- -
- 100%
- +
– Дура! – прокричал он в темноту и опустился на днище возле кормы.
Господи, его лодка! Он никогда с ней не расставался и даже в ней родился, потому что так хотел отец. Ну да, когда настал час, отец, подняв жену на руки, вынес её из их палатки, опустил в лодку, а сам остался ждать на берегу, пока не родился его сын Ибрагим.
Отпив из бутылки ещё, Ибрагим облизал губы и, с горечью вспомнив, что Фариаль рожать в лодке отказалась, исподлобья посмотрел на застывший над морем большой глаз луны.
Со стороны города доносились гудки автомобилей, потому что жизнь в Старом Яффо, по-настоящему, начиналась с наступлением ночи, и только по утрам сквозь стены домов иногда прорывались полустоны-полуплачи, ибо в Старом Яффо умирали лишь на рассвете.
Отпив ещё и ещё, он погрузился в забытьё, оставаясь в нём до тех пор, пока к горлу не подступила тошнота, а перед глазами не возникли губы Фариаль, шепчущие страшную фразу: «Бог это море проклял!»
Ибрагим поморщился от мерзкого запаха, рвущегося из его горла, а потом, подобрав под себя ноги и встав на четвереньки, стал, словно животное, ползать по днищу лодки. Он ползал, сбивая колени о вёсла, и шумно сопел, а выбившись из сил, упал на горку рыбацких сетей.
– Господи! – хрипел он, лаская пустые сети. – Господи!
Он с трудом приподнялся и, не выпуская из рук сети, перегнулся через борт лодки. Его стошнило снова.
И вдруг он ощутил, как под его пальцами вздрогнуло маленькое тельце дохлой рыбёшки. «Ты пришла… – проговорил Ибрагим, обхватив тельце. – Ты всё-таки пришла…»
Вдали мерцали тихие огни Ашдодского порта, а из Старого Яффо доносились обрывки радостных возгласов, потому что всё ещё стояла ночь, и до утра было далеко.
«Ответь, рыбка, – просил Ибрагим, – разве ты смеёшься надо мной? Разве ненавидишь?»
Молчала рыба, как только рыба умеет молчать, но Ибрагим продолжал: «Я знаю, что у тебя есть сердце, как есть сердце у меня, так сжалься, ответь мне!..»
Выждав немного, Ибрагим тяжело вздохнул, сбросил тельце за борт и, пошатываясь, выбрался из лодки на берег.
«Холодная у вас, рыбы, кровь…» – подумал он, пробираясь по песку домой.
В окне горел свет.
«Как же теперь?» – подумал Ибрагим и, рванув на себя дверь, недвижно встал у порога.
На кровати, прижавшись к Фариаль, сидели четыре его дочки.
– Убирайтесь! – крикнул он дочкам и добавил: – Дуры!
Фариаль издала глухой стон и отвернула голову, и тогда Ибрагим, шагнув в комнату, подошёл к жене, молча заглянул в её разбитое лицо, погасил свет и, не раздеваясь, улёгся на пол возле кровати.
«Утром умру от горя!» – решил он.
Бледная лягушка
Издав глухой протяжный зевок, лифт в гостинице, наконец, остановился, и женщина, поспешив в номер и сбросив туфли на пол, опустилась на кровать.
«А дальше? – подумал мужчина. – Что дальше?»
Словно прочитав его мысли, женщина проговорила:
– Курица в холодильнике, но если ты не голоден и не хочешь спать, то можно пойти в гости к господину Лисину.
– К этому журналисту?
– Утром, на пляже, он любезно пригласил нас к себе, – напомнила женщина.
– К журналистам не хожу! – отрезал мужчина. – Ни к журналистам, ни к проституткам.
Женщина силилась улыбнуться.
– А как насчёт курицы из холодильника? – спросила она.
– Вполне! – ответил он. – Одень-ка своё серо-голубое платье, и мы, нежно обнявшись, высвободим озябшую птицу из холодильника, а затем элегантно, не торопясь, но вдохновенно сожрём её.
– Какая прелесть! – мрачно проговорила женщина.
«А потом? – подумал мужчина. – Что же потом?»
– Потом мы снова вернёмся в кровать! – женщина перевела взгляд на немые стены комнаты, подошла к окну и стала наблюдать за вечерней улицей.
