Связка писем

…посылаю тебе акварель Довлатова из коллекции Вячеслава Владимировича Веселова. Краску для этюда Сергей Донатович брал, как показал Веселов, выдвинув нижний ящик письменного стола, из набора «Нева» № 4. Не лучший выбор. Курганский акварельный бомонд предпочитает «Ленинград» № 2». Из чего я делаю вывод, что наши друзья-писатели не общались с курганским акварельным истеблишментом, а выпивали келейно, что подтверждается фразой Веселова: «Попутно зашли в «Канцелярские товары», Серёжа купил коробку красок».

Спрашивается, зачем Серёже коробка красок? Он что, не мог купить её в Ленинграде? Мог, разумеется. Но мог ли Довлатов предположить, что именно в Кургане ему захочется писать акварелью? Здесь надо сделать небольшое отступление в историю зауральской акварельной тусовки. Во время войны в Курган был эвакуирован заслуженный художник Дагестана, друг Эрзи, скульптора, Илюшин Валериан Фёдорович. Через изостудию Валериана Фёдоровича в Доме пионеров Кургана прошли все нынешние светила водяной живописи.

Валериан Фёдорович дружил с известным виртуозом кисти Климашиным, который незадолго до смерти, возвращаясь из Индии, посетил столицу Зауралья и даже дал на центральной площади прямо перед окнами Дома-пионеров мастер-класс для учеников Илюшина. Среди учеников был юный Слава Веселов. К моменту появления в Кургане Довлатова, тогда ещё никому не известного писателя, Илюшин был в отличной форме, хотя и стар. Не знаю, отразился ли в творчестве Довлатова и Веселова визит к старому мастеру, но посылаемая тебе акварель, точнее фото её, говорит о серъёзной подготовке наших друзей к посещению мэтра…

P.S.

Уезжаю на заработки. В тайгу на месяц. Пиши на Курган.

Валера! Я попозже напишу пространнее, – сейчас только посылаю вышедшую, наконец, газету. И сообщаю неприятные новости: Катерина затеряла твои «Договоры подряда», хотя и нашла доверенность. Два «Д. п.» я тебе посылаю, заполни (где птички) и пришли – желательно до конца года (я хотел их заполнить сам, но Катерине не нравится это). Юра

Ты в курсе, что Николай Болдырев опубликовал в «Уральской нови» в рубрике «Необязательные заметки» и мою заметку о новой повести Нины и Славы в «Звезде»?

Нина в восторге от твоих реакций на «Учителя иврита». М.б. мне удастся эти твои реакции куда-нибудь пристроить. Твой «Краеугольный паук» уже пристроился в «Местное время». «Местный» редактор культ-художественного отдела, которому я вполне случайно показал эту твою статью, пришёл в полный восторг и тут же его напечатал. Копию тебе высылаю. Но тут возникла некоторая трудность тебе с оплатой за эту статью. Оплата эта будет иметь место только в начале марта. Сколько-то тысяч (я думаю от 5 до 7) выплатят только в начале марта. Выслать тебе? Отвезти твоей матери? Книжку какую тебе приобрести? Жду пожеланий на эту проблематику.

А у вас там в Кургане что ли и газет нет? Ланина в них, м.б. и не печатают за его хитрости всякие не хорошие, но м.б. напечатают Пысина Бориса Борисыча? В Перми я так и не смог пристроить ни одного его рассказа.

Дорогой Юра! Пысина я передал в «КиК» (газета «Курган и курганцы») лично писателю В. В. Веселову. Вячеслав Владимирович при мне прочёл «Письмо Солярису», поставил в номер. Слава Веселову! Как выйдет, сразу вышлю. На прошлой неделе он опубликовал мой логико-философский экспромт «Выйти из класса во время диктанта» под рубрикой «ироническая проза», что обнадёживает; я тебе эту миниатюру высылал, кажется.

Привет родителям.

