Крыло Песни

Дьявол побери, как же волнующе это выглядело! Красиво. Даже более, чем красиво. Вдоль моей шеи к затылку поползли мурашки. Прижавшись лбом к стеклу, холодному и влажному от ночной сырости, я жадно смотрел. И ждал.

Некоторое время пара еще трепыхалась в танце, но затем из дома напротив выбежал мужчина в халате и поднял крик. Он затряс женщину — с бесполезной надеждой, как трясут поломанные часы. Ее сознание было не здесь, а глубоко за мокрыми немигающими глазами. На улицу выбежал еще один жилец. Он от души ударил пляшущего мужчину в челюсть. Хороший удар тут же уложил бедолагу на мостовую, однако тот продолжил выгибаться и танцевать лежа.

— Позовите патруль! — гаркнул тип в халате. И совсем скоро черная карета явилась. Остановилась возле «Короны» и выпустила из себя двух рослых людей в черных костюмах и белых масках. Все, что несло их лицо — две округлые прорези для глаз. Ни носа, ни рта.

Безликие ринулись к зараженным с толстыми веревками в руках. Методично и проворно они связали сперва женщину, затем мужчину. Обоих затащили в экипаж. Их работа была профессиональной и совершенно лишенной какой-либо суеты.

Еще одна фигура притянула мое внимание. Извозчик… Он единственный не прятал лицо, предпочтя шляпу маске. Будто ощутив на себе взгляд, извозчик медленно повернул голову в сторону моего окна. В лунном свете лицо его выглядело белым, как пудра. Худое, с острыми скулами, о которые, казалось, можно порезаться. Длинный нос был орлиным, с узкой переносицей. Тонкие губы недовольно сжаты. А глаза… Пожалуй, в них и заключалось самое жуткое. Непроглядно черные, пронзительные и… злые. Создавалось ощущение, словно он смотрит в душу. Словно знает обо всем, что я сделал. Видит всю мою тьму.

Впервые за долгое время что-то внутри меня сжалось. Нет, вовсе не от страха. Скорее от ощущения вскрытия. Но затем извозчик тихо хмыкнул, и неспешно, как старый ворон, отвернулся. Дождавшись, когда пара плясунов окажется в карете, он тронул фризов и поехал к холму.

Некоторое время я все еще стоял у окна — курил и анализировал увиденное. Патруль отреагировал удивительно быстро. Был поблизости и услышал зов? Или же наблюдал? И тот извозчик… Вполне себе человек, но Розалия права: нечто чужеродное было ему присуще.

Уснуть удалось только с началом рассвета. И то ненадолго: стоило солнечным лучам пригреть, как улицы ожили и заполнились какофонией разговоров. Словно ночью ничего не произошло. Внизу «Короны» тоже ощутилась возня, окончательно вернувшая меня в реальность из тяжелого полубреда бдящего и одновременно спящего мозга. Тереза проснулась рано и, судя по звуку ее легких шагов, хлопотала на кухне, слушая порицания матери. Причину спора выяснять желания не имелось.

Умывшись, я принялся тщательно подбирать наряд для достойного появления в Крыле Песни. Мой выбор пал на серый костюм, белую рубашку и темный галстук. Просто, дорого, безупречно. Ведь одежда — это первая фраза, которую говоришь человеку еще до того, как открыл рот. И фраза эта должна звучать: я — ровня.

Наконец, я спустился вниз. Узрев меня, Тереза облилась водой, которую заливала в чайник.

— Дубина! — замахнулась на нее мать, но не ударила.

Тут же повернулась ко мне и расцвела, как пион:

— Герр Маер! Доброго утра! Желаете кофе?

С вежливой сдержанностью я одинаково кивнул обеим:

— Доброго утра, Розалия. Доброго утра, Тереза. От кофе не откажусь, благодарю. Заодно не подскажете ли, как лучше добраться до особняка доктора Сокорро?

— Явно не пешком, герр Маер, — Розалия уперла руки в широкие бедра, оценивая меня снизу вверх. — В таком-то виде по нашим грязным дорогам лучше не ходить. Прямо за «Короной» есть огражденный дом с огромным участком. Там живет семья Фуч. Они фермеры и держат лошадей. Думаю, у них вы можете арендовать лошадь или нанять в качестве извозчика их сынишку Никола.

А, Никол. Уверен, он запомнил меня так же хорошо, как я его.

