от одного вида винтовки, мишеней и патронов… от одной мысли, что им еще придется стрелять. Да и плечо намяли почти все. Не разбили, ибо вкладывать каждый из них умел. Но выстрел из полноценной болтовой винтовки не игрушка. И после пяти-семи сотен выстрелов любому не привыкшему к такому человеку хорошело.
Михаил же Васильевич, пользуясь этим моментом, и документ им подготовил. Все это испытание было задумано заранее. Как и бланк, в который лишь вписывали значения. А в конце перечень комиссии – с фамилиями и должностями. И вот эти начальники РККА с кислым усталым видом в этом перечне и расписались. Поставив также закорючку на каждом листе, дабы потом не возникали вопросы по подлогу.
Дело было сделано.
Идеологическая дорога для внедрения промежуточного патрона в той или иной форме оказалась открыта. Так что теперь если какая-то… хм… самка собаки откроет свой рот относительно необходимости вооружать пехоты оружием под полновесный винтовочный патрон – он легко этот рот заткнет. Бумажка-то получилась тяжелой. Против такой мало кто решится выступать.
Оставалось решить инженерно-техническую, финансовую и промышленную компоненту задачи. Но это выглядело намного проще, чем пытаться сломать дубовую кость под папахами этих генералов, донося до них очевидные в общем-то вещи…
– Лихо вы это все провернули, – тихо произнес Павел Павлович Сытин, подойдя к Фрунзе. – Я до конца был уверен, что Брусилов, Бонч-Бруевич, Тухачевский и прочие старые кадры вас съедят.