Случайная жертва

Yair Lapid

THE SECOND WOMAN

Ha-Isha Ha-Shniia

Copyright © Yair Lapid

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

1

Когда достаточно долго находишься в одном доме с женщиной, тебе в голову начинают лезть мысли. Без этого – никак. Вот ты стоишь в выкрашенной белой краской прихожей, вежливо придерживаешь дверь, чтобы она могла пройти со своими пакетами на кухню, и через солнечные очки провожаешь ее глазами. Она не удостаивает тебя ответным взглядом, но в ее походке, в том, как движется ее спина и то, что пониже, что-то такое проскальзывает. Через десять минут ты стоишь возле серо-зеленых стальных ворот и видишь ее, мелькнувшую у окна спальни. Потом на какое-то время наступает затишье, но ты знаешь, что она там, лежит на огромной кровати, и начинаешь подсчитывать. Ее муж сидит уже пять месяцев – рекордный срок для содержания под стражей до суда. Два требования об экстрадиции: одно из Голландии, другое из Германии. Пять адвокатов уже успели за его счет накопить себе на старость. Судья Мирский встречается с ним раз в 28 дней и перед строем камер и микрофонов сухим стуком старого молотка продлевает ему арест. Она – его вторая жена, вышла за него замуж шесть лет назад. Она из тех женщин, глаза от которых можно оторвать, только поместив их в тюрьму «Римоним» и заставив разглядывать идиотские надписи на стенах, сделанные предыдущими сидельцами.

Меня нередко посещает мысль, что именно для этого меня и наняли, причем за такую сумму, что мне самому вряд ли хватило бы наглости ее назвать. Не для того, чтобы каждое утро проверять днище ее серебристого «Лендкрузера», а для того, чтобы она знала: с нее не спускают глаз. Не то чтобы она создавала проблемы. Ей отлично известны границы дозволенного. Если ей нужно куда-то съездить, она предупреждает заранее, едет медленно, чтобы мы не теряли ее из виду, и безропотно сидит в машине, пока мы осматриваем кафе. Потом один встает у нее за спиной, другой – возле входа, а я сижу за соседним столиком и делаю вид, что читаю газету, пока она пьет кофе с одной из трех постоянных подруг.

Разок-другой они обсуждали меня. Я умею распознавать такие вещи. Взгляды исподтишка, внезапно оборвавшиеся смешки… Мне удается сидеть неподвижно, хотя жутко натирает кобура, оставляя на пояснице следы от швов. Потом она подает мне знак, всегда кивком головы – тыкать пальцем ниже ее достоинства, – мы встаем и возвращаемся в Тель-Барух. Я позволяю ей вести машину. Это решение я принял в первый же день, несмотря на возражения остальных. Мадам должна чувствовать, что распоряжается своей жизнью, иначе проблем не оберешься. Проживает она в четырехэтажной вилле, на участке площадью 360 квадратных метров, и я знаю здесь каждый сантиметр.

Она тормозит. Удостоверившись, что все в порядке, я подаю ей знак: заезжай. Она плавно заводит свой «Лендкрузер» на стоянку, после чего наступает мой любимый момент. Она выходит, улыбается мне отстраненной улыбкой и нагибается забрать с заднего сиденья пакеты с покупками – всегда есть пакеты с покупками, – а я все это время на нее пялюсь.

Ей 31 год. Все 169 сантиметров ее тела совершенны, как дизайн японского сада. Грудь, правда, чуть великовата, но вполне удовлетворяет запросам примерно трех миллиардов особей из тех, что населяют земной шар. Попа – идеальна, а я большой ценитель поп: круглая, упругая, не слишком маленькая. Чуть ниже – изумительные стройные ноги. Она заканчивает собирать пакеты и все с той же отстраненной улыбкой поворачивается ко мне. Волосы у нее длинные, до плеч, каштанового цвета, глаза темные, чуть раскосые. Я распахиваю ей дверь, ведущую из гаража в дом, она проплывает совсем близко от меня, и пахнет от нее жженым сахаром. «Спасибо, Джош», – тихо произносит она, всегда называя меня по имени, чтобы подчеркнуть, как уважительно она относится к рабочему классу.