Да, и о гонораре. Моей маме относить гонорар не надо. Потрать его сам на что-нибудь, купи конверт для письма, блокнот, авторучку… Я тут осенью заработал денег (точнее не тут, а за Байкалом), думаю издать чемодан писем. Помнишь рецепт «литературы мирового уровня» от т. Климентова (Платонова): «По моему глубокому убеждению, достаточно собрать письма людей, умело их разложить по страницам и получится литература мирового уровня»

Замысел книги мирового уровня замечателен тем, что письма уже написаны, их не надо сочинять. А разложить по страницам – это просто. Как поленицу сложить.

Какой, кстати, счёт в Гамбурге?

Замысел, конечно, интересный. Он мог перейти к Андрею Платоновичу от Пушкина, который уже и начал было писать "Роман в письмах", но отложил. Что касаемо Гамбурга, то счёт там по-прежнему гамбургский. Жаль, что нет премии типа нобелевской. А как бы хорошо звучало: премия по гамбургскому счёту…

От Бориса Борисыча тебе всяческие и многочисленные спасибо. Он давно так не радовался, приятно было посмотреть. Но вообще-то смотреть на него страшно, мой отец выглядит и лучше, и – моложе.

Боря и по квартире-то передвигается с трудом, а всё на работу таскается, гори она синим пламенем. Ну, сумасшедший, что возьмёшь…

Отец у меня прочитал его рассказы и в восторге от «Острова гениев». Говорит, что я такого не писал.

Нина Горланова и Слава Букур передают тебе два горячих привета. От статьи о пауке они (и я) в восторге (и Пысин Борис Борисыч).

Совершенно неожиданно и только вчера (и сугубо случайно) я обнаружил, что «Сны» (роман-эссе «Сквозь сны» – В.Л.) тиснули и – даже – сколько-то там времени назад, поскольку они имеют быть в № 2, а вышло уже четыре номера «Урала» (за 1996 г.) Читать я не стал, так что не знаю, что они там выбросили, а что оставили. Об этом можно поговорить в рецензии, если захочешь таковую написать. Пошли в «Литературное обозрение» (например). Можно и для «Местного времени» и «Пермских новостей» (можно, наверное, и для «КиКа» вашего? М.б., заодно можно будет в «КиКе» напечатать и «О шахматах» – оставив, но вскрыв анаграмму «Конслаев» (или не оставив). Или «Истину»? И она ведь должна у тебя быть? Судя по прошлогодней переписке с «Уралом», они должны были выбросить пересказ рассказа о гениальном идиоте и «исправленное в соответствии с истиной» стихотворение Ахматовой с прилегающим текстом.

Букгоры (Букур+Горланова. – В.Л.), кажется, войдут в шестёрку (это я о Букере).

Получил твоё письмо с книжкой Болдырева /до книжки ещё не добрался.

Что-то я тупеть стал. Только из этого твоего письма – с убийственным опозданием – понял, наконец, что ты подразумевал под своей русофобией: «описание безумия и дурдома». Ну, это само собой – что безумие и дурдом – но я, признавая это не называю это русофобией. Вообще говоря, я довольно долго, можно сказать до настоящего времени, воспринимал свою национальность как прочерк в соответствующей графе. У грузина, еврея, чукчи и даже татарина национальность, но какая может быть национальность у русского? И только в последнее время, когда отец стал часто и бурно формулировать мои недостатки, я вдруг сообразил, что он предлагает тем самым очерк «Характер русского народа». Это, уже, пожалуй, в самом деле русофобия, хотя даже в этом случае мне такой ярлык не нравится.

Но что касается романа, то, хотя я практически не отрываюсь /и именно поэтому/, это – «описание безумия и дурдома». Есть там и собственно дурдом, но это ничего не меняет: и в дурдоме дурдом, всё нормально и равномерно.