Вскоре Тереза подала мне кофе, не упустив возможности тайком от матери подарить теплую улыбку. Я сделал вид, что не заметил этот невербальный флирт, но позволил пальцам коснуться ее, пока принимал чашку. Короткий случайный жест.

— Спасибо. Превосходный кофе.

Такой же, как вчера. Скверный на вкус. Но Тереза не узнает об этом.

Сегодня день обещал быть нетипично солнечным и теплым для Подграда. Казалось, будто город создан лишь для нескончаемой мороси и туманов, но никак не для солнца. Свет лишь сильнее подчеркивал все изъяны и трещины в стенах да крышах, создавая контраст с трелью довольных птиц. Точно далекая музыка со свадьбы, слышимая посреди кладбища.

В моей голове уже выстроился четкий план: достать лошадь, подняться на холм, а там представиться журналистом из Праги. Доктор, который арендует особняк в чужой стране и устраивает карантин, не может позволить себе плохую прессу. Меня либо впустят, чтобы контролировать все, что я напишу, — либо не впустят и дадут повод копать глубже. Оба исхода были мне на руку.

— Может, собрать еды в дорогу? — заботливо предложила Тереза. Тут же на нее упал тяжелый взгляд матери, которая впервые догадалась, что дочь заинтересовалась постояльцем. И она была права в своем гневе. Как бы ни восхищалась ястребом курица, известно, чем для него она станет.

Нужно было погасить это. Ради удобства. Ведь если Розалия решит, что чувства дочки не безответны — будет скандал. Подград достаточно мал, чтобы я скоротечно понес репутационные потери и остался на улице. Нет. Слишком рано.

— Благодарю, не стоит, — ответил я ровно и вежливо. Так, как отвечают прислуге.

Потом повернулся к Розалии и добавил теплее, доверительнее, словно только она одна была тем человеком, с которым здесь следует обсуждать дела:

— Розалия, я помню о вашей сестре. Если меня пустят в Крыло — постараюсь навестить. Как ее зовут?

Та мгновенно расслабилась и расправила плечи. В отличие от поникшей Терезы, которая ощутила себя мебелью и теперь страдала. Я видел эту жгучую боль, но она же привяжет девицу крепче, чем любая ласка.

— Сестру зовут Мара, — ответила хозяйка отеля. — Мара Коваш. Буду вам бесконечно благодарна за заботу, герр Маер!

Качнув головой, я взял шляпу и, наконец, покинул «Корону». Ясная погода делала город особенно живым. Многочисленные прохожие вновь на меня косились. Кто-то оценивал, кто-то — ненавидел. Какая же приятная лесть.

Вот и дом мальчишки. Едва я подошел ближе к высокой деревянной ограде, как створы врат распахнулись, и из них вяло выступил сам Никол. Он с усилием тащил за собой ту самую чахлую лошадь. На сей раз животное хотя бы почистили.

Никол не заметил меня сразу. Он был сонным, все еще зевал, прикрывая рот одной рукой, пока вторая тянула поводья. Но стоило ему обернуться, как брови его взмыли к челке. Сонная кислость слетела как шелуха.

— Эй! — воскликнул он бодро и живо. — Вы же герр журналист!

— Доброго утра, Никол. Как раз искал тебя.

— Меня?! — парень обнадеженно выпрямился. Весь его вид твердил о том, что он готов взяться за любое дело, доверенное приезжим господином, связанным с прессой.

— Мне нужна лошадь до Крыла Песни, — сообщил я, достав портсигар и вынув сигарету. Протянул ее Николу. Когда тот неуверенно взял, достал и себе одну. Мы закурили. — У вас на ферме найдется подходящая?

Поглядев по сторонам, он заговорщически зашептал, сверля меня зелеными глазами:

— Вы зря недооцениваете Кучку, — Никол кивнул на свою полудохлую грязно-рыжую подругу. Лошадь сразу же навострила уши. — Она просто не выспалась. Стоит ей яблок пожевать, как сила изо всех мест прет! Я на ней заезжал на холм и спускался обратно. Быстро-быстро. Уверяю, эта барышня довезет резво, но, если не привяжете, вернется домой. Тогда вам придется пешком назад идти.

— Что ж, седлай, — я выдохнул серое облако и почесал кобылу по шее. Та воззрилась на меня с выражением глубокого недоверия.