«Приличие подсказывает, что и мне тоже следует подойти к окну», – подумал мужчина, но не двинулся с места.
В комнате стоял полумрак.
«Вот так всегда, – мужчина издали посмотрел на мерцающие плечи женщины, на её гладкие, коротко постриженные волосы, – каждый раз, когда стараешься полюбить, что-то непременно мешает: то запахи дешёвой гостиницы, то неожиданное касание острого локтя, то слюна, упавшая на грудь, то рассказ из печального прошлого – что-то непременно случается…»
– Подойди ко мне! – попросил он.
Женщина повиновалась.
– Любишь? – спросил он.
– Хочешь, чтобы я сказала «люблю!»
– Скажи!
– Это всего лишь слово, но если ты хочешь…
Он не ответил.
Она промолчала.
Они молча лежали в темноте, и он держал ладонь у неё на груди.
– День ушёл! – вдруг сказала женщина.
– Наверно.
– Ты не уверен?
– Я сказал «да».
– Ты сказал «наверно».
– Разве это не одно и то же?
Женщина потянулась к настольной лампе, включила свет.
На потолке виднелось бледное пятно.
– Словно бледная лягушка, – проговорила женщина.
Мужчина смотрел на женщину.
Женщина – на пятно.
«С ней расстанусь так же легко, как и с теми, что были до неё», – подумал мужчина.
Женщина перевела взгляд на мужчину.
«Одни любят, а другие себя любить позволяют», – подумал он и спросил:
– Надеюсь, ты меня не любишь?
– Не знаю.
– Надеюсь, что нет!
– А если – да?
– Не надо!
Женщина закрыла глаза.
«Я – дрянь, – подумал о себе мужчина, – а пятно на этом потолке вовсе не бледная лягушка, а бесцветная тоска».
– Уйдём отсюда! – сказал он. – Возьмём напрокат лодку и уплывём!
– Далеко?
– Очень-очень!
– Пока не повстречаемся с акулой?
– Да с огромной безобразной акулой!
– И она сожрёт наши вёсла?
– Разумеется!
– И что тогда?
– Тогда повернём назад…
– Как же без вёсел?
– Мы вернёмся вплавь.
– Мы будем плыть долго?
– Очень-очень!
– А если выбьемся из сил?
– Тогда плыть прекратим.
– И утонем?
– Мы взберёмся на самую высокую волну и примемся громко плакать.
– Громко?
– Очень-очень! Нам это будет просто необходимо…
– Чтобы очистить лёгкие?
– Конечно! Так возьмём напрокат лодку?
Анютины глазки
Исааку Шапиро
Пёс с большим коричневым телом и рыжими глазами обнюхивал клумбу с цветами, поэтому господин Лин, который боялся крупных собак, хотел было пройти мимо. И вдруг пёс, приподняв морду и пристально посмотрев на господина Лина, замер в недоумении.
Перехватив взгляд собаки, господин Лин стоял, казалось, завороженный, не в силах ни о чём-либо думать, ни что-либо ощущать; он неотрывно глядел туда, где в рыжей глубине собачьих глаз тихо покачивалась печаль. Нет-нет, господин Лин не мог ошибиться – он точно знал, как печаль выглядит, как покачивается в глубине глаз… Наклонив набок голову, господин Лин решил заглянуть в глаза пса под иным углом, но ничего не изменилось: в глазах собаки по-прежнему покачивалась печаль…
– И у тебя тоже, – неожиданно для себя проговорил господин Лин. – И у тебя тоска?
Пёс вздрогнул и ответил таким же наклоном головы.
У господина Лина возникло ощущение, будто не он заглядывает в глаза псу, а наоборот, пёс заглядывает в его, господина Лина, глаза. На какое-то мгновенье показалось, что пёс улыбнулся, и это обстоятельство крайне смутило господина Лина. Он отвёл взгляд от собаки и стал обстоятельно разглядывать клумбу с анютиными глазками.
Вдруг пёс хрипло чихнул.
«Будь здоров!» – чуть было не проговорил господин Лин, но, заметив под челюстью пса огромные, зависшие, словно коричневые лепёшки, щёки, к нему снова вернулся страх.