Я перепечатал около 100 страниц /из 240/ и сломал машинку /вот тебе письмо перепечатываю на уже починенной/. Но надо напечатать хотя бы ещё столько же прежде, чем посылать: иначе будет непонятно, что это такое и зачем. С другой стороны, посылать 200 страниц сразу страшно: для меня это большой труд и если он по дороге потеряется, я этого не переживу. Вот взял бы да приехал.

Что касается твоих замечаний о моих стихотворениях, то они, скорей всего, справедливы. Последние несколько лет я перестал понимать, какие стихи пишу и явно не способен ничего о них сказать, кроме их происхождения: я давно перестал «работать над стихом» /и даже понимать, что это такое/ и если ст-ие занимает больше 15 минут, то я его просто бросаю. Отец полагает, что это личностный изъян: ему-де Бог диктует, а сам он человек ленивый и к труду не способный.

Касательно о. Александра и его стихов, то я помню, как он давал свои стихи известным /а иногда и хорошим/ поэтам, а когда они воспринимали их более, чем спокойно, он с ними ссорился и нёс стихи другим – и т.д. Хоть это и весьма печально, но очень для о. Александра характерно. Человек от природы очень одарённый и переживший за свою жизнь какое-то количество восторгов окружающих по своему поводу /и не столь уж малое/ и заслуженно, он почему-то думает, что те, кто его порицает, порицает незаслуженно: вот ведь хвалили меня умные люди – пусть и за другое, а эти лицемеры глупые из зависти меня ругают. Очень подходящая характеристика для принятия сана. А из отцов – «нет возврата». Это имело бы хоть какой-то смысл в 70-е годы, когда церковь была на птичьих правах, но сейчас быть «отцом» церкви государственной это ведь почти то же, что в 70-х вступить в КПСС.

Моё же религиозное чувство воспринимает всякую церковность и конфессиональность, а уж тем более почитание своего как единственно верного /вроде марксистско-ленинского учения/ самым обыкновенным дурным национализмом и расизмом. Но даже простое признание своей конфессии самой правильной /хотя, понятно, что она может быть правильной для кого-то/. В Индии не говорят /многие конфессии/, что их путь самый правильный, а все другие пойдут в ад, там говорят: все люди разные и каждый ищет свой путь. Я-то полагаю, что если кто и пойдёт в ад, то люди с таким мнением. А определённость и истинная религиозность есть только в личном опыте которого православные /да и все христиане боятся как чёрт ладана, потому что в личном опыте, что-нибудь да будет не так, как в спущенном шаблоне/.

Я внимательно прочитал твои рассуждения о сознании и ещё почитаю, но то, что ты пишешь в последнем письме, меня сильно удивило, вроде как не ты писал те заметки.

Приветы жене. 9/3-2г. Ю.Ю.В.

P.S. Как ты заметил, машинка у меня опять сломалась и я не стал вставлять отсутствующую «о». Надеюсь, что и так понятно. Мои извинения. ЮВ.