На лице Никола растянулась широкая алчная улыбка. Он почуял наживу и не собирался делиться с кем-то из родни. Именно поэтому парень осторожно заглянул во двор. Убедившись, что отец достаточно далеко, чтобы не заметить, он быстро, как вор, побежал на цыпочках в конюшню за снаряжением Кучки.

Вскоре она была оседлана, а малец радовался щедрой плате за аренду. Затянувшись в последний раз, я бросил окурок и растер его каблуком.

— Ну что, — обратился к Кучке. — Покажи мне, на что ты способна.

Дорога на холм была одна. И чем дальше от города, тем размытей она становилась, петляя между деревьями, ветви которых смыкались над головой мрачными сводами. Солнце, которое с такой охотой демонстрировало все уродства Подграда, здесь терялось среди желтеющей листвы.

Кучка шла ровно. Не важно, подгоняют ее пятками или тормозят поводьями — это животное знало свой ритм и не собиралось подстраиваться под незнакомца. Такое упрямство невольно вызывало уважение. Я не истязал кобылу. Ее темп не мешал моим размышлениям.

Вымышленная история казалась мне складной: я — журналист из Праги, который хочет рассказать миру о самоотверженной работе доктора Сокорро. Да, поначалу лесть. Мой первый ключ. Если не сработает, в ход пойдет второй ключ — любопытство. Ведь можно написать и о том, что доктору есть, что прятать от прессы. А если и это не сработает… Что ж, у меня остались Розалия и Тереза, чьими руками я бы смог отворить двери в Крыло Песни.

Деревья расступились, явив предо мной высокую кованую ограду с острыми пиками наверху. Кое-где ее оплетал густой плющ. Эдакая живая занавеска, которая тщетно пыталась скрыть двухэтажный особняк. Выглядел дом ветхо, темно, но не запущенно. Двор за оградой также радовал взор ухоженностью. Запахи здесь отличались от ароматов Подграда: сырость камня и сложно определяемая сладость… то ли яблок, то ли цветов.

И тишина… Ни стонов, ни шагов.

Спешившись, я привязал Кучку к дереву у дороги. Та немедленно опустила голову и принялась щипать траву с видом существа, выполнившего свой долг. Я же подошел к воротам и постучал.

В тот самый миг всю священную тишь в клочья разорвал лай столь низкий и ужасающий, что был бы под стать демонической твари. К ограде подбежал черный дог поистине исполинских размеров. Он угрожающе тыкался мордой в прутья и скалил клыки, брызжа слюной. В его глазах, переполненных яростью, я читал отчаянное желание расправиться со мной.

Маленькое прямоугольное окошко на воротах долго не отворялось. И все это время пес свирепствовал и сходил с ума. Я не боялся его, а смиренно ждал, пока кому-нибудь не надоест этот шум. Наконец, заслонка окошка со скрипом отъехала в сторону. На меня уставились неприятные черные глаза, так сильно напоминающие глаза извозчика. Это был точно не он, но взгляд — такой же холодный и презирающий. А кожа — такая же белая и матовая, как мел. Лицо тоже имело иные черты, однако его и извозчика явно роднило что-то. Единый предок, быть может?

— Кто вы такой и зачем пожаловали? — его вежливость лежала поверх яда неприязни прозрачной корочкой.

Приятным тоном, без тени просительности, я ответил ему:

— Доброго дня. Меня зовут Феликс Маер. Я журналист, пишу для нескольких пражских и венских изданий. Приехал в Подград, прочитав о вспышке танцевальной чумы. — Замолчал на секунду, чтобы бледный усвоил сказанное. Затем продолжил: — Я хотел бы поговорить с доктором Сокорро. То, что она делает здесь, — карантин, лазарет, помощь горожанам, — это заслуживает внимания. Доброжелательного внимания.

С улыбкой я глядел сквозь тьму его глаз, сквозь самого слугу.

— Передайте ей, пожалуйста. Я подожду.

Дог заходился лаем, но я смотрел на мужчину за вратами, пока тот не задвинул окошко и не отошел куда-то вглубь двора. Он не оставил мне ни слов, ни обещаний. Только скалящегося пса и неизвестность. Не слишком манерно с его стороны. Однако, это поведение лишь пуще прежнего накалило желание понять, кто или что такое он и его собратья, подчиняющиеся доктору.

Как много загадок. Не слишком ли для маленького городка?