И всё же, унося с собой большое коричневое тело, первым отошёл от цветочной клумбы пёс.
Ночью, подсев к окну, господин Лин прихватил с собой большую бутыль вина, потому что в эту ночь исполнилось ровно шесть лет, как не стало его жены.
За окном, будто неудачно изготовленная декорация, неестественно зависли стены домов, а над ними с опустошённым взглядом обморочного лица выглядывала луна.
Приоткрыв рот, господин Лин принялся вливать в себя вино до тех пор, пока не вышел, наконец, из состояния окаменения и ощущения досадной усталости от себя и от мира. Его сильно качнуло и, разбросав по сторонам руки, он успел заметить, как луна, некрасиво надувшись, упала в пустоту немой улицы…
…Когда господин Лин поднялся с пола, за окном, в ветвях деревьев, суетились воробьи, с белесого неба поспешно отступали облака, а часы на здании городской почты показывали четверть шестого.
Господин Лин обернулся, задумчиво посмотрел на опрокинутый стул и, встретившись со взглядом жены на портрете, тихо вздохнул. И вдруг его тряхнуло.
В последние годы господин Лин время от времени испытывал различные толчки: то его толкало к бесконечным размышлениям, то к молчаливому созерцанию мира, то к могиле жены, то к вечерним облакам, то к вину, то… Толчки были бесконечными, неожиданными, но постоянными.
Теперь, стоя перед портретом жены, он недоумевал, отчего умные люди так много пишут и рассуждают о жизни, когда всё так ясно: печалишься сам и печалишь других – вот и вся суть, и ничего иного в этой жизни не случается, ничего…
Его снова тряхнуло.
На этот раз толчок призвал господина Лина спуститься в город и разыскать пса с большими печальными глазами.
Подчиняясь толчку, господин Лин обмяк, его тело сладостно содрогнулось, словно оказалось в любимой женщине, и, гонимый толчком, он вышел из дома, чтобы разыскать пса.
Господин Лин опускался на скамейки, чтобы немного передохнуть, а затем поднимался и шёл дальше – он всегда знал, что жизнь – это влекущая к себе пытка, и что в природе все квиты, потому что все получают то, что отдают, и все отдают то, что получают.
Он шёл, всё чаще поглядывая на небо, словно догадывался, откуда берутся в нём силы. По щекам катился холодный пот и ему казалось, что сердце вот-вот разорвёт грудь.
«Где же ты? – шептал господин Лин. – Нам бы… Слышишь, пёс, нам бы пообщаться…»
Пса не было. Нигде не было.
«Может, в ту ночь его убила печаль?» – подумал господин Лин и внезапно остановился, испугавшись мысли о том, что это не он остановился, а его сердце.
И вдруг его снова тряхнуло – вспомнил про цветочную клумбу.
Он ступил вперёд, потом ещё и ещё…
Анютины глазки по-прежнему глядели своим недоуменным взглядом, и в их глазах печаль казалась тихой, нежной и тёплой. Господин Лин опустился перед цветами на колени, ощутив податливость земли и покоя в себе самом. В анютиных глазках он увидел какую-то необъяснимую глубину, осмысленность и мудрость безмолвия. И внезапно…
На противоположной стороне улицы стоял пёс с большим коричневым телом.
«Ты выбрался! – радостно подумал о псе. – Ты выбрался из этой ночи!»
Господин Лин смотрел на пса, и ему почудилось, что в эту минуту они узнают друг о друге что-то удивительно сокровенное.
«Ты разыскивал меня, – подумал господин Лин о псе, – ты, конечно, разыскивал меня!..»
Пёс глядел то на своего нового приятеля, то на клумбу с анютиными глазками, и господину Лину показалось, что пёс что-то сказал.
Потянувшись к клумбе, господин Лин губами коснулся цветов так, как касаются глаз любимой.
«Иди же, – позвал он пса, – иди же к нам!»
Тишину на память
Ни ты, ни я не хотим встречаться,Ты оттого, что… сама знаешь.Гарсиа ЛоркаКогда и на третий день она пришла к морю и легла рядом, он уже твёрдо знал, что влюбился.
Две чайки, о чём-то прокричав, пролетели совсем близко.
Ему было радостно смотреть на её большие светлые глаза и длинные мягкие волосы.