Не помню, что я такое написал, что ты меня даже не узнал. Надо бы завести привычку оставлять себе черновик. Впрочем, предполагаю, что ты меня сейчас и на улице при встрече не узнаешь. Я внешне и внутренне сильно меняюсь от скучного тяжёлого труда с железобетоном с утра до вечера без выходных, удовлетворительно, по сравнению с землекопами, оплачиваемого. Срочная работа, строим мемориал с бронзовым скульптурным монументом, автор Лытченко-Меткий. Памятник лыжному полку, павшему под Москвой в начале войны. Полк формировался здесь, под Курганом. Далековато от мест, описанных в классическом «Слове», которое Л.-М. знает наизусть, удивляя литейщиков, форматоров, меня в частности. Но это ещё присказка. Я чуть не упал с лесов, когда Валерий Палыч Лытченко-Меткий показал мне фотографию монумента героям французского Сопротивления в парке Мореск Аркашона. Статуя Геракла работы скульптора Клода Буско (Claude Bouscau) по замыслу автора символизирует мужество французов в годы немецкой оккупации. И что ты думаешь? Местные дамы сочли, что главный символ мужества у Геркулеса слишком большой и заставили его укоротить. Бедный скульптор укорачивал эректильный орган дважды. Но на этом злоключения античного полубога не закончились. С момента установки в 1948 году и по сей день вандалам не даёт покоя причинное место статуи, его регулярно отламывают и крадут. Поймать злоумышленников ни разу не удалось. Приходилось ЕГО каждый раз восстанавливать, что выливалось в копеечку городскому бюджету. Горсовет принял единственно правильное решение: пенис у статуи решили сделать съёмным. Он будет надеваться по «особым случаям» – когда в парке проходят какие-то официальные мероприятия или праздники. Кто видел памятник в Аркашоне с отбитым хуем, никогда не забудет немецкую оккупацию. Сама скульптура, прямо скажем, не ахти. Героям Сопротивления можно было что-нибудь и покруче изваять. Тем более что на пьедестале высечена фамилия Laninе, т.е. моего однофамильца.

Ты предлагаешь поговорить о "Снах…" в рецензии. Я сейчас просто не смогу это сделать физически: засыпаю на ходу от усталости, сплю как убитый. Перефразируя Нину Викторовну – сон со всеми неудобствами.

Непереводимая игра снов… Лучше тебя это \написать рецензию\ никто не сделает.

Здравствуй, Валера! Даже по моим записям – последнее твоё письмо – уже третье (1/XII – 12/XII – 26/XII), на которое я никак не отвечу. Правда, ещё в письме от 21/XI я послал тебе xerox из «Урны» (газета «Уральская новь». – В.Л.), но ты ни в одном письме так и не написал, получил ли. Получил ли?

Бориса Борисыча я видел за три дня до смерти. После смерти сына он занял у Каткова 800 тысяч, и я застал его сидящим в плаще на разобранной кровати, в сиську пьяным и с большим количеством бутылок. Через три дня я зашёл, попал на жену, высказал ей свои соболезнования по поводу сына, спросил, где Боря. – «В морге». Не сразу съориентировался.

В «Местном времени» лежит отрывок из моих «Снов» (роман-эссе «Сквозь сны». – В.Л.) с сопроводительным письмом Каткова.

С Новым годом! Привет жене. Если возможно, то и – Веселову, пусть выздоравливает. Пиши. 27/XII-95. ЮВ.

P.S. Твои замечания по поводу да Винчи принял к сведению, – спасибо. Прилагаю два варианта письма правой рукой, когда внушено, что это левая рука, и три варианта письма левой рукой, когда пишущий полагает, что пишет правой; из этих трёх вариантов два тяготеют к обычному письму правой рукой (особенно в одном из этих вариантов) и один вариант с обращением в зеркальное письмо.

Присовокупляю письмо Каткова (Владимир Катков, кандидат психологических наук, доцент кафедры психологии, проректор ПГПУ):

"Эффект Власенко"

(Послесловие к одному фрагменту романа-путешествия "Сквозь сны")

«Эффект Власенко революционизирует фундаментальные представления, согласно которым он как бы и не может иметь места. Я целиком согласен с автором, что самое удивительное, что такой эксперимент вообще был проведён. Представьте себе, что кому-нибудь пришла в голову мысль внушить в гипнозе испытуемому, что он находится в состоянии невесомости – и испытуемый вдруг поплыл бы через комнату! Увы! Каковы бы ни были его субъективные ощущения (разумеется, он может испытывать, переживать состояние невесомости), они не могут отменить законов природы. Надо полагать, такой эксперимент никогда и не проводился по той причине, что исход его ясен заранее. Впрочем, попробуйте – ведь практически так же обстоит дело и с экспериментом Ю. Ю. Власенко: заранее известно, что правое полушарие мозга, управляющее левой рукой, не имеет развитых зон, отвечающих за письмо и речь (у правшей). Следовательно, что бы ни внушалось испытуемому-правше, его письмо левой рукой не может улучшиться хоть сколько-нибудь значительным образом и уж заведомо не может стать столь же дифференцированным, как письмо правой рукой. Однако описанный эксперимент опровергает это вроде бы абсолютно естественное положение.