Несколько минут спустя слуга вернулся. Не скрывая разочарования обнаружить настойчивого посетителя на том же месте, он все же схватил пса за ошейник и пропустил меня. Но стоило пройти несколько шагов, как собаку охватила настолько сильная ярость, что щуплый слуга едва ли удерживал ее.

И вот пальцы бледного соскользнули…

Брызжа вязкой слюной, дог понесся на меня. Массивные лапы оттолкнулись от земли и отправили тело в смертоносный прыжок. Я даже подумать не успел — только рефлекторно выставил навстречу исполинской пасти предплечье.

Вдруг неожиданный выстрел. Птицы за особняком мгновенно взмыли в небо. Не завершив прыжок, дог упал на лапы и, скуля, прижался к земле. В такой поверженной позиции он поспешил убраться подальше. Чего таить, я тоже застыл, как дерево. Слушал скорый ритм собственного сердца и противный звон в ушах.

Откуда-то из-за особняка, где виднелся парк, приближался утонченный черный силуэт с ружьем в руках. Девушка, лет на десять младше меня. Вороные волосы собраны в тугой пучок на затылке. Болезненно бледная, но вполне по-человечески, в отличие от ее слуг. Корсет туго стягивал талию поверх белой блузки с ажурным высоким воротом. Снизу — темные штаны для верховой езды и высокие сапоги. Совсем не по моде.

Мой придуманный образ оказался неправильным. Прежде воображение рисовало женщину старше и тяжелее. Привыкшую выражать власть через давление. Быть может, вдову или профессоршу. Кого-то, в ком авторитет был результатом возраста и опыта.

Теперь же новые вопросы натекли сами собой. Каким образом столь молодая особа успела стать доктором? Имеется ли у нее документ, подтверждающий компетентность? Откуда у нее вся эта роскошь и власть?

Она остановилась в паре шагов от меня. Холодные карие глаза изучали пристально, но взгляд не нес в себе никакой женской оценки. Ее оценка была совсем иной, но вполне знакомой мне.

Лабораторной.

— Герр Маер. Доброго дня. — Поприветствовала она первой, без дружелюбной улыбки и без теплоты. Ястребиные брови оставались неподвижными. — Прошу прощения за Сэра. Он выполнял свой собачий долг. Вы не ранены?

Доктор передала ружье слуге, и тот поспешно оставил нас наедине.

— Не ранен, — сказал я. — Благодарю. Сэр — великолепный зверь. Впрочем, у вас здесь, кажется, все великолепное.

Комплимент пролетел мимо мишени, как пуля начинающего стрелка. Казалось, будто я разговаривал со статуей. Это малость оцарапало мою гордыню. Пришлось перейти сразу к делу:

— Доктор Сокорро, — я слегка наклонил голову в знак уважения, но без подобострастия. — Я не отниму у вас много времени. Вам наверняка сообщили о том, что я журналист. Пишу о танцевальной чуме в Подграде. И мне хотелось бы написать правду, а не то, что напишут мои коллеги, если вы не расскажете свою версию первой.

— Что ж, — аристократично приподняв подбородок, она решительно протянула мне руку, и я пожал. — Будем знакомы, герр журналист. Если быть честной, сейчас не лучшее время для публичности. Болезнь необычная, и изучить ее так быстро, как бы мне хотелось, не получается. Что меня, безусловно, огорчает. В данный момент я ищу способы вернуть людям власть над их телами. У моих экспериментов есть положительные результаты… Некоторые больные близки к выздоровлению. Но количество зараженных растет — сегодня на рассвете доставили еще двоих. Впрочем, обо всем по порядку, верно?

Хоть мимика Сокорро была непроницаемой, впервые легкая тень улыбки покрыла ее взор. Но, отнюдь, не сделала его мягче.

— Вы прибыли издалека. Это заметно, — продолжила она, не моргая. — Должно быть, вам не посчастливилось снять комнату где-то в Подграде. Это место не под стать такому господину. Позвольте же пригласить вас на обед как гостя. Затем я отвечу на все вопросы для… газеты.

Эта короткая пауза… Я понял, что доктор мне нисколько не доверяет и даже не собирается скрывать это. Однако неприязнь не звучала в ее отстраненном тихом голосе, а приглашение на обед было решением получше меня рассмотреть. Она хотела определить, о чем может мне поведать, а о чем лучше промолчать. Значит, ее персона все-таки нуждается во внимании со стороны, пусть во внимании определенном и контролируемом. Для меня это была возможность провести время внутри особняка, к которому примыкали два крыла. И одно из них — Крыло Песни, в которое я был намерен напроситься.