– Ты настоящая женщина, да? – спросил он и почесал себе затылок, потому что был в том возрасте, когда ещё почёсывают себе затылок.
Она не ответила.
– Настоящая! – убеждённо проговорил он.
– Жарко! – вдруг поднявшись, сказала она, и они, обжигая в горячем песке ноги, побежали к воде. Вдали, на горизонте, виднелись рыбацкие лодки.
– Хорошо? – спросил он.
– Господи! – ответила она.
Приветствуя взмахами рук набегающие волны, они теряли себя в них, а потом, вынырнув, собирали в ладони искрящиеся брызги.
– Хорошо? – спросила она, когда они вернулись на берег.
– Господи! – ответил он.
Мимо прошла девушка с двумя парнями. Они вели беседу о последней велогонке по Италии. У девушки были длинные загорелые ноги.
Почесав затылок, он осторожно спросил:
– Любить двоих одновременно возможно?
– Не знаю!
– Ты бы смогла?
– Господи, какой же ты глупый! А я так боялась, что ты окажешься умным…
– Правда?
– Пожалуйста, не умней!..
– Я постараюсь… – обещал он. – Надеюсь стать законченным идиотом!..
– Дай-то Бог!
Он закрыл глаза.
Она приподнялась на локте и, поцеловав его в плечо, спросила:
– Спишь?
Он открыл глаза, прошептал:
– Я вдруг представил себе, как… Я только что узнал, как тает мороженое…
Она провела ладонью по его груди.
– Тебе известно, как тает мороженое? – спросил он.
– Я была замужем, – проговорила она. – Он был рыбаком, и три года назад погиб в этом море… В ту ночь был сильный шторм, и две лодки перевернулись…
Мимо снова прошла девушка с длинными загорелыми ногами, только сейчас рядом с ней шёл один парень.
– Но мы-то не расстанемся? – едва слышно проговорил он.
Она не ответила.
Почесав затылок, он сказал:
– Неужели мне не повезёт?
– Тебе повезёт! – сказала она. – Тебе ещё повезёт!
– А тебе?
Она молча улыбнулась. У неё была мягкая задумчивая улыбка.
– А тебе? – повторил он.
Она поднялась и торопливо надела платье.
– Я пойду! – проговорила она.
Он остался лежать на песке.
– Ты не вернёшься? – спросил он.
Она молча наклонилась, подняла белый плоский камешек и закинула его далеко в море.
Прошуршал песок.
Он слушал, как она уходит.
Лишь тишина осталась…
Сыновья Таля
Проводив доктора и акушерку, Таль остался на веранде выкурить сигарету.
«Теперь уже всё…» – подумал он и, улыбаясь, вернулся в дом.
На измученном лице жены лежала светлая тень – верный признак, что человек достиг своего заветного и долгожданного.
– Всё! – сказал Таль. – Теперь уже всё!..
– Всё! – проговорила жена и сразу уснула.
Таль смотрел на тяжело опущенные веки жены, на лежащий поверх одеяла свёрток с новой жизнью и улыбался. И его пятеро сыновей, столпившись в дверях, тоже улыбались.
– Это ваш новый брат… – прошептал Таль. – Это же…
– Томер! – в один голос сказали сыновья.
* * *
Рождение Томера воспринималось всей семьёй как нечто давно ожидаемое, даже непременное, и теперь старший сын, восьмилетний Бен, вывел братьев на веранду; те, подровняв носки, ждали появления отца.
– Отделение, – скомандовал Таль, – смирно!
Привычно вскинув головки, братья затаили дыхание, и тогда Таль, подойдя к ним, потрепал по щёчке каждого в отдельности, а двухлетнего Гришу поднял к себе на руки.
– Отделение, вольно! – выкрикнул Таль.
– А теперь что? – спросил ироничный Давид.
– Теперь – полный порядок! – ответил Таль и вдруг отвернулся.
* * *
Он отвернулся и тогда, когда после долгих месяцев, проведённых в госпитале, с его головы сняли бинты и подвели к большому зеркалу. Вспомнился увиденный в детстве фильм, в котором на весь экран показали обгоревшее лицо солдата.
– Не дрожи! – сказала медицинская сестра.