Обнаружение подобных явлений, про которые как бы известно заранее, что они не могут иметь места, называется, вообще говоря, ОТКРЫТИЕМ и предполагает оформление его соответствующим патентом (а открытие, как вы понимаете, гость гораздо более редкий, чем "обыкновенное" изобретение).

Чудеса, однако, на этом не кончаются. В том же эксперименте обнаруживается ещё одно явление: ряд испытуемых, которым было внушено, что их левая рука – правая. вдруг переходят на зеркальное письмо, которое оказывается полностью симметричным обычному письму правой рукой в бодрствующем состоянии. Как и почему это происходит, остаётся неизвестным, но факт, противоречащий наличным представлениям, определённо говорит об их полной или значительной недостаточности.

Зеркальное письмо левой рукой всё чаще связывается со специфической одарённостью "феноменом предвосхищения": в определённых отношениях и допусках будущее и настоящее как бы меняются местами. Человек. владеющий дифференцированным зеркальным письмом, овладевает тем самым информацией "из будущего". Но если до сих пор подобными возможностями обладала, как думали, только часть левшей, которых и всех-то очень мало по сравнению с правшами, то теперь, когда ЭФФЕКТ ВЛАСЕНКО обнаружен и может наблюдаться каждым экспериментатором, оказывается, что этой способностью "предвосхищать будущее" наделены все люди. Просто до обнаружения этого эффекта мы не могли об этом и подозревать.»

P.P.S. Я сегодня с твоей сестрой разговаривал в Институте культуры. Поговорили насчёт того, чтобы дать твои "Тёщины рассказы" студентам для курсовых.

Спасибо. «Тёщиным рассказам» в этом году исполняется …дцать лет.

…Мама была девушкой. Дедушка с сынами уехали в город, наказал: «Марфа, позови Иринку, ночуйте под крышей.» Был навес над парадним. Собака была. «Серку отвяжи.» СеркО порвёт сразу. Умные собаки.

Как стало в полночь… Иринка сразу уснула, а я никак не могу. Руки за голову сделала…» Ночь лунная, всё видно.

Видно, задремала. Потом глаза открыла… Гришка, сосед, стоит над ней с топором. Он в маске, а она его узнала, говорит:

– Вот, куманёк, хоть и зарубишь меня, а ведь ты.

Серка молчит.

– Серко, бери его!

Серко лежит. Дядя Яков, дедушки брат, стоит возле собаки.

– Если ты меня оставишь живой, я никогда ворожить не буду.

Держал, держал топор и попустил, и пошли… На задний двор пошли, пёс залаял и рвётся. Как дали… кокнули.

А из-за чего… Гулянка была. У кого-то сидели, обнаружили, что деньги исчезли. Мама: «Сейчас я найду. Давайте мне воду».

Стакан воды дали. Все над ней склонились.

– У него деньги.

– Да я пошутил, – куманёк этот, Гришка.

Молодая была, неопытная.

Вот так отвадили от ворожбы. А Иринка дрыхнет…

Гришка вороватый был. Уже ему там где-то глаз выбили, в тюрьме. Слегой. Там слега лежала вместо лавочки. Мне рассказывал: «Когда собираешься воровать, так перед Богом не одну свечку сожжёшь…»

<…>

У мамы нас двое. Сестру звали Феофанией. Отчим меня вызывает, меня и сестру, помогать ему там, на ссылке, на лесоповале. Меня люди отговорили, у которых я жила, Иван Иваныч с Антониной Павловной: "Зачем это тебе. Он тебе не родной." А сестра поехала. ЧащУ собирать. Он такой сумасшедший работяга. Ему нормы большие давали. Лес пилить. Сестра поработала и двустороннее воспаление лёгких заработала. "Дядя Саша, увези меня." Сделал санки и вёз сколько километров там, чёрт их знает… Такие морозы. Повёз на санках в свою деревню. Привёз, она уже умирает, говорит: "Вы не обмывайте меня мёртвую. Не хочу чтобы меня мёртвую мыли. Чащичкой протопите банку".