— С удовольствием приму приглашение, — с легкостью ответил я. — Вы правы, «Корона» — не вершина комфорта. Но каша там неплоха.

Никак не прокомментировав, Сокорро направилась к парадной двери. Она шла гордо и без спешки, с такой ровной спиной, словно вместо позвоночника несла в себе стальную спицу. Я же ступал на полшага позади, осматривался вокруг.

То, что территория была заброшенной долгое время, сложно было не заметить: кое-где во дворе еще не скосили траву, торчащую выше щиколотки. Сад тоже не дышал свежестью. Судя по толстым стволам яблонь, выглядывающих из-за лысоватой живой изгороди, и поросшим мхом мраморным изваяниям, он был брошенным стариком, настойчиво и бесцельно цепляющимся за жизнь, вопреки беспощадному времени. Сейчас его пытались привести в порядок. Я видел двух работающих садовников — таких же бледных и черноглазых, с белесыми до прозрачности волосами.

Где же ты их набрала, доктор?

Слуги мелькали то тут, то там. И никто не проводил время праздно. Кто-то подметал вымощенные камнем дорожки. Кто-то мыл остроконечные узкие окна в центральном здании особняка, который, к слову, выглядел так, будто давно согласился со своей участью кануть в небытие, но был беспощадно возвращен к жизни.

Пока мы подходили, молчание обросло ощутимой тяжестью. Я решил подхватить фразу Сокорро, чтобы исправить это:

— Вы сказали, что есть положительные результаты. Это прекрасная новость. Подград в страхе. Люди не понимают, что происходит. Доброе слово от доктора, которая действительно лечит, — это именно то, что им нужно прочитать. — Я прервался на мгновение и продолжил: — Что это за болезнь по-вашему? Вы упомянули, что она необычная. Но доводилось ли вам ранее сталкиваться с подобным?

Девушка заговорила, не оборачиваясь:

— Танцевальная чума — феномен нераскрытый. В истории Европы он уже встречался. Очень давно. Тогда болезнь вспыхнула также внезапно, как и пропала. Лично я не встречалась ни с чем похожим прежде. Однако, так сложилось, что я с малых лет много путешествую и многое изучаю. Некоторые знания показались складными, и позволили мне продвинуться в экспериментах по поиску лечения.

Она подошла к крыльцу, взглянула на меня. Прямо в глаза. В ее омутах я отметил что-то новое. Нечто неоднозначное, вопрошающее и сомневающееся одновременно. Щупы ее ауры пронизывали меня, выискивая ответ на этот неозвученный вопрос. Так смотрят перед тем, как совершить неисправимое. Так смотрят на крыс, прежде чем выбрать достаточно подходящую для открытий во имя науки. Видимо, Сокорро была уверена в себе, как в высшем звене пищевой цепи. Мне захотелось снисходительно умилиться, но я сдержался.

— Прошу, следуйте за мной. — Наконец, молвила она, отворяя дверь. Решение было принято. — Будьте моим гостем. Это большая редкость в здешних краях — встретить кого-то другого. У вас акцент, когда вы говорите на местном, герр Маер.

— Вы наблюдательны, госпожа Сокорро. Акцент я обычно скрываю лучше.

Впредь мы общались на языке, привычном для обоих.

Нас встретил просторный холл, сильно пахнущий деревом, благовониями и ее духами: терпко-сладкими, напоминающими зрелую вишню. Врачи не носят подобных запахов.

Шляпу и верхнюю одежду у меня приняла служанка, талия которой была карикатурно узкой. Любопытно было бы изучить ее без корсета — ведь при такой деформации смещение органов неизбежно. Прочие детали, свойственные ее сородичам, я опущу. Отмечу лишь то, что крупные глаза располагались далеко друг от друга, из-за чего затаившаяся злоба, с которой она обслуживала меня и свою хозяйку, внушала некоторую тревогу. Как рычащая собака на привязи.

Пока она принимала у Сокорро плащ, я позволил себе рассмотреть холл внимательнее. Витрины… Я прошелся вдоль них неторопливо, будто по музею. Заметил ритуальные кинжалы. Без сомнения, передо мной лежал малайский крис — встречал похожий на Яве. Вместилище духов. Клинок, который, согласно верованию некоторых синкретических культов, обладает магической силой и собственной волей. Рядом — антропоморфная темная фигурка, что-то африканское. Западное побережье, если не ошибаюсь. Внутри другой витрины послушным рядом теснились человеческие черепа. Некоторые с росписью. В витрине по соседству — ритуальная посуда. Чуть дальше — чучелки. Вуду? Нет, что-то другое, более архаичное…

О, передо мной была не коллекция ученого. Ученому свойственно все систематизировать, распределять по хронологии, снабжать табличками с описанием экспоната. Все эти предметы, привезенные из мест, куда лучше не соваться, были ничем иным, как трофеями. И в том крылось узнавание. Мое узнавание. Ведь я поступал так же: собирал странные вещи отовсюду, куда приводили меня многочисленные путешествия по миру.

— Впечатляющая коллекция, — констатировал я, кивнув на витрины. Затем остановился у одной из них. — Это ведь с Малых Зондских островов? Я видел такой крис в Батавии.

Услышав мои слова, Сокорро склонила голову на бок. Что-то дрогнуло в ней, но тут же покрылось маской аристократичности. Пуще любого комплимента ее зацепило именно то, что я знаю, на что смотрю. Тусклый свет Преисподней вспыхнул за ее ледяными вратами, и это пролилось на мое самодовольство медовой патокой. Вот она, твоя уязвимая брешь.

— Вы удивительно метко опознали крис, — кивнула она почти с удивлением. — Каждая из этих вещей, привезенных мною из разных стран, обладает особенной историей. Например, оружие, что так привлекло вас, завладело телом своего хозяина и вынудило его сперва перерезать всю семью, а после — пронзить себя. Дух внутри голодает по крови. Его необходимо регулярно подкармливать, чтобы не навлечь беду.

— Для человека, который изучает болезни, у вас необычный круг интересов. Этнография? Антропология? Или что-то более… специфическое?

— Я бы предпочла называть себя исследовательницей уникальных феноменов. Это ближе всего к истине, так как я не ограничиваюсь болезнями или ритуалами, или чем-либо еще.

Она сделала несколько уверенных шагов навстречу, разглядывая мое лицо, словно на мне было написано что-то важное. В ее тишине повис вопрос: «неужели ты равный мне?».

— Смею предположить, вы имеете схожие интересы, герр Маер. — Продолжила Сокорро. — В таком случае, пока слуги накрывают на стол, я приглашаю вас посетить кабинет. Там собраны более редкие артефакты моей коллекции. Разумеется, если вам интересно.

Ее пристальность я выдержал без улыбки. Пусть убедится в очевидном, если ей так хочется.

— Интересно, — коротко ответил я и сделал жест рукой — после вас. — Ведите, доктор.

Та хмыкнула. Невидимая усмешка заплясала на ее спокойных губах. Девушка повернулась к лестнице, явив гордый профиль с островатым носом. Я же, ступая следом, задумался. Она хочет мне что-то показать. Вопрос — зачем. Чтобы впечатлить? Чтобы проверить, как я отреагирую? Не столь важно. Мне действительно слишком хотелось взглянуть.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по темному коридору, украшенному незнакомыми картинами узнаваемых художников, древними доспехами и изваяниями. Наконец — кабинет. Комната с книжными шкафами до потолка, с массивным резным столом и кожаными креслами. Повсюду стояли витрины различных размеров и форм.

— Прошу, герр Маер, — выдохнула Сокорро и развела руками, приглашая пройти глубже. — Моя великая гордость в скромной обители.

Подобно алчущему, она наблюдала мой отклик. Ждала его, выискивала с кропотливой внимательностью, коей мог позавидовать самый скрупулезный ювелир. Я же решил не подыгрывать. Рассматривал экспонаты без спешки и без восторга дилетанта, попавшего в сокровищницу. Доктору не нужно было мое одобрение — весь ее вид говорил о том, что она не нуждается ни в чьем одобрении в принципе. Сокорро пыталась понять, кто перед ней.

Изумрудный змей заставил меня задержаться. Работа не европейская — Центральная Америка? Ацтеки? Нет, старше. Что-то дрогнуло на периферии знания, но я не стал угадывать вслух. Ошибка может стоить мне позиции. Поэтому я просто промолчал и отступил к следующей занимательной вещице. Веки доктора слегка сузились. Неужто обнаружила мою оплошность?