– А я себя узнаю?
– Глупый!
Неохотным, сдержанным движением повернул он голову к зеркалу и, чуть выждав, открыл один глаз. Тело обдало жаром, неуверенные пальцы трогали лицо на зеркале, а торопливые губы шептали какие-то имена.
– Это я? – лицо в коричневых, похожих на высохшую кору полосах, казалось чужим и отрешённым.
– Глупый! – повторила сестра.
«Наверно, все живые – глупые, – подумал Таль. – Мёртвые глупыми не бывают».
Вспомнил, что осенью к его дому прорываются с моря ветры, а деревья роняют с себя листья, зато весной, с первыми лучами солнца, листья вновь возвращаются… Теперь весна…
– Пора, – проговорил Таль в зеркало, – пора и мне…
Медицинская сестра спросила:
– Поумнел?
– Я жив!
– Вот именно!
– Вас как зовут?
– Сестра!
– Просто сестра?
– Этого достаточно.
– А у меня сестры никогда не было. У меня никогда никого не было. Подкидыш я. Это потом, когда я стал взрослым, у меня появилось отделение: Бен, Давид, Игал, Ран, Гриша и Томер. У меня вдруг появились шестеро братьев. Но однажды наш бронетранспортёр подорвался на мине… Теряя сознание, я успел заметить ненужные ноги, ненужные спины, ненужные глаза моих братьев… Я вновь осиротел… Они теперь там… А я здесь…
– Поплачь! – сказала сестра.
– Их больше нет…
– Поплачь! – повторила сестра и, уходя, добавила: – А потом живи!
Таль подставил голову под холодную струю из крана, и вода стекала на шею, на госпитальную куртку, на потёртые шлёпанцы.
«Господи, – не понимал Таль, – зачем даёшь, если отбираешь? Зачем оставил меня? Зачем без братьев? Зачем?»
Он стоял, низко опустив голову, и не понимал, а потом вдруг разом всё понял и едва слышно, словно боясь признаться самому себе, зашептал быстро-быстро: «Господи, кажется, догадываюсь, зачем Ты оставил меня!..»
* * *
Кроме Таля и девушки, по имени Рахель, в кафе возле моря никого не было.
– Я знаю, зачем Он меня оставил! – сказал Таль. – Вернуть моих братьев сможем лишь мы с тобой, понимаешь? Вернуть всё моё отделение, если мы с тобой вместе…
– Мы с тобой?
– Если вместе…
– Всё твоё отделение?
– Всех моих бойцов, всех до единого.
С берега в распахнутую дверь кафе ветер задувал сухие песчинки.
– Поможешь? – спросил Таль.
Рахель, опустив голову, молча следила за движением песчинок.
– Попытаюсь! – вдруг сказала она. – Я бы хотела…
Таль закрыл глаза.
Облегчённо вздохнул. Прикусил губу.
Представил себе, как в домик с просторной верандой входит девушка, присаживается на его кровать, и они неторопливо учатся быть счастливыми.
– Ты чудо! – проговорил Таль.
Они бродили вдоль берега, громко распевая песенку про чёрного козлика и белую мечту, а потом, утомившись, остановились и стали разглядывать выглянувшую луну. Шум моря не мешал девушке расслышать то, о чём говорил Таль.
* * *
То, о чём говорил Таль, одновременно и радовало, и пугало, и смущало и влекло.
– Буду тебе женой! – сказала Рахель.
– В таком случае, мы их вернём…
– Конечно, – сказала Рахель, опустив глаза, – всех до единого!
* * *
Ночью, после рождения Томера, Талю приснился сон, будто он бродит по небу и заглядывает то за облака, то за крыло уснувшей на лету птицы. Он искал всю ночь. Прилежно искал, старательно. И вдруг услышал: «Командир, все здесь!» Таль рассмеялся. «Всё, – подумал он, – теперь уже всё!..»
Сиреневое облако
То обстоятельство, что на этот раз двух рюмок водки оказалось недостаточным, повергло меня в уныние и растерянность. Немного поразмыслив, я влил в себя ещё одну и торопливо опустил бутылку в нижний ящик письменного стола.
Невесомое сиреневое облако сорвалось с моих губ, качнулось в воздухе и, пролетев дальше, растаяло на оконном стекле. Я тихо вздохнул, закрыл глаза и суеверным движением пальцев коснулся исписанных листов рукописи.
За окном кончалось лето.
«Чтобы быть наказанным, не обязательно быть виноватым», – подумал я и потянулся к серой коробке телефона.
– Инна, – произнёс я как можно веселее, – давай встретимся!
В трубке шевельнулось знакомое дыхание.
– После двух лет?
– Почему бы нет? – заметил я. – Знаешь, без подзарядки аккумулятора машина глохнет…
– Ты пьян?
– Никогда!
– Тогда о какой машине речь?
Я пытался собраться с мыслями.
– Ты о чём? – повторила Инна.
– О любви! – объяснил я.
– С этим покончено!
Я опустил взгляд на нижний ящик письменного стола.
– С этим не кончают, – сказал я, – это кончает с нами…
– Ты так думаешь?
Я ни разу не усомнился в том, что наша любовь, хотя и кончилась, всё же продолжается. С тобой и без тебя; и без тебя – с тобой…
– Устал думать! – сказал я.
– Приходи! – сказала Инна.
Она сидела на краешке дивана, я – на краешке стула. Она разглядывала пол, я разглядывал её. «Очень весело!» – подумал я.
Инна прошептала:
– Целых два года!
Пришлось признаться:
– Да, два! Один, и потом ещё один…
– Не пора ли опомниться? – спросила Инна.
– Нет, – сказал я, – чтобы опомниться, нужно прежде забыться, а с этим не получается… А ты как?
– Что я?
– Так ведь два года! – напомнил я.
– Жила! На службу ходила, на телевизор поглядывала, а что сама приготовлю, то сама и съем… А ты?
– Что я?
– Так ведь два года…
Я подумал о законченной рукописи и о бутылке водки в нижнем ящике стола. Поднявшись со стула, сказал:
– Приду ещё!
Инна подняла голову и заглянула в мои глаза.
– Не надо! – попросила она.
– Я на чуть-чуть…
– Подзарядить аккумулятор?
– Так ведь машина и та…
– Нет, так не надо!
– А как надо?
Инна не ответила.
Поднимаясь со стула, я ощутил тошноту.
* * *
В городском парке я отыскал Ту скамейку и низко ей поклонился. «Год и ещё год…» – подумал я. Меня не отпускала тошнота.
– Инна! – крикнул я, опускаясь на скамейку – Инна!
– Вы кричали «Инна»? – надо мной повисло лицо пожилой женщины.
– Допустим! – сказал я.
– Меня зовут Инна!
– Ну, и что?
– Вы звали Инну!
– Так зовут мою любовь. Она умерла. Уже два года, как…
– Ужас! – суетливо перебирая ножками, женщина отошла прочь.
Я вскочил со скамейки и, словно придурок, словно обезумевший телёнок, побежал по тропинкам парка, по улицам города к письменному столу, к листам рукописи…
«Господи!» – я посмотрел на окно. Всё ещё кончалось лето.
На полу валялась книжка Шопенгауэра.
Я ощутил испуг и потянулся к нижнему ящику.
Отпив из бутылки, я стал жадно глотать воздух. И вдруг моё лицо облепило сиреневое облако.
«Ну, вот!..» – проговорил я и помог Шопенгауэру подняться с пола.
Очки
Валерию Теплицкому
За письменным столом я провёл два часа подряд, и, чтобы немного расслабиться, принялся разглядывать вечернее окно. Внезапно на оконном стекле высветилась картинка, на которой было видно, как Наташина голова прижимается к плечу незнакомого мне мужчины.
Сглотнув слюну, я сбросил с себя на пол очки, и тогда не стало ни головы Наташи, ни плеча мужчины.
«Господи!» – прошептал я, и, не поднимая с пола очки, просидел за письменным столом до рассвета.
Утром, стоя под душем, я думал о причудах жизни и о второй главе начатой книги, а потом, проходя мимо письменного стола, с тревогой подумал, что вечернее окно может вернуться снова…
Я решил выйти из дома, чтобы попытаться отвлечь себя от причуд жизни, побродить по утреннему городу, полюбоваться цветочными клумбами, но, неожиданно для самого себя, ноги привели меня в поликлинику.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.