Раньше баню вытопят, там обмоют.

Торопит: "Быстрей-быстрей истопите. Ой, скорей!"

Унесли в баню, моют, а она: "Ой, не успею… меня там дожидаются. Окачивайте".

Только из предбанка вынесли, по небу так золотым ссияло, и небо как расщепилось, – раскрылось, – и белый столб…

– Вот, я же говорила, что меня ждут. Вот, чуть успели.

Только в дом занесли, положили, она умерла. Младшая сестрёнка.

Дядька, чужой, в больницу к нам пришёл, сказал: "Сестра твоя умирает. Пойдёшь хоронить?" Это 70 километров пешком. В ночь пошли. Из сугроба в сугроб идём. Ему хоть бы что, а я расписалась… А она ждала, ждала и умерла. Пришли, я села над лицом и всё на неё смотрела, – хоть бы она мне показалась… хоть бы показалась… Долго сидела. Гроб сделал этот дядька. Говорит мне: "Насилу дождался. Ты сидишь и сидишь". Вот тут я в первый раз в обморок упала. Отводились, голову намочили. Повезли её хоронить. Батюшки нету. Разрешил пасаломщик поставить в церковь. Царские ворота открыл. На второй день поп приехал. Приехал, отпел, мы повезли, зарыли. Обратно как шла, не помню, – до террасы бы дойти…

Антонина Павловна: " Долго как ты была". Иван Иваныч вышел, лёгкие послушал: "Ложись спать".

Навалилась тоска. И вот стала она мне являться. И я её жду, что она вот-вот выйдет… Она явится и в подпол… Я лампу зажигаю, она коло меня. Чуть кто стукнет, она пропадает. Я иду на приём, она в приёмную вперёд меня… С больницы иду, она со мной; как молодёжь встретится, она потеряется. Только молодёжь пройдёт, она стоит. Говорит:

– Я так хочу, чтобы Серёжа туфельки сделал…

Серёжа Шараборин с тятей на германской был, вернулся.

Я корову дою, она стоит коло меня, мне радость.

Антонина Павловна два ведра воды принесла с колодца, поставила коло дверей. Огня не зажгли. Я захожу, она бух на меня ведро. За ним второе. Перепугала. Я дрожу. Затащили на печку. Легла, за бабку держусь. Иван Иваныч встал, послухал:

– С лёгкими всё хорошо.

А утром корову доить надо. Встала. А если в баню идти, то как-то жутковато…

Два месяца прошло. Паша видела сон. Сидят на крыше, ну до чего все в золоте, Пашина дочка и сестра моя, Феофания. <…>

Привет! Посылку и письмо получил, спасибо. Хотя, м.б. меня несколько расстроило, что это случилось так быстро. Ответ я напишу, но т. к. это дело серъёзное и может сколько-то затянуться, то этой открыткой о сём уведомляю.

Привет жене.

ЮЮВ, 31 окт. 88.

«Немного расстроила» (так я написал в открытке?) меня, конечно, не критика или там неприятие. Как раз полное приятие говорило бы о том, что я, собст., ничего не сказал и мне осталось бы только выбросить свои заметки в корзину (я и выбросил из них 2/3, показавшиеся «лежащими на поверхности», слишком «общепонятными»). Пожалуй, я не могу даже сказать, что стремлюсь быть понятым, – в конце концов, это тоже внешняя, посторонняя к сути дела цель; можно стремиться, видимо, только к тому, чтобы сказанное было как можно ближе к тому, что ты собираешься сказать, хотя полученная в результате ясность сплошь и рядом оказывается на посторонний взгляд мутной или пустой (В «Темах для медитации» есть такой пассаж Н. Бора: «Когда человек в совершенстве овладевает предметом, он начинает писать так, что едва ли кто-нибудь ещё сможет его понять»).

