Сын Петра. Том 1. Бесенок

Глава 4

1696 год, апрель 25. Москва

– А я вот так, – произнес Алексей и пошел пешкой, после чего перевернул песочные часы в горизонт. Свои. Чтобы остановить отсчет времени.

Никифор задумался над ответным ходом…

Прямое взаимодействие с учеными мужами ему было запрещено. Но никто и не подумал ограничивать Вяземского в остальном, поэтому он буквально через пару дней после второго скандала притащил подопечному шахматы. И объяснил правила этой игры.

Алексей с немалым удивлением узнал, что на Руси шахматы были известны с довольно давних времен. Сам Никифор ничего ясного про это сказать не мог, только выдавал фразы в духе «в нее играли еще Рюриковичи», что в его понимании указывало на великую древность подобной забавы.

Церковь с игрой боролась.

Долго и упорно.

До правления Алексея Михайловича, который, будучи большим их ценителем, добился признания шахмат и оправдания в глазах православного духовенства. Во всяком случае, публичного. Хотя и ранее, несмотря на запрет, игра имела великую популярность во всех слоях общества, за исключением, пожалуй, крестьянства.

Царевич-то думал, что ее занес в Россию Петр как элемент западной культуры. От того и удивился, а потом обрадовался – неплохая ведь забава. Да и правила Вяземский ему объяснил вполне современные. Они как раз на рубеже XVI–XVII веков и сложились. В России, правда, в те дни шло определенное разделение на тех, кто предпочитал «старину», и тех, кто шел в ногу со временем в этом вопросе. И парню очень повезло – Никифор сам иной раз поигрывал с немцами, оттого и перенял привычные Алексею правила.

Начали играть.

Регулярно.

И подопечный опять удивил учителя тем, что крайне быстро учился. Гроссмейстером Алексей в прошлой жизни не был, но во время авиаперелетов и прочих затяжных поездок коротал время в этой игре на смартфоне или планшете с искусственным болваном. А потому немного насобачился. Что и стал демонстрировать.

Из новинок он настоял только на идее с часами, чтобы партии не тянулись долго. Это изрядно добавило в игру динамики и глупых ошибок, вызванных поспешными ходами, а потому сделало ее более увлекательной.

Ну и завертелось.

Так что времени Никифор с царевичем стал проводить больше, играя по несколько часов чуть ли не ежедневно. Иной раз и не один, так как посмотреть на эту игру, а потом и поучаствовать подтягивались слуги из числа тех, что были приближены к Алексею. Это сформировало своего рода кружок по интересам. Очень, надо сказать, полезный. Ведь за партиями болтали, давая царевичу дополнительные источники сплетен…

Скрипнула дверь.

Алексей скосился на вошедшую Арину.

– Что-то случилось? У тебя лицо встревоженное.

– Тетушка твоя приехала. С мамой твоей сейчас. За тобой просят.

– Это какая? У меня их много.

– Наталья Алексеевна.

– Значит, до нее все-таки добрались слухи? – поинтересовался царевич, прекрасно знавший, что Наталья не привечает Евдокию и своим племянником не интересуется, разделяя в этом вопросе оценку брата – царя Петра. Оттого и не навещала Алексея ни разу, видев лишь несколько раз на общих мероприятиях.

Кормилица в ответ улыбнулась и подмигнула.

Несмотря на статус, лет ей было немного. Чуть за двадцать. И нрав под стать – озорной. Ума не шибко богатого, но хитрая бестия. Наблюдательная и находчивая. Хотя старалась придерживаться образа тупенькой и простенькой бабенки, используя его как своего рода камуфляж. За счет этого и сумела стать кормилицей наследника. Лопухины хотели иметь под рукой такую удобную и демонстративно недалекую особу. Зачем? Это даже не скрывалось – чтобы оградить Алексея от внешнего влияния и иметь в этом вопросе монополию. Все его окружение, что они могли продвинуть, старались подобрать либо как можно ущербнее умом, либо лояльное им. Кормилица относилась к первой категории – так сказать, безопасных по скудости ума.

