Потусторонним вход воспрещён

Часть 2. Марго

Если не спать всю ночь, то к утру мир становится кристально-прозрачным, точно стеклышко очков, только что заботливо протертое тряпочкой. Цвета обретают глубину, звуки – осязаемость: еще немного, и ощутишь кончиками пальцев отголоски темного города, его бессонную, неутихающую жизнь. Привяжешься к нему тонкими невидимыми нитями, сделаешься частью. Сделаешься своей…

Но этой ночью, сидя на подоконнике, я ничего не чувствовала. Стоило ожидать: город не примет чужа́чку. Здесь наши желания совпадали: я его тоже не принимала. Считай, квиты.

Окна выходили на запад – вдалеке сонно клевали носами подъемные краны речного порта, похожие на гигантских цапель. Небо синело наслоениями дымных туч. Ни лучика рассвета. А закаты здесь похожи на какое-то сценическое утопление: когда на глазах у всех болезненно-бледное напудренное солнце погружается в свинцовые воды залива и наступает мгла.

Сползать с нагретого места оказалось обидно, да и попросту лень. По ощущениям было часов семь. Спать не хотелось. Мысленно отметив, что ближе к полудню я пожалею о решении не ложиться, я огляделась. По углам комнаты высились унылые композиции из картонных коробок – венец современной абстракции и кубизма.

Мои шкафы и письменный стол еще не доехали. Из разговора мамы со службой доставки выяснилось, что ждать их стоило дня через два-три. К тому времени следовало разобрать вещи и освободить место для сборщиков мебели. Только как его освобождать и куда все складывать, если нет даже полок? Замкнутый круг. Торжество абсурда. Апогей дурацкого переезда.

Возле моих ног, обложкой вверх, лежал на полу раскрытый альбом. Вспомнилось, как наша школьная компания долго спорила, какой дизайн выбрать. Почему-то тогда казалось жутко важным, чтобы у всех были одинаковые. Сошлись на однотонных, с простеньким рисунком. Сто двадцать шелестящих кармашков. Мы собирались заполнить все их к выпускному.

Заполнили, ага… Только не плачь снова, Марго. Переживешь. Может, они еще приедут на каникулах…

Я пружинисто встала, не давая унынию вновь прокрасться в мысли. Домашние стягивались на кухню обычно ближе к восьми, и, подчиняясь странному закону утреннего семейного притяжения, я двинулась сначала в ванную, а потом на запах жареных магазинных блинов и кофе.

В кухне чувствовалось напряжение. Как в кабинете во время каких-нибудь важных бизнес-переговоров. Или в очереди к стоматологу.

Наш рыжий персидский котяра с креативным именем Васька (идея сестры) суетился и громко орал, настаивая на пессимистической интерпретации реальности: что миска с едой наполовину пустая, нежели полная. Мама делала вид, будто спокойно занимается утренними делами, игнорируя недовольные крики. Восьмилетняя Василиска могла бы стать единственным свидетелем, кто из них первым даст слабину: мама в очередной раз насыплет корма прожорливому рыжему ленивцу или же кот устанет требовать и займется вторым своим любимым делом – сядет на подоконник и будет мечтать о снующих мимо балконов птицах.

– Привет, – осторожно сказала я и села за стол рядом с сестрой. Та не отреагировала, хотя в хорошие дни мы поддерживаем дружеский нейтралитет.

Мама, не оборачиваясь, вяло махнула рукой:

– Ты, как всегда, вовремя. – От нее это могло значить как одобрение, так и тихое раздражение. Сейчас я не разобрала интонацию. – Успокой своего троглодита. Он скоро по ночам орать начнет.

Но кот внезапно замолчал, по-охотничьи пригнулся, оттопырив пушистый раскормленный зад, кинулся за чем-то невидимым, скользнувшим по батарее, и нервно заскреб лапой плинтус. Может, перепутал комок пыли с мышью. Хотя откуда взяться грызунам в новой квартире, да еще и на двадцатом этаже типового панельного дома, его не заботило.

– Кыш! – шикнула на него мама. Но не слишком строго.

– А Рита сегодня опять не спала ночью, – вставила свои пять копеек Лиска. Всегда поражалась логике сестры и умению так невзначай и «вовремя» приплести к ситуации мои грехи.