«Расстроила» меня только «быстрота реакции», – вроде бы и достаточно лестной, тем более, что заметки сочтены достойным или хотя бы достаточным материалом для «переписки из двух углов», – хотя вина в этом моя целиком и полностью, поскольку произошло это, как я понимаю (и как следует из некоторых твоих высказываний), от того, что я нерасчётливо соединил то, что можно назвать «собственно калокагатиями» с несколькими философскими рассуждениями (вроде рассуждений о «сущности» и «форме», об «исчезновении материи», о том, что доля онтологического в процессе последовательного познания уменьшается в каждом следующем шаге и пр.) и, конечно, дал тем самым даже не повод, а чуть ли не объявление повесил, что это – философские (в нормальном, узком смысле слова) заметки. Но это не так. Это – не философия. Ближе всего это стоит м.б. к лирике, пусть и «философской», и, как и положено философской лирике, формулировки носят «исходный» характер, а терминология (если здесь вообще можно пользоваться этим термином) в принципе не может быть унифицированной. Я тебе говорил, что собрал несколько десятков высказываний под названием «Темы для медитации». Это – тоже – «калокагатии». Среди «тем» (одну из которых я уже привёл) мало высказываний из собственно философских текстов и, разумеется, в соседних текстах «термины» могут использоваться в очень далёких (и даже противоположных) значениях. Вот ещё несколько примеров из «Тем»:

– «Неразрешимые антагонизмы реальности воспроизводятся в произведении искусства как имманентные проблемы его формы» (Т. Адорно)

– «Мир меня ловил, но не поймал» (Г. Сковорода)

– «Будьте слабыми в обстоятельствах т.н. частной жизни, но есть жизнь вне обстоятельств и она не выносит ни слабости, ни частностей» (М. Цветаева)

– «Только желание есть заслуга» (Ю. Конслаев)

– «Я есть то, чего я не знаю, чего я отчётливо не воспринимаю» (П. Валери)

– «Поэт – из души, а не в душе (сама душа – из)» (М. Цветаева)

– «Определить Прекрасное легко: оно – то, что обезнадёживает. Оно – освобождает от иллюзий». (П. Валери)

– «Только в обвинении жизни заключено достоинство мысли, и мысль, оправдывающая мир, перестаёт быть надеждой и становится унижением» (Мальро)

– «Тот, кто обладает свободой действий согласно своей воли, суть Агент или деятель, которым обладает воля, а не обладающий ею» (Эдвардс)

Не присваивая себе эти высказывания, я их всё-таки присваиваю, т.е. «отвечаю» за них также, как и за свои.

Если «философские» высказывания требуют критического подхода: каким образом из сказанного следует вывод и насколько он обоснован, то «калокагатии» требуют противоположного движения: каким образом сказанное справедливо? Т.е.: предположим, что это справедливо и попытаемся выяснить для себя почему, попытаемся найти условия их справедливости, – в любом случае это требует времени в противоположность философским построениям, которые в той или иной <…> должны быть самодостаточными. Именно поэтому те, «чужие» калокагатии» названы «Темы для медитации», а не «для чтения», например. И это т.с. (так сказать) специфика жанра, как и то, что совсем непонятую калокагатию «объяснить», видимо, нет никакой возможности, как невозможно «объяснить» стихотворение (можно, пожалуй, только съориентировать, уточнить). И я хочу закончить свой затянувшийся опус стихотворением, которое и само – типичная «калокагатия» и, кроме этого, посвящено «происхождению» любых «калокагатий»: