- -
- 100%
- +
Едва не налетев на визитера, он резко остановился.
– А-а, измерители шумов! Давно пора! В моей комнате круглые сутки слышно, как у светофоров завывают моторы. Интересно, по результатам вашей проверки будут приняты хоть какие-нибудь конкретные меры?
Пережёгин молча кивнул, и молодой человек помчался своей дорогой.
Петр Мефодьевич шагнул в квартиру.
Ему казалось, что, по описанию Виноградовой, он имеет представление об этом жилище с сугубо питерской спецификой.
Но картина, открывшаяся его взору, оказалась куда более впечатляющей.
Перед ним словно бы обрисовался участок неблагоустроенной улицы, притом вечерней, несмотря на солнечное утро. А дело в том, что коридор не имел торцевого окна, и потому в нем царила вечная темень, слабо разбавленная двумя-тремя тусклыми лампочками, сиротливо горевшими над отдельными дверьми. Очевидно, жильцы экономили электроэнергию на общеквартирных расходах, так что дальняя часть коридора, как и высоченный потолок, утопали в сиреневом полумраке.
Вдоль стен громоздились «дрова» – отжившие свой век шкафы, комоды, буфеты, какие-то продолговатые ящики, используемые жильцами в качестве индивидуальных чуланов-«сарайчиков». Виднелись также подвешенные к стенам на разной высоте велосипеды, детские коляски, стародавние стиральные корыта.
По коридору сновали нервные люди, не успевшие завершить толком свой утренний туалет.
Надо полагать, все они прочитали вчера вечером объявление на входной двери, и потому появление человека в униформе и в маске-респираторе никого не удивило.
«Народный эксперт» перехватил два-три мимолетных взгляда, но и в них отражалась разве что тень любопытства.
Вот и хорошо.
Но сколько же здесь комнат? Пятнадцать, а может, и все двадцать? А сколько жильцов?
Сначала Пережёгин прошел вдоль хозяйственного блока – туалета на три-четыре очка и ванной, где пропали часы Виноградова.
Затем показался уголок крайне тесноватой для такого Вавилона кухни. Виднелось окно, выходившее во внутренний двор, одна его створка была открыта.
Из кухни несло чем-то пригорелым, там переругивались одновременно несколько хозяек.
Пережёгин принялся совершать обход по периметру коридора, начав с левой стороны. Он останавливался у каждой двери и приближал к ней, не касаясь, однако, дерева, правую ладонь, а левой проводил по старому ремню, полученному от Виноградовой. Если поблизости вдруг оказывался кто-то из жильцов, Пережёгин ставил футляр на пол и производил некие манипуляции отходившим от того гибким шлангом с раструбом. Затем двигался дальше.
Возле четвертой по счету двери он остановился, прошептав: «Ага, теплее…»
Именно в этой комнате обитал неудачник Омельев, заваривший всю эту кашу. А заселился сюда, после его смерти, по направлению в порядке очереди, надо полагать, тот самый молодой человек, который встретился Петру Мефодьевичу в дверях. Что ж, в таком мегаполисе, как Питер, есть люди, и их немало, для которых обладание отдельным помещением даже в многонаселенной коммуналке – большая удача.
Двигаясь почти без задержки, владелец «Бюро находок» добрался до торца.
Глаза уже привыкли к полумраку, и Пережёгин свободно различал детали окружающей обстановки.
Тут самая дальняя по левой стороне дверь распахнулась, и на участке коридора сразу же стало светло от ярких солнечных лучей, бивших с улицы через окно комнаты.
Пережёгин мгновенно принялся манипулировать раструбом, проводя им по плинтусу.
Между тем, вышедшая из комнаты худощавая, воинственного вида старуха остановилась прямо перед ним, скрестив руки на груди и сурово глядя на «измерителя».
Так вот она какая, Елена Дмитриевна, тетка Виноградова!
Пережёгин вообще не планировал на сегодня навещать старую даму, но раз уж она нарисовалась сама…
– Ваш прибор не работает! – громко констатировала дама. – Он не жужжит! Вы из полиции? Опять что-то вынюхиваете?
– Нет, женщина, я не из полиции, – ответил Пережёгин, убрав с лица респиратор. – Я из технической службы. А прибор работает, но бесшумно. Принцип его действия основан на колебаниях сверхнизких частот, недоступных человеческому слуху. Понятно объяснил?
– Ладно, – смягчилась она, – тогда сделайте замер в моей комнате. Слышите, какой шум доносится сюда со двора? Автолюбители! А ведь когда-то ставить машины во дворе запрещалось категорически.
Он кивнул и вошел в жилище.
Комната была большая, не менее тридцати квадратов, разгороженная высокими ширмами на две неравные части.
Не считая плоского телевизора и компьютера, вся прочая обстановка хранила на себе следы ушедшей эпохи.
На вычурном трехногом столике стоял телефонный аппарат. Ага, стало быть, тетушка имеет свой персональный городской телефон, с которого, очевидно, и сделала тот самый звонок своему любимому племяннику. Вне сомнений, есть у нее и мобильник. Но люди ее поколения предпочитают пользоваться городским телефоном. Не только из соображений экономии, но, главным образом, по давней привычке.
Пережёгин пару раз провел раструбом по стене у плинтуса.
– Всё, замер произведен.
– Но вы ничего не записываете, – подозрительно сощурилась Елена Дмитриевна.
– В этом нет нужды. Прибор автоматически фиксирует все показания. Оператору остается лишь сделать распечатку.
– И всё-таки вы чего-то недоговариваете, – настырно продолжала хозяйка. – Я вчера весь вечер провела за компьютером, но так и не нашла в Интернете организации под названием БНПМП…
– Мы не афишируем своей деятельности, – ответил Пережёгин, не зная уже, как отвязаться от въедливой старушенции. – Если есть вопросы, обращайтесь в городскую администрацию, там знают.
– Назовите, по крайней мере, вашу фамилию!
– Сидоров. Техник Сидоров. Ладно, пора продолжать, у меня еще десять квартир в списке.
Он вновь приладил респиратор и вышел в коридор, двинувшись вдоль его правой стены.
Старая дама некоторое время наблюдала за его действиями, затем направилась в сторону кухни, что-то бормоча про себя.
Он продолжал обход, нигде надолго не задерживаясь, поскольку для этого не было причин.
Увы, пока ничего интересного…
Оставалось пройти всего четыре комнаты, когда «народный эксперт» вдруг замер, как вкопанный. Приблизил еще раз ладонь к двери, медленно провел второй ладонью по ремню.
Комната находилась как раз напротив той, что занимал когда-то Омельев.
Тепло, сказал себе Пережёгин. Впрочем, кой черт тепло – горячо!
Следом он буквально сорвал с себя опостылевший респиратор и сунул его в футляр вместе со шлангом.
Затем коротко постучал в дверь.
– Войдите! – донесся с той стороны вежливый, даже несколько манерный голос.
Глава 8. ПРОФЕССОР ХИМИИ
Комната была примерно на треть меньше той, которую занимала тетка Виноградова. Однако, несмотря на такую же по возрасту мебель, здесь царила иная атмосфера. Бросалась в глаза давным-давно вышедшая из обихода этажерка с резными опорами-столбиками. Толстенные тома, теснившиеся на ней, относились в своем большинстве к области химии. На верхней полке красовался бронзовый бюстик Менделеева. Далее громоздился книжный шкаф, старинный, но не антикварный, до отказа набитый справочниками и пособиями. Отдельные экземпляры обосновались сверху на плотных рядах фолиантов, аккуратно выстроившихся по ранжиру. В разных углах комнаты размещались три-четыре подвесных полки с литературой по той же химии.
Несколько раскрытых книг лежали на столе, за которым сидел благообразный старик годков за семьдесят. Его пытливые карие глаза и седоватая бородка клинышком наводили на мысль о вышедшем на покой представителе старой ленинградской научной школы.
Ответив на приветствие визитера, он любезно осведомился:
– Вы, полагаю, тот самый сотрудник организации, которая замеряет уровень шумов? Чем могу быть полезен?
Пережёгин уже успел снять с себя шапочку и куртку.
– Вы позволите? – кивнул он на свободный стул.
– Конечно, конечно…
«Народный эксперт» безо всякой раскачки взял, что называется, быка за рога.
– Собственно говоря, я не тот, за кого себя выдаю, – обескуражил он хозяина. – Я шеф «Бюро находок», и сейчас выполняю заказ своей клиентки по обнаружению некой пропажи. А всё это – камуфляж, понадобившийся мне, чтобы найти, руководствуясь моим методом, единственного обитателя этой коммуналки, у которого должны быть ответы на интересующие меня вопросы.
– Что-то я не пойму… – даже растерялся старичок. – Вы хотите сказать, что имеете какие-то вопросы персонально ко мне?
– Именно так. Но сначала давайте познакомимся. Меня зовут Петр Мефодьевич. А вас?
– Вадим Эдуардович, – машинально кивнул тот, явно теряя благостное расположение духа.
– Вы, полагаю, химик по образованию?
– Не только по образованию, но и по специальности. Всю жизнь занимался этой удивительнейшей из наук. Сейчас на пенсии, но интереса к химии не теряю. Профессор Вадим Эдуардович Усиков! – повторно и как бы уже официально отрекомендовался хозяин комнаты.
– Очень хорошо. А теперь объясните мне, любезный Вадим Эдуардович, такую вещь. Вот вы – человек образованный, культурный, воспитанный. Профессор химии, хотя и на пенсии! Что побудило вас совершить два года назад кражу часов, принадлежавших господину Виноградову, племяннику вашей соседки по коммуналке?
– Да как вы смеете! – тот приподнялся со стула.
– Только давайте без патетики, ладно? Тем более что улики налицо. Вот же они, эти часы, лежат перед вами на столе. Готов держать пари, что на стекле, над цифрой шесть, есть небольшая царапина. А на обратной стороне корпуса выгравирована надпись «Алеша, будь точен, как сей хронометр» и дата. Проверим?
Усиков в смятении опустился на свой стул.
– Послушайте, эти часы… Я нашел их во дворе, два года назад. Во дворе, понимаете? Нашел. Я не знаю, чьи они!
– Не надо лукавить, уважаемый профессор, – мягко пожурил его Пережёгин. – Часы вы именно украли. Вы вошли в ванную, которую только что покинул Виноградов, гостивший в тот вечер у своей тетушки. Вас он не заметил. Зато вы сразу же заметили на полочке перед зеркалом забытые им часы. Он ведь тоже ученый человек, как и вы, и ему свойственна рассеянность. Вы быстренько ухватили эти часики и помчались в свою комнату. Но уже в следующий момент вас начали одолевать страхи. Вдруг, хватившись пропажи, Виноградов вызовет полицию, вдруг сыщики приедут со служебной овчаркой, и часы найдут у вас? Поэтому вы спрятали сей хронометр в коридоре, в свой комод, решив выждать, чем закончится дело. Если часы и найдут в комоде, то ведь можно сказать, что их сунули туда мальчишки. Какое-то время владелец часов провел в комнате Омельева, художника, с которым вы иногда выпивали. Дверь у живописца была открыта, как обычно, хотя проём закрывала занавеска, не мешавшая, однако, отчетливо слышать каждое слово, звучавшее в комнате. Судя по всему, Виноградов еще не хватился пропажи. Они беседовали о какой-то картине. Омельев настойчиво предлагал Виноградову взять ее в подарок. Тот поначалу отказывался, но когда Омельев заявил, что в этом случае он сожжет полотно, Виноградов согласился принять дар. Художник принялся заворачивать картину в бумагу. Виноградов отправился к своей тетушке и только тогда вспомнил о часах. Он поспешил в ванную, но было уж поздно. Раздосадованный Виноградов вернулся к Омельеву, жалуясь на пропажу. «Напрасно ты их там оставил, – ответил художник. – В нашей берлоге обитают полсотни гавриков, да еще по вечерам у многих бывают гости. Ищи теперь ветра в поле!» «Ладно, сам виноват, – вздохнул, наконец, Виноградов. – Как выражается один мой коллега, что с возу упало, того не вырубишь топором». «Ну, довольно об этом, – подытожил Омельев. – Я почему-то уверен, Алексей Николаевич, что в твоей жизни будет еще много наручных часов, такого качества, что нынешний инцидент покажется милым пустяком. Вот, смотри, картину я уже упаковал». «Послушай, давай я заберу ее в следующий раз». «Нет-нет, мы же договорились, бери сейчас!» Так всё было или нет, Вадим Эдуардович? – гость буквально гипнотизировал взглядом хозяина, который сидел на своем стуле, будто околдованный.
– Не знаю, откуда вы всё это разузнали, но примерно так оно и было, – неохотно признался Усиков. – Бес попутал, что тут скажешь? Я ведь добропорядочный человек, законопослушный гражданин. Пенсия у меня, правда, маленькая, но я подрабатываю немного, от голода не пухну. А тогда словно накатило что-то. Думал, никто не узнает. Но вы же как-то узнали. Вы меня арестуете, да? – в его голосе послышалась безысходная тоска.
– У меня нет полномочий, чтобы арестовывать людей, – покачал головой Пережёгин. – Я всего лишь ищу пропавшие вещи и, как правило, нахожу их. Часы я нашел, а вас могу сдать в полицию, хоть сейчас. И хотя случай этот давний, но крупные неприятности вам обеспечены, гарантирую. По крайней мере, тетушка господина Виноградова долго еще будет стыдить вас на всю коммуналку. Впрочем, есть вариант…
– Какой же? – с живостью отозвался Усиков.
– Можно посчитать, что часы вы действительно нашли и собирались вернуть владельцу лично в руки, но так уж вышло, что ваши пути более не пересекались. Вы не украли эту вещицу, вы ее нашли и хранили у себя. Часы я у вас, конечно, изыму прямо сейчас для передачи владельцу, – с этими словами Пережёгин опустил находку в карман своего жилета. – Вам же могу объявить устную благодарность за бережное их хранение. Но в ответ на мою уступку вы должны будете откровенно ответить на мои прямые вопросы. Предупреждаю, при первых же признаках лжи, а я чую ее даже в самых малых дозах, наша милая беседа заканчивается, и я возвращаюсь к первому варианту.
– Я согласен, согласен, вот вам крест!
– Можете что-нибудь добавить к моей версии?
– Разве лишь то, что картина именовалась «Банковский мостик», и что Омельев буквально навязал ее Виноградову, когда тот уже находился у парадной двери.
– «Банковский мостик»? – переспросил Пережёгин.
– Сам слышал, как Олег по ходу их беседы пару раз именно так называл свое творение. Я ведь химик, и у меня хорошая память на всякого рода термины и названия. Кстати говоря, я собственными глазами видел эту картину у Олега днем раньше, когда заходил на минуту проведать его. Приятный взору городской пейзаж, но на стенах висели и другие, на мой вкус, более живописные полотна. Не возьму в толк, отчего Олежка решил спасти от сожжения именно «Банковский мостик».
– Вы были свидетелем той трагедии, что произошла на следующий день?
– Нет, клянусь! В тот день я ездил в гости к родственникам. Вернулся домой уже к вечеру, когда тут всё закончилось. Почти все соседи столпились в коридоре и обсуждали это ужасное происшествие. Бедный Олег! Он ведь и раньше устраивал подобные акции, сжигал десяток, ну, дюжину картин, которые считал неудачными. Поймите, с его стороны это было нечто сродни эпатажу. Конечно, по ходу этих актов сожжения он впадал в некий транс, но всё же контролировал, как бы из глубины подсознания, свои действия. Он ведь считал себя гением, ни больше ни меньше. Я, конечно, заглянул в тот вечер в его комнату. На этот раз он не оставил ни одной картины, ни единого эскиза, даже карандашного наброска. Он уничтожил весь свой творческий багаж и нелепо погиб сам. Сомневаюсь, однако, что с его стороны это был акт суицида. Понимаете, Олежка страшно боялся малейшей боли, даже уколов, боялся высоты, и решиться на прыжок с моста, конечно ж, не мог. Не тот характер. Может, его кто-нибудь подтолкнул? Умышленно или случайно. Не напрасно ведь полиция снова начала ворошить эту историю.
– Какую историю? – вкрадчиво поинтересовался Пережёгин.
– Ну, как же! Буквально на днях в наш Вавилон вдруг пожаловали стражи закона. Частично народ к тому времени уже ушел на работу. Но многие еще оставались дома. Пенсионеры, в том числе. Начались расспросы по поводу Омельева. Когда очередь дошла до меня, я понял, что надо сказать правду про контакты Олега с Виноградовым и про «Банковский мостик» тоже. Я рассудил, что полиция всё равно докопается до этого, и тогда меня могут обвинить в сокрытии важных улик. Про часы я, каюсь, промолчал, да меня никто и не спрашивал про них. Господ полицейских интересовал именно «Банковский мостик».
– Кому вы звонили после ухода господ полицейских? – Пережёгин не удержался от того, чтобы не сделать ироничное ударение на двух последних словах.
– Да так… – определенно заюлил химик. – Одному человеку. Просто рассказал ему, что в нашем Вавилоне выдалось тревожное утро.