Мама не обернулась:

– Ну так правильно ж, доча. Рита у нас считает, что родители дураки. Советуют ей какую-то ерунду, нарочно запрещают. А сбитый режим и проблемы со здоровьем – так кто ж в это верит.

Теперь за легким непринужденным тоном недовольство читалось вполне отчетливо. Ясно. Утренний ритуал взаимных упреков.

– Не начинай, пожалуйста.

– Не начинать чего?

– Вот этих своих… переживаний. Если ты так заботишься о моей нервной системе, то, может, не стоило увозить меня из Самары в другой часовой пояс, лишать возможности нормально доучиться год, в нормальном окружении?!

– Рита. – Тяжелый вздох, лица по-прежнему не разглядеть. – Мы не раз обсуждали. Когда ты прекратишь?

Я вдруг почувствовала раздражение. Будто электрическим током хлестнуло. Подозревая, что по-другому разговор не продолжится и, неразрешенный, повиснет в воздухе, я прицепилась к первому, что пришло в голову:

– Я не понимаю, в чем проблема сокращать имя по первой его части, а не по второй?

– А я не понимаю, в чем проблема не портить семье настроение прямо за завтраком? Переезд был необходим. Всем нам. Тут и лучшие условия, и учиться будешь не в простой школе, а в гимназии. А у папы больше шансов получить повышение. Василиса, ешь кашу, не расстраивай маму. Надеюсь, твое имя не придется сокращать по первой части?

Последнее, конечно, относилось к сестре. Лиска заулыбалась, довольно заболтала ногами. Новые стулья, возносившие сидящего высоко над полом, ей нравились. А меня раздражал узкий кухонный остров с подставкой для фруктов, похожий больше на барную стойку, но никак не на место, где можно собраться на ужин всей семьей.

Папа крикнул из коридора, что уходит на работу и чтобы мы закрыли за ним дверь. Полминуты спустя он появился в кухонном проеме и повторил просьбу лично. Точнее, из-за угла появились лишь его голова и плечи.

– Ты сегодня не поздно, па? – Я развернулась к нему вместе со стулом.

– Постараюсь.

– Сводишь меня на эту вашу дамбу? Хоть одним глазком глянуть…

– Постараюсь организовать полноценную экскурсию, – подмигнул он. Затем глянул на маму, иронично выгнул бровь и кивнул в сторону коридора. Та оставила кухонное полотенце рядом с плитой и деловито вышла. Она была в светло-бежевом брючном костюме, в котором обыкновенно ходила на работу.

В кухне остались только мы вдвоем. Лиска чему-то улыбалась, рассеянно глядя на искусственную зеленую ветку с лимонами, украшавшую короб вытяжки над плитой. Мама позаботилась и все бесполезные и многочисленные элементы декора отправила вперед, чтобы побыстрее придать «новой квартире обжитой вид». Если бы я могла выбирать, то предпочла, чтобы вместо коробок с посудой служба по переезду потеряла именно их.

Василиса продолжала колошматить пяткой о ножку стула и наконец довела меня.

– Ты можешь прекратить?!

Сестра замерла, подняла голову. В глазах ее читалась крайняя обида. Лицо напряглось, сморщилось, нижняя губа оттопырилась и нехорошо задрожала.

– Все, началось…

Я предчувствовала короткую, но яркую в исполнении истерику, которая – конечно же! – не понравится маме, а она вот-вот начнет опаздывать на работу (а еще нужно отправить Лиску умываться и проследить, чтобы она собралась на свой кружок по рисованию; и чтобы кот не выскочил в открытую дверь, пока мама вынесет пакет с мусором к мусоропроводу). И – конечно же! – в утренних слезах младшей дочери всецело и безоговорочно буду виновата я. Что бы она ни сделала.

Я быстро отпила пару глотков нетронутого чая из маминой кружки, схватила со стола телефон и ретировалась в коридор. Без зрителей сестре мгновенно перехочется устраивать оперный концерт сопрано, а я, между прочим, тоже планировала уйти из дома пораньше.

В прихожей раздавались голоса родителей (странно, я думала, папа уже успел уйти):

– Риелтор обещала подготовить документы на продажу квартиры как можно быстрее. Она уже написала с утра, что нашла для нас несколько потенциальных покупателей.

– Нашей квартиры?!

Я замерла в дверном проеме. Мама вздрогнула и картинно прижала руку к сердцу, мол, не-подкрадывайся-же-так-сколько-раз-можно-просить?!

– Пап, но ты обещал, что квартира останется! Что мы не насовсем!

На секунду отец смутился, быстрым нервным движением поправил на переносице очки, устраивая их поудобнее. Я невольно потянулась к своим. Тонкая золотая оправа отца слегка блеснула.

– Дочур, но мы же все обсуждали… – начал он смущенно и неловко, теребя редкие тонкие усики (он совсем недавно отпустил их, и, на мой взгляд, такое преображение ему совершенно не шло).

Но тут вступилась мама:

– Мы подумали, что не стоит терять время и лучше направить все силы и средства, чтобы поскорее обустроиться здесь, чем переживать, стараясь жить на два города.

– Конечно! Лучше было сразу оборвать все, связанное с прошлым! – вспыхнула я.

– Вот попробуешь накопить на свое жилье, тогда поговорим!

Папа деликатно кашлянул. Мама едва заметно дрогнула лицом и обмякла, кажется, поняв, что слегка перегнула палку.

– Предлагаю вечером, когда я вернусь, еще раз сесть и обдумать разные варианты. И прийти к общему, который всех устроит!

– Конечно, когда вы уже все решили, – пробормотала я, но папа сделал вид, что не расслышал, поспешно чмокнул маму в щеку, подхватил портфель и вышел.

Я нарочно долго завязывала шнурки, макушкой чувствуя мамин взгляд. И сопела – от недовольства, обиды и отчаянного, пусть и глупого, желания, чтобы меня, взрослую дылду, обняли и пообещали, что будут любить всегда. И что перестанут наконец считать ребенком, который не в состоянии сам выбрать, какая школа ему лучше и где ему лучше.

Чувство противоречия росло внутри, лопаясь, как шипучие пузырьки газировки. Не вовремя защипало в носу.

– Сходите сегодня погулять. Погода хорошая, посмотришь район, – осторожно произнесла мама.

– Это еще зачем? – пряча стыд, и недовольство, и слезы, буркнула я.

– Я обещала Лиске сводить ее к набережной, покормить чаек.

– Ты обещала, а я своди.

Внутренне я понимала – спорить бесполезно, но противилась сдаться хотя бы из принципа. Чужой город, незнакомая школа, последний год учебы, в который рядом со мной не будет друзей, не будет знакомых улиц, любимых кафешек, куда мы вваливались дружной компанией каждую пятницу, не будет наших торговых центров и наших тусовок. Ничего нашего. И вдобавок навесить на себя работу няньки я не планировала совершенно.

В кармане пискнул телефон. Курьерский чат просыпался.

– Все, мне пора.

Я выпрямилась и развернулась к двери, но мама ловко поймала меня за рукав. Улыбнулась как могла подбадривающе:

– Культурная столица, детка, расслабься. Походи по музеям, авось с кем-нибудь познакомишься. К тому же каникулы. И прекрати быть такой злыдней, честное слово! Здесь когда-то жило не одно поколение нашей семьи.

На мамино «детка» я не отреагировала, хотя терпеть не могла, когда меня так называли. Взяла за ремень сложенный самокат, сумку и вышла, на ходу доставая из кармана наушники.

Пока убитый ремонтниками грузовой лифт медленно полз с двадцатого этажа вниз, мне удалось распутать проводки, но сеть не ловилась. Возле подъезда я разложила самокат, проверила в кармане зарядку для телефона и – на всякий случай – проездной и, прежде чем отправиться в увлекательное путешествие по маршруту первого заказа, открыла чат в «Телеграме»:

Приветик, кто сегодня на смене! Друзья, в городе потерялся ребенок, родители и волонтеры просят помочь. Поглядывайте по сторонам. Если увидите, звякните по номеру. Спасибо!

Я вчиталась в столбик примет в тревожной оранжевой рамке. Восемь лет. Пропала во время прогулки три дня назад. Желтый дождевичок, синий сарафан, белые колготки, резиновые сапожки. Как в кино, где образы детей всегда – сама невинность и чистота.

Сердце тревожно екнуло. Я представила на месте потерявшейся девочки себя, потом – Василиску. Задрала голову к небу, замкнутому в угловатую рамку крыш. Картинка перед глазами покачнулась, вознамерившись сделать крутой оборот. Суровая громада незнакомого города придвинулась, нависла, придавила к земле.

Сизая пелена, цеплявшаяся за антенны и чердачные люки, припасала дождь. Надо успеть сделать все дела, пока небесный ушат воды не обрушился на голову. Может, и не придется идти ни к какой набережной и никаким чайкам…

Будь у города стихийное воплощение, то им однозначно оказался бы ветер. Напористый, непостоянный, то выставляющий вперед ладонь, не давая пройти, то наоборот – подталкивающий побыстрее, как нетерпеливый ребенок, который хочет показать что-то важное.

Ветер шумел в ушах, когда электросамокат разгонялся почти до максимума своей скорости, неясно шептал, но шепот прерывался неразличимыми помехами, словно слушаешь плохо настроенное радио.

Я быстро вошла в азарт, а потому почти не глядела по сторонам, только на дорогу, резво убегавшую под колеса. Улицы мелькали одна за другой: прямые, строгие, будто некто нарезал остров прямоугольными кусками вдоль и поперек, точно огромный пирог.[2] И над названиями долго не задумывался: Большой проспект, Средний, Малый… Первая линия, Вторая, Третья…

Новый район быстро сменила историческая застройка: невысокие здания с желтыми и бурыми стенами; лупоглазые окна; резкие перепады крыш, усеянных антеннами; трамвайные провода, сетью укутавшие улицы.

Меня преследовал строгий взгляд: педантичный, привыкший к порядку Город наблюдал, как юркая девчонка с сумкой-термосом рассекает серебристые лужи на мостовых и спугивает стаи ленивых голубей…

Очередное уведомление телефона настигло меня ближе к концу четырехчасовой смены. Адрес значился всего в квартале от ресторана, где предстояло забрать заказ. Непонятно, зачем вообще ждать курьера, если можно прогуляться пешком десять минут. Но, видимо, у тех, кто заказывает платную доставку, свои на это причины.

Получив в окне выдачи увесистый пакет, я в приподнятом настроении помчалась по маршруту.

Улица, на которую я свернула, не походила на остальные. Вместо проезжей части тут разбили клумбы, посадили деревья, установили фонтан. По сторонам мелькали вывески кафе. Летом здесь наверняка зелено, уютно и приятно гулять, но сейчас все смотрится голо. Скучно.

Над улицей разносился колокольный звон. Возле пересечения линии с проспектом виднелись острые башни собора – цвета нежно-розового, как заварной клубничный крем.[3] Стрелка навигатора уверенно кренилась навстречу.

Я выехала на мощеную дорожку между сквером и розовой стеной храма. К дороге выдавался фасад двухэтажного оштукатуренного флигеля. Я свернула за угол, в длинный, как кишка, переулок. С одной стороны его огораживала бесконечная рыжая стена здания с зарешеченными окнами, с другой – сетка забора между редкими покосившимися столбами. За забором, на заднем дворе храма, агрессивно топорщил стебли высокий сухой бурьян.

Стоило въехать в переулок, как голоса и звуки улицы потухли, сделались вязкими, едва досягаемыми. Я медленно направила самокат вперед. Гравий сухо трещал под колесами, и короткие щелчки его походили на хруст костей.

Наконец желтая стрелка навигатора уперлась в финишный флажок. «Вы приехали!» Я развернулась, подняла голову. Стрелка указывала на двустворчатую, потемневшую от времени дверь флигеля. Над ней круто выпирал круглый плафон светильника, похожий на банку, которую ставят на спину во время болезни. При высоком росте об него можно было нечаянно стукнуться лбом.

Круглая ручка в виде головы непонятного существа смотрелась массивно и неуместно. Я поискала глазами звонок и нашла сбоку на стене кнопку. Решительно вдавила ее пальцем и замерла, прислушиваясь. В прихожей глухо звякнуло, но шагов не последовало. Я нажала звонок еще раз. Убегавший в стену тонкий проводок выглядел ненадежным. Может, поломалось?

Придумывая, как бы еще привлечь внимание, я скосила взгляд и заметила табличку. По синему полотну бежала золотая буквенная вязь. Под ней красовалось такое же, как на дверной ручке, существо с телом крупного млекопитающего, но с птичьей головой и крыльями. Мифический грифон?

– Испытательная лаборатория НИИ ГИИС[4], – вслух прочитала я. Но не успела понять, что бы значили последние буквы, как дверь подалась внутрь и навстречу мне высунулась светловолосая лохматая голова молодого человека.

– К кому? – спросил тот, немного опешив. Он был в изрядно запачканном лабораторном халате, а из-под расстегнутых верхних пуговиц проглядывал ворот вишневого свитера.

– Доставка. Вы делали заказ, – пробормотала я.

Лицо незнакомца расслабилось, но внутрь он меня не пропустил. Так и стоял, загородив проход. Пришлось доставать заказ прямо на пороге, поддерживая коленом тяжелую квадратную сумку.

Позади лаборанта густился неясный сумрак. Мне представилась гулкая комната с учебными плакатами на стенах и стеклянные дверцы шкафов, отражающие стылый свет улицы. Лабораторные столы, реактивы в банках с помутневшими этикетками, реторты в подставках, резиновые трубки и еще нечто невнятное, отдающее атмосферой кино то ли о сумасшедших ученых, то ли о маньяках. А может, все разом.

За время, пока я стаскивала с плеч широкие лямки и вынимала пакет с едой, из коридора не доносилось ни звука.

– Спасибо, – сухо сказал незнакомец. Принимая из рук заказ, он случайно дотронулся пальцами до моей руки, и я невольно вздрогнула – холодные, как ледышки. Парень протянул пятитысячную купюру.

– В комментариях вы не указали, что нужен размен. Есть меньше? Я не найду сдачу.

За чопорной формулировкой я пыталась скрыть пугливое смущение. Кажется, даже руку за спину спрятала.

– Будет, – понимающе усмехнулся лаборант и, прежде чем я успела среагировать, канул в темноту. Вместе с заказом и деньгами. Дверь за ним захлопнулась.

Прошло несколько минут напряженного ожидания. Я нервно топталась на месте, чувствуя подкатившую к горлу панику. Во дуреха, а! Ведь в инструкции черным по белому: клиент платит, вы передаете заказ. Оставалось либо довериться честности незнакомого человека, либо… признать, что первый же рабочий день обернулся полным крахом – сегодняшняя зарплата не покроет штрафа за убытки.

Еще раз настойчиво вдавив кнопку звонка, я прислушалась. В ответ тишина. Затем набралась наглости и тихонько толкнула дверь плечом…

Та мягко и бесшумно качнулась внутрь.

В узком длинном коридоре едва хватало места из-за свисающей с крючков одежды, выпирающих тут и там навесных полок, заставленных коробками, и еще непонятного барахла в упаковках, обертках и пакетах. Либо это новое оборудование, либо же я попала сюда в самый разгар генеральной уборки и сейчас спотыкалась об уже списанную технику, готовую отправиться на свалку.

Косой луч прочертил на полу линию света. В воздухе порхали серебристые пылинки. Вот вам и «лаборатория»…

Конец коридора упирался в темноту, но за ближайшим дверным проемом, занавешенным тонкой ветошью, внезапно послышалось неразличимое бормотание. Я нерешительно шагнула под полог и очутилась в небольшом квадратном помещении.

Здесь не было окон, оттого комната больше походила на подсобку или склад. Под потолком ритмично мигала тусклая красная лампочка.

Вдоль стен штабелями высились железные клетки, вроде тех, где держат птиц. А внутри… Внутри копошились похожие на прутики угловатые существа. Не то насекомые, не то худощавые до истощения звери с треугольными мордочками. Их изогнутые, покрытые шерстью тельца подрагивали, выражая тревогу и обостренное внимание к визиту чужого.

Тихая возня наполняла комнату: шебуршание, царапанье крохотных когтей о дно клеток, попискивание, чавканье, шорохи. Красный свет придавал мордочкам существ какое-то недоброе выражение. В воздухе проносились цветные вспышки. Я пригляделась: едва заметный свет исходил и от самих созданий. Голубоватое сияние, наполнявшее пространство, лучилось серебристыми, темно-синими и иногда даже зеленоватыми всплесками, будто законсервированное северное сияние.

Из ближайшей клетки потянулась суставчатая лапка с почти человеческими тонкими пальцами. Я испуганно отшатнулась.

– Эй, ты что здесь делаешь?! – сердито шикнули сзади.

Я вздрогнула и резко обернулась, забыв о громоздкой сумке за спиной. Она зацепила жестким углом одну из клеток, чуть не обрушив ее на пол. В уши впился пронзительный писк существ. В воздух взвилось облако пыли, заставляя меня закашляться.

– Воришка? – не то пожурил, не то усмехнулся стоящий на пороге парень.

Колючее тепло разлилось по щекам. Он еще дразнится!

– А ты сам!..

Я наконец завершила неуклюжий поворот и теперь стояла практически нос к носу с прежним незнакомцем. В красном свете лампы его худое, юное лицо с острыми скулами и упрямой верхней губой выглядело жарким, нездорово румяным. Ресницы ловили багровые отсветы. Выглядело жутковато. Напускная бравада резко улетучилась, я сглотнула.

В живот мне уперлась рука, в которой парень сжимал деньги. Ту нужную сумму, за которой уходил. На сей раз без сдачи.

– На здоровье. – Пока я соображала, лаборант вложил купюры мне в ладонь и сжал пальцы.

– Лёня, что там у тебя попа́дало? – раздался приглушенный женский голос из соседнего помещения. Парень кинул встревоженный взгляд в коридор, затем снова на меня.

– Быстро, – прошептал он.

Холодные пальцы цепко сомкнулись на запястье, и меня уверенно потащили прочь из кладовки, к выходу.

Я буквально вывалилась из тесной духоты на свежий воздух, чувствуя невероятное облегчение. Благо самокат по-прежнему стоял там, где я его и оставила, а не отправился в путь с неизвестным новым владельцем. С трудом осознавая произошедшее, я сунула деньги в карман и схватилась за руль.

– Всего доброго! – поспешно бросила через плечо. – И приятного аппетита.

Выбравшись из тесноты переулка на площадь между розовой церковью и началом бульвара, я ощутила спокойствие. Странное напряжение, возникшее при встрече с парнем из лаборатории и его питомцами, схлынуло, оставив искристую волну мурашек по спине. Сердце все еще учащенно бухало в груди.

Это что, мохнатые богомолы? Или какие-то искусственно выведенные животные? Скрещивают же сейчас гены даже несовместимых организмов – кукурузы и скорпиона, например.

Я вырулила к перекрестку. Слева шумел оживленный проспект. На другой его стороне тянулась галерея торгового дворика: множество повторяющихся желтых арок и витрины магазинов. За ними, пыша важностью, выставляли свои исторические фасады жилые здания, красуясь фронтонами, лепниной, острыми башенками и прочими архитектурными причудами.

В конце улицы, за пологим спуском, угадывалась набережная – ветер доносил солоноватый запах воды и прелых речных водорослей. В этом году снег сошел раньше обыкновенного, но настоящее тепло пряталось в северном городе от посторонних глаз. Вот и сейчас.

Я поискала на небе бледное солнце. Безуспешно…

Возле собора на разворошенной черной клумбе курлыкали голуби. Я опустилась на скамейку поодаль, стянула наушники, заглянула в курьерское приложение – пока тишина. Чувствуя сухость во рту, стащила и поставила рядом с собой громоздкую сумку. Водички бы…

Пальцы задели что-то прохладное, металлическое. Я отдернула руку и опустила взгляд.

На выцветших досках скамейки лежал ключ. Размером с пол-ладони. Длинный стержень с витиеватой головкой, резная бородка. Явно не от обычной двери, скорее – от старинной шкатулки или потайного ящичка. Видимо, выпал из чьего-то кармана. Жалко такой потерять, наверняка он был в единственном экземпляре.

Я взвесила ключ на руке, подкинула, снова поймала. Тяжелый. Может, даже из бронзы.