Потом она поднимается в спальню, а я выхожу на улицу. Тут-то в голову и приходят разные ненужные мысли, из-за которых от пояса к груди поднимается волна жара. История их романа скакала по страницам газет, как кенгуру, выпивший таблетку виагры. Первая жена, которую он знал с детства, встреча в ночном клубе, вспышки камер папарацци во время их вечерних свиданий, замешательство на ее лице, его сжатые челюсти. Потом быстрый развод и новые фотографии, теперь уже постановочные: они вдвоем в джакузи одного из эйлатских отелей, в идиотской атмосфере гламура, якобы окружающей всех счастливых молодоженов.

Потом она исчезла с первых полос, уступив место ему: казино, бандитские разборки, соучастники, согласившиеся на сделку со следствием и дающие показания против него, голландский прокурор, с действующим на нервы акцентом заявляющий, что подсудимый – один из крупнейших в Европе торговцев кокаином. Теперь она в этом огромном доме одна. Два его сына от первого брака навещают ее каждую пятницу. Сразу видно, что делают они это из-под палки. Сидят как истуканы в гостиной со своими толстенными золотыми цепями на шеях и раздают мне указания. «Принеси нам виски, – говорит один из них, – тот, синий». Я приношу им из подвала «Джонни Уокер блю лейбл» по 400 долларов за бутылку. По тому, как они пьют, мне очевидно, что, будь бутылка наполнена медицинским спиртом, они вылакали бы и его и не почувствовали бы никакой разницы. «Ну, как твои дела? – снова и снова спрашивают они у нее. – Может, тебе что-нибудь нужно?» Как будто есть что-то, что они способны ей предложить. Потом они прощаются, а она встает, берет бокал белого вина и уходит к себе наверх. Я смотрю, как она поднимается по лестнице. Ее щиколотку обхватывает тонкий серебряный браслет. По-моему, они вышли из моды еще в середине восьмидесятых, но у таких женщин, как она, – своя мода.

Дверь бесшумно закрывается, но мое воображение проскальзывает за ней. Вежливая улыбка – обман, на который не купится и младенец. У каждой женщины есть желания, тем более у такой женщины. Может быть, в первые недели она и пыталась с ними бороться, но они все еще есть. После того как его арестовали, она прошла все пять стадий горя: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. В первый раз это произошло почти неосознанно, в полусне. Тело переворачивается на спину, рука тянется туда сама, но глаз она не открывает, и ей даже кажется, что мягкие глубокие стоны, которые она слышит, не имеют к ней никакого отношения. Потом состоялся разговор с подругой. Женщины обсуждают эти темы. Из той троицы, которую я знаю, я поставил бы на Рели – коротышку ростом едва метр шестьдесят, с маленькой бриллиантовой сережкой, поблескивающей на животе под коротким топиком. «Я не могу одна», – сконфуженно говорит она, надеясь, что ей не придется пускаться в объяснения. Но Рели в объяснениях не нуждается. В этом смысле ее шарики крутятся со скоростью «Ламборгини». «Так дрочи, дурочка, – отвечает она. – Что, думаешь, ты первая?»

В Рели я вроде бы успел разобраться. Однажды она без тени смущения рассматривала меня целых три минуты, пока не решила, что я не стою ее усилий. В следующий раз я видел, как она убирает в пакет большой белый фаллоимитатор. Может, во мне говорит романтик, но что-то мне не верится, что она им пользуется.

Я выхожу на лужайку перед домом и совершаю рутинный обход. Приподнимаю крышки мусорных баков, поддеваю ногой шланги, открываю коробку с предохранителями телефонной компании «Безека», чтобы удостовериться, что подслушивающее устройство, которое впаяли туда умники из окружного управления полиции Ха-Шарона, исправно. Из окон на меня льется мягкий свет, который, проходя сквозь ее сиреневые шторы, становится фиолетовым. Я продолжаю мучить себя, пытаясь представить себе, как именно она это делает. Лежа на животе, с волосами, разметавшимися по подушке? Или в более изящной позе, на спине, одна рука между ног, а вторая, засунутая под футболку, оставляет на белой груди красные следы ногтей? Интересно, у нее мелькала мысль, что я могу войти и застать ее за этим занятием? Уверен, что да. Будь она даже кем-то вроде Жанны д’Арк или матери Терезы, от этого никуда не денешься. Здесь повсюду ощущалось мое постоянное присутствие, слышался звук моих шагов, чувствовался запах кофе и моего одеколона, а спускаясь вниз, она неизменно обнаруживала меня за чтением газеты.