Обновленный же царевич довольно быстро раскусил Арину. И даже про себя окрестил Рабиновичем за ловкость, хитрость и пронырливость. Нет, ну а что? В глаза, впрочем, он ее так не называл.

Их сотрудничество потихоньку развивалось.

Поначалу она просто собирала для него слухи и сплетни. А потом перешла к более тонкой агентурной работе – к распространению этих самых сплетен. Нужных и правильных. Особенно после разговора начистоту и заключения долгосрочной сделки.

Тут вот какое дело было…

Да, в отдельных случаях кормилицы могли стать аристократу чуть ли не второй матерью, но это не было правилом. И уж точно не в отношении царской семьи. Так что будущего у Арины ясного не имелось. Еще год-другой, может третий, и, как Алексей подрастет, отчалит она на какие-то второстепенные роли. А то и вообще подальше отошлют. В глушь. Понятное дело – отправили бы не на хлеб и воду, а озаботились благополучием. Но это не то, чего она желала. Ей нравилось крутиться в этом мире сплетен и интриг, а там, где бы она оказалась, это вряд ли имело бы тот же масштаб, что и в Москве, да еще в окружении царской семьи.

Царевич же ей это самое будущее пообещал. И она стала отрабатывать честно его и ответственно, сохраняя, впрочем, свой «камуфляж» для всех остальных.

Вот и сейчас Арина постаралась и донесла до Натальи Алексеевны слухи о ее племяннике. Правильные. И в самые сжатые сроки. Хотя Лопухины и патриарх старались глушить лишнюю болтовню о событиях вокруг царевича. Да и сама Наталья им не интересовалась от слова вообще… однако услышала. Поначалу отмахнулась, как от дури. Но тут услышала вновь и вновь, уже от других людей и в ином контексте. Оттого и не усидела. Любопытство взыграло, и она решила на все своими глазами посмотреть….

Когда Алексей вошел к маме, там шла классическая светская беседа. Евдокия Федоровна и Наталья Алексеевна едва не шипели друг на друга, но с улыбкой и обмениваясь вполне вежливыми фразами. Обе не сильно рвались друг с другом пообщаться, но просто так отмахнуться не могли.

Царица имела определенный формальный статус. Все-таки жена царя и мать наследника престола. Однако все в Москве понимали, насколько ее положение крепко держится. На соплях. Причем даже невысушенных. Уважение формальное оказывали, но реального влияния она практически не имела. Милославские и их клиентела рассматривали ее лишь как выгодную им, но зависимую фигуру, возможно даже одноразовую, отчего и вели себя с ней соответствующе. Сторонники же Петра терпели, просто терпели. Остальные наблюдали за тем, чем все это закончится.

Наталья Алексеевна, напротив, официальный статус носила весьма условный. Да, сестра царя, но незамужняя, хоть и в годах. Этакая перезрелая старая дева, место которой по-хорошему в монастыре. Тем более что сестер у Петра хватало. И далеко не все из них, оставаясь старыми девами, вели себя так же непотребно и распущенно в представлении поборников старины. Однако влияние на брата Наталья имела исключительное. И могла утопить любого, кто вякнул бы на нее что-то не то. Вообще любого. Оттого с ней были вынуждены все считаться.

Больше того, судя по поведению тети и мамы, сразу бросалось в глаза: не Евдокия в этом помещении главная. И не она «командует парадом» этой встречи.

Строго говоря, какой-то серьезной антипатии между ними не имелось. Им нечего было делить. Однако Наталья всецело разделяла увлечения брата и считала Евдокию неудачным выбором из-за того, что та пыталась «загнать Петра в стойло», отвратив от его страстей. Иными словами, упрямой дурой. Царица же полагала Наталью если не шлюхой, то дамой явно «нетяжелых» нравов и моральных ценностей. И считала, что та дурно влияет на ее мужа.

В остальном же…

Впрочем, остальное не имело значения в подобном конфликте.

– Мама, ты посылала за мной? – спросил Алексей входя.

– Да. С тобой хочет поговорить твоя тетя.

– Наталья Алексеевна, – кивнул максимально вежливо царевич. – Не ожидал, что ты почтишь нас своим визитом. Рад, очень рад, что ты нашла время и навестила нас.

Сестра царя удивленно вскинула брови. Она не имела большого опыта общения с племянником, но уж что-что, а манеру общаться его помнила. И она была определенно иной. Куда менее приятной. Впрочем, быстро взяв себя в руки, она поинтересовалась.

– Как проходит твоя учеба? Слухами вся Москва полнится. Иной раз послушаешь – словно и не об учебе речь идет. Вся столица о тебе переживает и волнуется.

– Это отрадно слышать. Учеба моя протекает хорошо, но мало.

– И как это понимать?

– Языки учу прилежно. Но арифметики, истории и географии оказалось явно недостаточно. Месяца не прошло, как я их освоил в преподаваемом объеме и теперь простаиваю. Вон от скуки с Никифором в шахматы играю. Хотя я просил маму найти мне учителей, чтобы продолжить освоение этих наук, но покамест не вышло.

– Отчего же не вышло? – спросила Наталья Алексеевна, хищно прищурившись.

– Ей кто-то присоветовал, что надобно мне книги духовные читать, а не цифирью баловаться. Да и, по правде сказать, сильных учителей в тех премудростях в Москве еще поди сыщи. Во всяком случае, я так понял. Хотя, возможно, по малолетству что-то не разобрал.

– А Славяно-греко-латинская академия? Разве там нет?

– Я того не ведаю.

– Хм, занятно, – произнесла тетя и подошла ближе. Обошла вокруг племянника и спросила из-за его спины: – А отчего же ты жаждешь далее арифметику учить и прочие названные науки? Иные дети радуются тому, что учебы меньше им достается.

– Да как тут радоваться? Отец мне завещал сие изучать. По недоразумению и обыкновению нарезали мне самые основы, не ведая о моих способностях к сим наукам. Ну изучил я самые азы. Но токмо разве в этом заключалась воля родителя? Мню, он хотел бы, чтобы я учился так хорошо, как это можно. А я, получается, простаиваю впустую. Языки – дело важное, но отец кораблями дышит. А там же без математики никак нельзя. И механики. Однако и с ней беда – учителей не найти. Никогда бы не подумал, что в таком нехитром деле столько сложностей.

– Мне помочь эти все сложности разрешить? – холодно спросила Наталья Алексеевна у царицы, явно намекая, что просто так это все не оставит.

– Я буду премного благодарна, – сдержанно ответила Евдокия Федоровна. – У нас действительно возникли трудности с поисками достойных учителей, оттого мне и присоветовали духовными книгами сына занять. Однако он их чурается.

– Отчего же? – поинтересовалась тетя уже у Алексея. Она тоже не сильно жаловала подобные книги, но ей было любопытно послушать ответ мальца, который вот так вот – не моргнув и глазом – уже сдал царицу. Одно дело ведь слухи. И совсем другое – когда Наталья расскажет. Так, как она пожелает это все подать. Евдокия стояла бледная как свежий снег, прекрасно понимая, что ее положение, и без того шаткое, совсем испаряется. Прямо на глазах.

– Я их честно пытаюсь понять, – ответил царевич, – но ни духовник, ни мама не желают мне должным образом объяснить трудные места. Сам же я юн и опыта жизненного для того почти не имею. Оттого словно тарабарщину эти книги читаю. Слова прочитать могу, а смысла уразуметь – увы. Например, прелюбодеяние – это что? Мне как-то странно, околицей сие пытаются объяснить. Предлагая принять на веру, что это зло. Я бы и рад, но как? Мне бы это дело по юности и неразумности моей все детально осмотреть, а лучше пощупать…

Алексей это сказал все на голубом глазу, без тени улыбки, максимально серьезным и обстоятельным тоном, на который был только способен. Однако все присутствующие заулыбались или засмущались. Наталья Алексеевна от таких слов даже засмеялась. Искренне и задорно. Царица же залилась краской, прикрыв лицо руками…

– Что же, – отсмеявшись, заявила тетя, – вполне разумно.

– Но… – хотела возразить царица, однако Наталья Алексеевна жестом остановила ее.

– Алексей прав, он слишком юн для таких трудных и сложных философских текстов. Да и желание брата моего понимает верно. Он действительно желал бы увидеть в сыне доброе знание арифметики, механики и прочих пользительных для его дела наук. Душеспасительные книги хороши, но, читая их, корабли строить не научишься.

– Я делаю для этого все возможное, чтобы помочь претворить в жизнь желание мужа, – скрипнув зубами, ответила Евдокия.

– Я окажу помощь. Если ты не против.

– Я буду премного благодарна, – ответила царица, с трудом сдерживая раздражение, после чего в помещение на какое-то время наступила неловкая пауза, которую довольно скоро разбил царевич.

– Тетя, – спросил Алексей, – а могу я погостить у тебя? А то очень скучно сидеть на одном месте.

– Можешь, конечно, – улыбнувшись, ответила Наталья Алексеевна. Ей стало любопытно понаблюдать за этим ребенком поближе. Слишком вся эта история выглядела интригующе и провокационно.

– Я… – хотела что-то произнести Евдокия Федоровна, но встретилась со взглядом Натальи Алексеевны и осеклась. Отказывать ей в текущей ситуации было опасно. Она же могла царю написать не причесанную версию событий, а по-простому – как есть. Ведь она прекрасно поняла, что царица явно препятствовала учебе сына. Во всяком случае, той, которую видел благоприятной сам Петр. Это было бы концом, так как царь, искавший поводы порвать с Евдокией, охотно бы ухватился за эту возможность. Посему царица чуть помедлила и завершила свою фразу совсем иначе, нежели хотела изначально: – Я не против. Конечно. Пусть погостит. Только наставник его отправится с ним. Учеба не должна нарушаться. Это самое главное.

– Разумеется, – кивнула тетя.

– И кормилица, – попросил Алексей. – Я привык к ней. Хорошая служанка…

Наталья Алексеевна с царевичем и его небольшой свитой удалились, а Евдокия почти бегом бросилась к патриарху Адриану.

– Беда! Владыко! Беда! – с порога чуть ли не крикнула она.

– Что случилось? – встревоженно произнес он, махнув рукой, чтобы входила и прикрыла дверь за собой.

– Наташка-то сына забрала!

– Это еще как? – удивился Адриан.

– Он у нее теперь живет. Вроде как гостит. Однако, мню, до возвращения мужа там сидеть и будет. В этом вертепе разврата.

– И как это произошло?

Царица пересказала, насколько могла произошедшее описать хоть сколь-либо беспристрастно, находясь едва ли не в панике.

– И что ты от меня хочешь? – растерянно спросил Адриан.

– Чтобы ты поспособствовал его возвращению. Чем скорее, тем лучше. Потому как мы его теряем. Самое страшное мое опасение сбывается. Он и так тянулся к бесовским забавам. Невольно. Теперь же, попав в этот вертеп, совершенно отстранится от всего доброго и светлого. Помяни мое слово – этим же годом увидим его по Кукую гуляющим.

– Отчего же? Он же просто отправился погостить к тетке.

– Ты же понимаешь не хуже меня, добром это все не окончится!

– Ступай к себе. Я сделаю все, что в моих силах.

– Ты его вернешь?

– Постараюсь. Но, увы, я не всесилен. Если Наталья заартачится, то придется ему у нее немного пожить-погостить. Что же в том дурного? Тетя родная.

– Но…

– Петр Алексеевич это только одобрит. Ему не нравилось, что вы с Натальей не общались. А тут вот повод и тебе с ней чаще встречаться. Разве нет?..

Евдокия Федоровна ушла. Встревоженная и накрученная.

Адриан же, удостоверившись, что ее люди также убрались восвояси, отправился в Славяно-греко-латинскую академию устраивать вопросы с учебой царевича. Лично. Ибо почувствовал, что ступил на слишком тонкий лед, который отчаянно затрещал под его ногами. Ну и распорядился вызвать к себе духовника Алексея, дабы прояснить, что же там на самом деле произошло. Да и с Натальей было бы недурно поговорить…

Глава 5

1696 год, май, 15–16. Москва

Переезд царевича Алексея к своей тетке не остался незамеченным широкой публикой Москвы. Да, Лопухины старательно выдавали это за обычный гостевой визит. Однако сие мало кого убеждало. Слишком странным это оказалось. Люди довольно скоро пришли к выводу, что произошло какое-то неизвестное им событие, если Евдокия, на дух не переносящая Наталью, отправила своего единственного сына к ней погостить. В иной ситуации и леший бы с ним. Всякое бывает. Только царица же, как квочка, опекала ребенка и боялась того, что он лишний шаг ступит без ее контроля.

Парень же осваивался.

Тетушка выделила ему вполне подходящие покои. Да и Вяземского с кормилицей Ариной не обделила. Более того, уже на следующий день патриарх лично привел учителей.

Всех необходимых.

Да еще и на выбор, чтобы царевич мог носом поводить.

Играть в игры он был готов до определенного предела и глупо подставляться не видел смысла. Тем более что все указывало, будто это именно он присоветовал царице сдерживание обучения Алексея. И ему требовалось как можно скорее от этого откреститься, выйдя из подозрения. Ну и само собой, в случае вопросов со стороны царя все отрицать. Это подставит царицу под удар. Ну и черт с ней. Все равно она не игрок теперь.

Так что учеба царевича возобновилась и очень бурная. Впрочем, не учебой одной он занимался. Жизнь у тети в корне отличалась от того, как царевич коротал дни у матери. И в первую очередь из-за того, что у Натальи Алексеевны имелся своего рода салон. Если выражаться в стилистике XIX века. Если же мерить все в формате XXI века, то у нее «на квартире» постоянно собирались разные компании и что-то обсуждали.

Ясно дело, площади выходили куда более просторные, чем кухни советских панелек. И компании многочисленнее. А разговоры увлекательнее. Впрочем, политики не касались. Во всяком случае, Алексей таких разговоров не замечал у тети.

Это был не единственный «салон» Москвы тех лет. Подобных точек для собраться и поболтать хватало. На любой повод и вкус. Собственно, кулуарная жизнь столицы била ключом и отличалась изрядной насыщенностью. Конкретно у Натальи собирались люди, увлекающиеся искусством и культурой.

Не самый лучший контингент для Алексея.

Но другого не имелось. И требовалось работать с теми людьми, которые были под рукой. Так что, посещая такие встречи, он внимательно слушал. И мотал на ус. Виртуальный. Думая о том, как дополнительно заработать очков репутации. В конце концов, какое влияние тетя оказывает на отца, он знал отлично. И ее хорошее отношение было крайне важно. Этакая подстраховка.

Слушал он, слушал.

А тут взял и решил показать себя.

Выставил табурет с мягким верхом. Взобрался на него под удивленными взглядами гостей Натальи Алексеевны. И начал декламировать стихотворение. С максимальным выражением, на которое он был способен.

– У Лукоморья дуб зеленый. Златая цепь на дубе том. И днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом…

Никто не перебивал.

Никто не возмущался.

Просто слушали.

Внимательно.

А потом, когда царевич замолчал, закончив свое выступление, тетя спросила:

– А дальше? – Причем с таким видом, что Алексей даже как-то растерялся. В какой-то момент ему даже показалось, будто бы Наталья Алексеевна тоже гость из будущего.

– Все.

– Как все?

– Вот так, – развел руками Алексей.

– И где ты сей вирш занятный прочитал?

– Сам выдумал.

– Сам?

И тут завертелось.

Посыпалась масса вопросов, на которые даже и отвечать не требовалось. Присутствующая компания в этом не нуждалась. Во всяком случае, не сейчас. Но главное это не форма стихотворения, а содержание. Гости тети к нему прицепились, словно блохи к псине, и стали «обсасывать».

Внезапно для Алексея выяснилось, что Лукоморье – это старинное название побережья моря. У реки. И таким словом разные места называли. Но, учитывая указание на дуб, локализовали Северным Причерноморьем. Сам же дуб опознали как достаточно известное старинное дерево Запорожской Сечи. То самое, под которым казаки писали знаменитое письмо турецкому султану. Ни того ни другого царевич, разумеется, не знал.