– Одному человеку? Вадим Эдуардович, мы же договорились, – строго одернул его Пережёгин. – У этого человека есть фамилия? – повернув голову, он впервые окинул взглядом ту часть комнаты, что находилась за его плечами, и на какой-то миг онемел и оглох. Много чудес повидал Пётр Мефодьевич в этой жизни, но такого сюрприза никак не ожидал.
Он пружинисто поднялся со стула и подошел к серванту, за двойными стеклами которого веером расположились несколько фотографий. На одной из них красовалась таинственная Дина в легком летнем платье, со второй смотрел Ключник, недобро усмехаясь, третий снимок запечатлел всех троих – Дину, Ключника и профессора где-то на загородной прогулке.
– Кто эта женщина? – строго спросил Пережёгин.
– Это Диночка, моя родственница. Племянница по материнской линии. А рядом мой младший сводный брат Гена. Геннадий Федорович. Это ему я звонил.
– До вашего брата мы еще доберемся, – фраза прозвучала угрожающе, хотя Пережёгин вовсе не собирался брать химика «на испуг». – А вот эта ваша племянница, она часто навещает вас?
– Не навещала ни разу. Диночка на дух не переносит коммунальной атмосферы, да и у брата с этой обителью связаны малоприятные воспоминания. Мы встречаемся изредка на природе. Или в Лахте, в доме тети Галины. Собственно говоря, она тетка только для меня и Гены, а для Дины – бабушка. Но всё равно все называют ее тетей Галиной. Очень энергичная была в свое время дама, но сейчас, увы, прикована к постели и требует постоянного ухода. Кстати, в тот день, когда погиб Олег, я находился в доме тетушки, разделял на дозы привезенные лекарства. Вместе с сиделкой, которая может это подтвердить.
– Где обитает ваша замечательная племянница? – продолжал допытываться Пережёгин.
Профессор замялся:
– Понимаете, Диночка – уж взрослая девочка, с умненькой головкой, и ведет свободный образ жизни. Много ездит между нашей северной столицей и Москвой. Случается, что она неделями не ночует дома. А сейчас, когда она готовится к совместной жизни с одним из наших нуворишей, ее и вовсе не найти. Поверьте, я действительно не знаю ее теперешнего адреса. Но Диночка регулярно звонит нам с Геной и дает о себе знать. Так что мы, родственники, не теряем друг друга из виду.
– Ох, не лукавьте, Вадим Эдуардович! Мне почему-то кажется, что у вас есть дополнительный канал связи с вашей племянницей. Так вот, завтра я хочу ее увидеть. И я ее увижу, с вашей помощью или без оной. И не волнуйтесь понапрасну. Я не собираюсь причинять ей неприятности. Просто задам пару вопросов. Причем, без ссылки на вас. Если, конечно, вы сами не подставитесь, сообщив ей о нашем разговоре.
Последний аргумент явно успокоил Усикова.
– Завтра? Погодите, я вспомнил! Она вроде бы собиралась в галерею Гайчманна. Там открывается первая персональная выставка начинающего гения, по крайней мере, так, с известной долей иронии, именует его Дина. Кажется, его фамилия Свищев. Восходящая звезда, художник-примитивист.
– Адрес галереи у вас есть? Запишите.
– Одну минуту… – тот достал потрепанный блокнот и принялся перелистывать его. Воспользовавшись паузой, Пережёгин стянул с себя сине-оранжевые брюки и затолкал их в футляр, едва закрыв крышку. Ну, вот, теперь можно спокойно передвигаться по городу, не привлекая излишнего внимания к своей персоне.
Господи, всё оказалось много проще, чем он предполагал.
Так сошлось, что именно в этой коммунальной квартире обитал брат Ключника. Поскольку братьями они были сводными, то химик носил другую фамилию и другое отчество. Эх, если бы вчера полковник не поторопился с выводами и назвал бы ему адрес, по которому родился Ключник, то не пришлось бы прибегать к сегодняшнему маскараду. Он, Пережёгин, явился бы прямиком к Вадиму Эдуардовичу и раскрутил бы этого чудаковатого профессора по другому сценарию.
Ну, да ладно, так или иначе, общая картина теперь ясна.
Дина и Ключник, несомненно, в деле, а старый наивный химик, с его наклонностями клептомана, использовался ими втемную для слежки за Омельевым.
Усиков сообщил своим родственникам о гибели Олега, но о том, что накануне Виноградов унес с собой картину под названием «Банковский мостик», говорить не стал, просто не придав значения этому факту.
Однако через два года, то есть, несколько дней назад, когда сыщики стали задавать ему вопросы о контактах Омельева, старик рассказал про единственную картину, избежавшую огня. Затем он позвонил Ключнику. Очевидно, тому легче дозвониться. Ключник сразу сообразил, что Виноградов унес холст с закрашенным шедевром и тотчас связался с Диной. Оба – каждый своей дорогой – помчались к жилищу Виноградовых, поскольку счет шел уже на минуты.
Проникнув благодаря искусству Ключника в квартиру, они сняли со стены «Банковский мостик». По качеству холста Дина определила, что это старая работа, не новодел. Но надо было спешить. Они не сомневались, что тетка Виноградова уже позвонила племяннику, и хозяева вот-вот примчаться домой, а там и сыщики нагрянут.
Холст они вырезали в подвале этого же подъезда. Свернутое полотно поместили в прихваченный тубус. Раму оставили в темном углу. Поднявшись на площадку, огляделись через щелочку в двери и покинули подъезд. Скорее всего, они разминулись с Виноградовыми на четверть часа или около того.
Вот так всё и происходило. Вот и ответ на все загадки.
Пережёгин покачал головой. На все ли? Есть нечто странное в том, что основные участники этой истории были издавна завязаны на одну и ту же коммунальную квартиру. И еще: почему в течение двух лет ничего не происходило, а затем события замелькали с калейдоскопической быстротой? Наконец, есть какая-то неувязка в том, что Дине и Ключнику удалось опередить и хозяев квартиры, и «господ полицейских». Тут чудится некий потаенный клубок, до которого еще только предстоит добраться.
Однако на сегодня достаточно.
– Вот, – Усиков протянул ему листок с адресом галереи.
Пережёгин спрятал его в кармане жилета.
– Ладно, профессор, будьте здоровы! Если вдруг сразу же после моего ухода вам придет в голову мысль позвонить своим родственникам, то советую вести речь только о часах. Иначе у вас лично могут возникнуть весьма большие неприятности, и отнюдь не с моей стороны. Я же, как только доберусь до своей лаборатории, обязательно сниму ваши пальчики с этих часов. А снимки буду хранить в сейфе, который не сумеет вскрыть даже такой мастер, как ваш сводный брат. – Что-то подсказывало Пережёгину, что деликатного профессора не мешало бы хорошенько припугнуть перед уходом. – Желаю удачи! – он вышел в полутемный коридор.
Глава 9. ВНУТРЕННИЙ ТУПИК
Покинув подъезд, Пережёгин свернул направо и обогнул угол этого дома, стоявшего в глубине двора.
Прямо перед ним открылся вид на целую анфиладу проходов, двориков и арок, выводивших в соседний проулок.
«Народный эксперт» двинулся через это внутреннее пространство, занимавшее добрый квартал.
Миновав первую из арок, он увидел, что вправо, под прямым углом к главному проходу, от того «отпочковывается» своего рода каменный мешок – вытянутая тупиковая площадка. С двух параллельных сторон ее ограничивали тыловые, практически глухие, без единого жилого окна, стены домов, а с дальней стороны – высокая, более трех метров, оштукатуренная кирпично-бетонная ограда.
На этой площадке выстроились в два ряда с полдюжины мусорных контейнеров, между которыми оставалось место лишь для проезда мусороуборочной машины. Очевидно, сюда выносили мусор жильцы нескольких соседних зданий. И не только бытовые отходы, но и крупногабаритный хлам, вроде отжившей свой век мебели и замененных дверей и оконных рам.
Значит, именно здесь Омельев устраивал свои костры…
Что ж, место для подобных акций самое подходящее. Тихое, глухое, почти потаённое. Никого из посторонних, несмотря на близость Невского проспекта. Разве что обрисуется вдруг фигура какого-нибудь жильца с пакетами мусора в руках. Да и то, как сказать: народ избавляется от мусора обычно по утрам и вечерам. Так что в дневное время здесь, скорее всего, ни души.
Но именно это невольно наводит на другую мысль: представители нашей богемы тяготеют, как правило, к публичным акциям, к эпатажу. По логике вещей, Омельев должен был бы озаботиться присутствием толпы сочувствующих зрителей, включая репортеров желтой прессы. А он почему-то выбрал безлюдный тупик, да еще в эпицентре помойки. Куда же подевалось его эстетическое чувство? Что-то здесь не так. Не так. Ну, да ладно.