– Доброе утро, Софи.

– Доброе утро, Джош.

Иногда и обращение по имени звучит до крайности официально, но это не мешает ей знать, что я здесь, рядом. Это один из древнейших инстинктов. Она лежит на спине, решаю я, обязательно на спине, и, сама того не сознавая, ждет, когда я приду на ее запах.

Остается, конечно, то незначительное обстоятельство, что, если я ошибаюсь, мое тело расчленят на дюжину неравных частей и разбросают по разным уголкам страны, но с каждым днем этот риск кажется мне все более оправданным. Однажды ночью она спускается вниз и застает меня за просмотром фильма «Троя» по DVD. Не говоря ни слова, она садится и двадцать минут вместе со мной любуется Брэдом Питтом, а потом возвращается к себе. Я выключаю проигрыватель и продолжаю сидеть, уставившись в голубой экран. Простите мне этот приступ лирики, но во все века мужчины шли на войну за то, что находится у женщины между ног, и умирали с широкой улыбкой на устах – это заложено у нас в ДНК. Я стою под ее окном, стараясь хоть что-то расслышать. Это исключено. Окна двойные, бронированные, в тяжелых стальных рамах.

В определенный момент у меня наступает просветление, и на три недели я исчезаю. Руковожу процессами дистанционно, принимаю скучные отчеты от нанятых мной телохранителей. По ночам лежу в постели – левая рука на моем рычаге переключения передач – и предаюсь мечтам о ней. Однажды я замечаю в оконном стекле свое отражение. Почему мужчины выглядят за этим занятием так нелепо? А женщины так прекрасно? Заканчивается все тем, что мне позвонил его адвокат. «Мы платим тебе не за это», – сказал он голосом человека, забывшего принять таблетку от изжоги. Я возвращаюсь, услужливый, как побитый пес. Она как раз идет с прогулки, а я держу ей дверь. «Спасибо, Джош», – говорит она, проходя мимо. Спустя пять месяцев наблюдения я не выдержу. И сделаю первый шаг.

2

Шестью месяцами ранее я сидел в своем офисе, замаскированном под неприбранную двухкомнатную квартиру по адресу Тель-Авив, Мапу, 17, и занимался одним из важных следственных мероприятий, благодаря которым мне удалось стать местной версией Шерлока Холмса, – ел бейгл с хумусом. Было два часа дня, и снаружи вместо погоды было 38 градусов жары, а влажность такая, что даже местные коты мечтали утопиться в тазике с холодной водой. В жизни каждого мужчины наступает момент, когда он понимает, что пришло время для решительных изменений: надо взять себя в руки, найти себе русскую подружку, которая не понимает ни слова на иврите, сменить работу и вымыть как минимум треть из той горы посуды, которая скопилась в раковине. Для меня этот момент пока не наступил. Но тут, естественно, зазвонил телефон. Все самые важные истории в моей жизни начинались именно так: телефон звонит, я снимаю трубку и слышу на другом конце провода испуганный, дрожащий голос попавшего в беду человека. Моя реакция молниеносна. Я уже на улице, вооруженный ста двумя килограммами стальных мышц и острым, как бритва, умом, и спасаю несчастного из лап плохих парней.

Вот только телефон стоял на письменном столе, и до него было метра полтора. Поэтому я решил не отвечать.

Здесь я должен вернуться чуть назад, к «ста двум килограммам стальных мышц». Дело в том, что это не совсем точное описание. Честно говоря, это вообще не описание, это – фантазия. Я в последнее время немного располнел. Если быть до конца откровенным, разжирел как никогда в жизни. Давным-давно я поклялся себе, что в тот день, когда мой вес перешагнет трехзначную отметку, я отправлюсь в спортзал и не сойду с беговой дорожки, пока ноги не отвалятся. Только вот незадача: если весишь сто два килограмма, ноги у тебя начинают отваливаться очень быстро, поэтому я вернулся домой, плюхнулся в кресло «америкэн комфорт», в щелях которого скопилось такое количество засохшей ореховой скорлупы и шелухи от семечек, что можно садиться писать диссертацию на тему изучения окаменелостей, и попробовал утопить свое горе в хумусе. Если память мне не изменяет, я предавался этому занятию пару часов – в ожидании вечера, когда можно будет уже всерьез заняться ничегонеделаньем.

Но телефон продолжал трезвонить, и мне пришлось приподнять задницу и протянуть к нему руку, так что трубку я снял в совершенно гнусном настроении.

– «Ширман и Егошуа» слушает.

Никаких «Ширмана и Егошуа» в природе не существует. Вернее, это один человек. То есть я. Все десять с лишним лет, прошедшие с тех пор, как меня выкинули из полиции, я работаю один. Но однажды мне довелось целых три недели следить за специалистом по маркетингу, который забыл рассказать жене о своем пристрастии к гей-клубам. Попутно я наслушался достаточно, чтобы понять: не стоит начинать телефонную беседу со слов: «Здравствуйте, говорит Джош Ширман, я вешу сто два килограмма, похудеть не способен, и у меня нет напарника». Поэтому я поехал в типографию на улице Шокен, и там мне напечатали красивые бланки для писем с шапкой «Ширман и Егошуа. Охрана и частные расследования». Иногда, глядя на эту надпись, я сам начинаю в нее верить.

– Говорит адвокат Бени Гендель.

– Кто?

– Адвокат Гендель. Мы уже встречались, когда вы работали в полиции. Я защищал Хаима Остфельда.

– Вы тот лысый?

Иногда я сам восхищаюсь своим остроумием. Хаим Остфельд был бухгалтером, вором из «белых воротничков», который крал у выживших в холокосте деньги, поступавшие им в качестве компенсации из Германии. Я не большой поклонник «белых воротничков», поэтому добавил в его однообразную гамму немного красного, расквасив Остфельду нос. Адвокат Гендель так орал в суде про «полицейское насилие», что я всерьез опасался за его голосовые связки. Он даже подал на меня жалобу, но шансов у него было мало. В этой стране осталось не так много табу, но кража денег у переживших холокост все еще относится к их числу. Меня оправдали еще до начала заседания. Гендель воспринял поражение с достоинством и любезно пожал мне руку. В ответ я заметил, что три волосины, зачесанные в разные стороны, совсем не помогают его лысине стать похожей на шевелюру.

По всей видимости, годы, прошедшие с тех пор, улучшили его чувство юмора, потому что он рассмеялся и сказал:

– Да, тот самый. Мне, наверное, следует вас поблагодарить. После тех ваших слов я пошел домой и обрил голову.

– Рад это слышать.

– Говорят, смотреть на меня стало значительно приятней.

Еще немного, и мы бы могли сыграть свадьбу.

– Чем я могу вам помочь?

– Какую часть вашей деловой активности занимает охранная деятельность?

Я оглянулся. Вся моя деловая активность стояла на столе и ждала, когда я ее доем.

– Примерно тридцать пять процентов. – Я назвал цифру от балды, просто потому, что, на мой взгляд, она звучала достаточно солидно. Открывая агентство, я вообще не планировал заниматься охраной. Моей профессий были и остаются расследования, но тогда как раз началась интифада, и рынок сильно сократился. То ли мужья перестали изменять женам, то ли жены решили тратить деньги более разумно. В моей работе случаются периоды затишья, но этот длился как-то слишком долго, поэтому я решил расширить сферу деятельности и, поддавшись минутному порыву, записался на курсы телохранителей в Хоф-Пальмахим. Десять дней мы только тем и занимались, что на ходу выпрыгивали из машин, отрабатывали приемы типа «выбей у противника нож и нанеси ему удар в горло» и учились быстро эвакуировать клиента из замкнутого пространства. Как ни удивительно, я даже получал от происходящего удовольствие. Охрана – дело несложное. Всего-то и нужно, что уметь стрелять, драться и быть обходительным. Двумя навыками из трех я владел и так.

– Вы не могли бы отложить другие дела и посвятить себя одной работе? – спросил он.

– Даже не обсуждается. Я сам расставляю приоритеты.

– Предположим, – после короткой паузы сказал он, – что наша работа станет для вас приоритетом.

– Надолго?

– Пока неизвестно.

– А о ком речь?

– Я пока не могу этого сказать.

– Хорошего дня, спасибо, что позвонили.

Ни он, ни я не повесил трубку. Прошла целая минута.

– Кляйнман, – выдавил он наконец.

– Какой Кляйнман?

– Довик.

– Тот самый Кляйнман?

– Да.

– Ненавижу повторяться, – признался я.

– Вы о чем?

– Хорошего дня, спасибо, что позвонили.

И тут он назвал сумму.

– Повторите, – попросил я после того, как снова обрел дар речи.

– Это несложная работа, – сказал он. – Вот увидите.

– Когда я смогу осмотреть место?

– Завтра утром.

– В котором часу?

– Можете в семь заехать за мной в офис?

Я только что хвостом не вилял. На следующий день я забрал его из офисного комплекса, известного как Азриэли-центр, и мы поехали в Тель-Барух. Минувшие годы пошли ему на пользу. Он похудел, с пальца исчезло обручальное кольцо, а костюм от Армани сидел на нем как влитой. Кроме того, лысина ему действительно шла. Для разговоров было слишком рано, поэтому мы ограничились взаимным хмыканьем и обсуждением маршрута.

– Вы давно ведете его дело? – спросил я спустя несколько минут.

– Четыре года.

– Только вы?

– Есть еще одна контора. Но они в основном занимаются уголовными правонарушениями. А я – экономическими.

Через десять минут мы приехали в Тель-Барух. Возле дома стояли два охранника. Видно было, что не профи, хотя один был на голову выше меня и весил как минимум центнер, а второй и вовсе казался великаном. Я остановился напротив ворот, на противоположной стороне тротуара. Гендель полез из машины, но я знаком велел ему не торопиться. Через пару минут Али-Баба и разбойник соблаговолили к нам подойти. Великан наклонился к окну:

– Я могу вам помочь?

Его русский акцент выпирал, как Уральские горы, но в голосе не слышалось враждебности.

– Думаю, нет, – ответил я, – но давайте попробуем.

Я вышел из машины, и водительская дверь жалобно взвизгнула. В последнее время я езжу на «Вольво» 1989 года выпуска. Эта машина прекрасно подходит для погони – при условии, что ты преследуешь цементовоз.

– Я бы мог провести у вас за спиной роту десантников, – сказал я великану. Недоумение, с которым тот уставился на меня, навело меня на мысль, что вряд ли его можно было принять за преемника Альберта Эйнштейна.

– Если к дому подъезжает машина, – объяснил я, – только один из вас подходит, чтобы выяснить, кто это. Второй остается сзади, для прикрытия и для того, чтобы никто не проник в дом у вас за спиной.

Парочка синхронно обернулась и с беспокойством оглядела ворота, оставшиеся без присмотра. Генделя, наконец пробравшегося через кучи фантиков от конфет, которыми было завалено заднее сиденье, происходящее явно забавляло. Охранников же это забавляло значительно меньше.

– Ты кто? – спросил тот, что поменьше. Он тоже говорил с русским акцентом, но не таким выраженным.

– Джош Ширман, новый начальник охраны.

– Никто нам ничего не сказал.

– А вам и не должны ничего говорить. Вы здесь простые исполнители.

– Если твоего имени нет в списках, ты сюда не войдешь.

– Хочешь, поспорим?

Генделю это надоело. Он, к моему удивлению, что-то быстро произнес по-русски, и тот парень, что был пониже ростом, вытащил из нагрудного кармана какой-то листок и сверился с ним, после чего с явной неохотой уступил мне дорогу. Гендель пробормотал: «Вы считаете своим долгом злить каждого, кто попадается вам на пути?» Я не успел сказать, чтобы он не мешал мне заниматься любимым делом, потому что у ворот появилась она, и мои речевые навыки ушли в бессрочный отпуск. Она посмотрела на нас, нажала на кнопку справа, и ворота с мягким электрическим жужжанием открылись.

– Она слишком близко, – сказал я Генделю.

– Кто?

– Кнопка.

Я подошел к женщине, улыбнулся ей и закрыл перед ней ворота, сам оставшись снаружи. Потом просунул руку через решетку ограды и нажал на кнопку. Ворота послушно распахнулись. Великан чертыхнулся сквозь зубы. Пусть идет в жопу. Они должны были подумать об этом в первый же день. Она оглядела меня с любопытством, протянула руку и представилась: «Софи Кляйнман».