Дальше – больше.

Припомнили всякие байки и сказки о колдунах и о том, будто бы Сечь заговорена. Оттого ни ляхи, ни татары, ни сами османы порушить ее не могут. И не из-за недостатка сил, а от того, что вечно есть причины этого не делать. Каждый раз не понос, так золотуха. Словно черти их от нее отваживают. Хотя всем она давно поперек горла.

Плавно эти географические подробности перешли в политические. Такого вполне себе кухонного формата. Иными словами, к банальному промыванию и перемыванию костей. Отчего царевич совсем растерялся. Вот что-что, а политические дебаты ему тут хотелось спровоцировать меньше всего. Да и вероятность эта никак не просчитывалась. Они ведь увлеченно обсуждали только вещи, связанные с литературой, музыкой, живописью и так далее. И это все оказалось крайне неожиданным. Так что Алексей, тихо спустившись с табурета, забился в угол комнаты и старался не отсвечивать.

Да, ошибки у всех случаются. Тем более что профильного исторического образования или каких-то специфических знаний у него не имелось. И оттого ему всегда казалось, что Пушкин выдумал все от и до. Однако местные считали иначе. Впрочем, Алексей не кручинился и, пользуясь моментом, впитывал эти политические сплетни, прикидываясь ветошью. Когда еще удастся послушать?

Наконец, где-то через час увлекательных дебатов, собравшиеся вспомнили о царевиче. И попросили вновь продекламировать стихотворение. Повторить. Что он с определенной неохотой и сделал, понимая, что в их просьбе явный подвох.

И верно.

Как только он закончил, на него набросились с новой волной расспросов. И в этот раз ответы давать требовалось. Потому что присутствующим было интересно – что конкретно он имел в виду и кто его надоумил.

А вот к этому он готовился и выдал им заранее подготовленную легенду. Дескать, выдумал он это стихотворение по мотивам услышанных сказок. Ну и добавил уже в рамках импровизации, будто о том, что называют Лукоморьем, слыхом не слыхивал, полагая, что это просто луковое море из какого-то старого поверья. Название красивое, вот и использовал.

Все посмеялись забавной логике Алексея. В крайнем случае поулыбались. И в целом от него с этой темой отстали, перейдя к технике самого стихотворения. На Руси так в те годы не писали.

Да, в Западной Европе силлабо-тоническое стихосложение уже практиковали. Местами добрый век. Однако на Руси активно действовала школа совсем иного, тонического стихосложения. А до того старинные былины бытовали в форме силлабического. Вот Алексей и заявил, что попытался их скрестить. Так-то скучно грамматику зубрить. Вот и развлекся…

– Славно, славно, – похлопала Наталья Алексеевна, когда импровизированный допрос племянника завершился. – Новое слово в русской поэзии. Надеюсь, ты не оставишь этого своего увлечения. Только впредь лучше разузнать, о чем ты стихи слагаешь.

Царевич вполне искренне смутился.

Он слышал, что Пушкин был озорник. Но думал, что это проявлялось во всяких выпадах против неприятных ему людей. О каком-то политическом контексте в его, казалось бы, не связанных с этими вещами стихах, парень даже не догадывался. Из XX или XXI века обывателям этого было уже не видно. А тут… да, действительно. Нужно крепко думать с такими вот выходами.

Впрочем, дело сделано. И он перешел к следующему этапу.

– Оно, тетя, больше шалость, – произнес Алексей. – Мне больше по душе механика, арифметика и прочие науки о естестве, сиречь о природе.

– Зря. Мне было бы отрадно, если бы время от времени радовал нас своими шалостями стихотворными.

– Да… да… – раздалось отовсюду.

– Я даже не знаю. Попробую, но ничего не обещаю, – теперь уже наигранно смутившись, ответил Алексей. Слишком наигранно, чтобы все это поняли.

– В науках о природе, как ты сказываешь, такой изящности сложно добыть.