Мне хватило секунды, чтобы заметить всё. Запах карамели, легкое колыхание груди под свободной футболкой и даже этот отстраненный взгляд, который предостерегал меня неизвестно от чего. Десять минут спустя мы уже прощались. Я так и не уловил, в какой момент она подала Генделю знак, что я ее устраиваю, но очевидно, что она это сделала. Мы поехали в кафе «Идельсон» на углу Иеремияху и Бен-Йехуды и сели в застекленной нише – позорном углу для курящих. Он заказал салат и омлет, а я закурил особенно вонючую сигару «Виллигер». Официант скривился, я в ответ состроил ему рожу, и он удалился – видимо, пошел рыдать на плече у повара. Гендель выложил на стол бумаги, и мы приступили к делу.

– Мне понадобится нанять шесть человек, – сообщил я ему. – Не топтунов за двадцать четыре шекеля в час, а ребят с опытом работы в личной охране.

– Без проблем, – сказал он.

– Кому я выставляю счета?

– Мне.

– Оплата четырнадцатого числа каждого месяца. Без задержек.

– О’кей.

– У вас есть список?

– Какой список?

– Кого я должен остерегаться.

– Вы что, газет не читаете?

– А кроме тех, о ком пишут в газетах?

– Почему вы спрашиваете?

Потому что это было написано у него на лице. И на лысине тоже.

Гендель вздохнул и отложил в сторону вилку:

– Кляйнман хочет знать, не ходит ли к ней кто-нибудь.

– А что, если да?

– Ничего. Вы сообщаете мне его имя, даете фотографию с камер наблюдения и обо всем забываете.

– А потом мне покажут по телевизору его труп?

– Не знаю.

– Вы все прекрасно знаете.

– Он сидит под арестом. Дома осталась красавица жена, и он психует. Вы бы в его положении не волновались?

Мы немного помолчали, пытаясь переварить мысль о том, что можем стать соучастниками убийства.

– Еще один вопрос, – наконец сказал я.

– Давайте.

– Почему я?

Он ждал этого.

– У вас отличные рекомендации.

Я уставился на него и не отводил взгляда до тех пор, пока он не понял, что я не отстану и ему придется сообщить мне, кто именно меня рекомендовал. За два года до того мне удалось раскрыть серию убийств одиннадцатилетних девочек, после чего я на несколько месяцев стал почти знаменитым и в результате приобрел кучу старых друзей, о существовании которых уже успел забыть. Расследовать то дело было сплошным удовольствием, и в некоторые ночи я просыпался от собственного крика всего по два раза.

– Они подозревают всех, – сказал Гендель. – После того как его посадили за решетку, организация ослабела. Они боятся, что тот, кого они наймут охранять Софи, сдаст ее другой стороне. А про вас говорят, что вас нельзя купить.

Я заявил, что это подлый поклеп, но он не стал меня слушать. Короче, я взялся за эту работу.

Только по дороге домой я вспомнил, что передо мной на столе стояла целая тарелка мини-круассанов с джемом, но я к ним так и не притронулся.

3

С того дня прошло шесть месяцев. Я лежу на спине и слушаю, как дождь стучит в окно. У меня в голове играет Me and Mrs Jones Билли Пола, но из соображений гуманности я не подпеваю. Ее голова лежит на моей груди, пальцем она выводит круги на моем бедре. В этой позе я могу без помех рассмотреть детали. Сказать, что ее тело ни в чем не обмануло ожиданий, внушенных свободной футболкой, – значит ничего не сказать. Маленькие темно-коричневые соски, поразительно белые груди и идеальная попа, формой напоминающая перевернутое сердечко. Я почти уверен, что у нее есть и другие части тела, но сосредоточиться на них я не в состоянии.

– Ты похудел, – сказала она.

– Ты только сейчас заметила?

– Сколько ты сбросил?

– Девять килограммов.

– И сколько ты теперь весишь?

Это был глубоко интимный вопрос, но я не стал пользоваться правом на неразглашение личной информации.

– Девяносто три.

– Что случилось?

– Был занят. Когда много работы, я всегда худею.

Разумеется, я соврал. На следующий день после нашего знакомства я пошел в спортзал и колотил там боксерскую грушу, пока та не начала молить о пощаде. Потом я набил холодильник сладким перцем. Я люблю сладкий перец. Он похож на меня: кроме внешней оболочки, в нем нет почти ничего, за исключением тех редких случаев, когда внутри обнаруживается еще один перчик поменьше. Тогда я чувствую себя детоубийцей.