Открытая позиция. Роман с картинками

Из-под ресторанного козырька Рамблас приобретает более привлекательный вид. А вместе с ним преображаются и остальные завоевания этого дня: растушевываются на голубом фоне неба строительные краны вокруг башен Саграда Фамилия, расцветают и утончаются грубые мозаики парка Гуэль. Удобные плетеные кресла и белоснежные скатерти наводят на мысль, что Барселона – место неповторимое и что по возвращении домой путешествие по миру параболической архитектуры следует рекомендовать всем своим знакомым!

По набережной участники туристического блицкрига ходят сытые и довольные, с осознанием того, что Барселона полностью оправдала их ожидания. Завтра они рванут кто в Мадрид, кто на Ибицу, увозя из испанской культурной столицы мелкие сувениры и расцветшие под конец дня впечатления, и ни один из них не вернется назад. Никогда.

В это трудно поверить, но это действительно так. Не верите – спросите у Пако. Он работает на крыше Каса Мила больше пятнадцати лет. Пако Камарилья подтвердит, что в Барселону не возвращаются. В ней даже не задерживаются. Сквозь нее пролетают с чудовищным ускорением, поражаясь тому, как мало физического места занимает город, отвоевавший такой приличный кусок в воображении всех живущих и путешествующих.

Полоумный архитектор гениально искривил пространство. Только совсем ненаблюдательный путник не заметит, что убывает из города вовсе не тем маршрутом, каким сюда явился. Даже в том случае, когда на входе и выходе его встречают стюардессы все той же авиакомпании. Но собирался ли старик выпрямить то, что загнул так удачно? Времени у него оставалось совсем немного. А тут еще это трамвайное недоразумение… В общем, получилась из города история с открытым финалом. И бог его знает, в чей власти этот финал закрыть.

Пако может поклясться, что за время его работы на крыше никто из туристов не появлялся дважды. И это не пустой звук. Для большинства окружающих все незнакомцы на одно лицо. Но в случае с Пако иначе. У него с детства была фотографическая память. Его невозможно было ввести в заблуждение ни монотонной круглотой азиатских лиц, ни однотипной худобой лиц европейских. Для него все лица разные. И если Пако до сих пор не сошел с ума от такого обилия образов в картотеке своей памяти, то только потому, что запоминание лиц не требовало от него ни малейших усилий.

Уникальный механизм в голове Пако впервые заработал в Сантандере, его родном городе. Мальчику было пять лет, когда отец взял сына на завод. Все трудоспособные мужчины Сантандера работают на заводе или в порту. Туда же попадают и их дети, когда становятся взрослыми. Поэтому нет ничего удивительного в том, что отец приводит на завод пятилетнего сына, чтобы тот посмотрел на дымящие красные трубы, послушал грохот в цеху, прокатился на автопогрузчике и вдохнул воздух, пропитанный серой и машинным маслом. Пусть встретится со своим будущим.

Все рабочие на заводе одеты абсолютно одинаково: темно-синие спецовки с черными пуговицами и громоздкие ботинки на прорезиненной подошве. Пако это понравилось. Он смотрел на лица и руки и замечал, что руки иногда повторяются – больше всего было широких ладоней с короткими пальцами и вдавленными ногтями – а лиц одинаковых нет. Даже близнецов, работавших в доменном цеху, Пако распознал, хоть они и появились не разом, а поодиночке. Когда к отцу, державшему сына за руку, подошел первый, по имени Николас, Пако его мысленно сфотографировал. На выходе из цеха им повстречался второй, рассматривавший на ходу какой-то чертеж. Отец, не здороваясь, прошел было мимо, но Пако затормозил, дернул отца за руку. Картотека зафиксировала новое изображение – ну разве можно спутать лицо с горящими глазами и лицо без единого намека на страсть! Второй близнец оторвал взгляд от чертежа, увидел отца с сыном и приветливо улыбнулся. Тут и отец понял, что перед ним второй из братьев, и крикнул сквозь заводской грохот: «Привет, Игнасио!». Наблюдательность сына не произвела на него впечатления. Он попросту ничего не заметил. Между тем именно близнецы запустили тот загадочный запоминательный механизм, который потом доставил Пако множество хлопот.

На феноменальную память сына обратила внимание мать. Не сразу, где-то через год. Пако пошел в школу, и каждое утро она отвозила его к началу занятий на трамвае. Они жили рядом с конечной, откуда вагоны шли почти пустыми. Мать и мальчик занимали два места в конце вагона и ехали, разглядывая улицу. Время от времени Пако делал негромкое заявление: «Я этого дяденьку знаю». Или: «Его зовут Хорхе». «Откуда ты его знаешь?» – спрашивала мать. «Он работает на заводе вместе с папой». Или: «Эта тетенька продает на рынке аспарагус». Мать напрягала память и вспоминала, что, да, действительно, в прошлое воскресенье она покупала на рынке зелень у той самой женщины, которая только что шла по тротуару.

Постепенно выяснилось, что Пако знает в лицо всех жителей их района и узнает громадное количество рабочих с отцовского комбината, где провел всего три часа. Его память хранила случайную выборку из горожан, с которыми он хотя бы раз сталкивался во время выездов семьи на пикник или во время визитов к родителям отца, которые жили на другой окраине Сантандера. Следом обнаружилась и еще одна интересная деталь: мальчик фиксировал только первую встречу с незнакомцем. Каждый следующий раз, каким бы он ни был по счету, вторым или десятым, ничего не прибавлял к загадочной картотеке, копившейся у него в голове. Тетка с аспарагусом давно перешла работать в супермаркет в соседнем районе. Туда ездили раз в месяц как по расписанию, чтобы закупить бытовую химию и что-нибудь из одежды. Когда знакомая тетка встретила их за кассой, мать тихо спросила у Пако: «Помнишь эту тетеньку?». «Да, – уверенно ответил Пако. – Она продает на рынке аспарагус». При всем этом мальчик не был умственно отсталым, хорошо успевал в школе, а в старших классах стал отличником по истории и географии. На физкультуре он быстрее всех пробегал стометровку. Не наблюдалось никаких признаков того, что работающая по собственным законам память Пако мешает ему быть таким же, как остальные дети. Но мать все равно волновалась. И, как позднее выяснилось, не напрасно.

В восьмом классе у Пако начались сильные головные боли. Врач из госпиталя Святой Девы Марии побарабанил пальцами по столу и сказал, что не находит причин для беспокойства. Болеутоляющий препарат все же прописал.

Страдания не утихали. От таблеток оказалось мало проку. По вечерам Пако корчился, лежа на кровати, а мать хлопотала вокруг него с холодным компрессом. Отец, придвинув кресло вплотную к телевизору, смотрел футбол, убавив громкость до минимума. В один из вечеров, когда голова Пако буквально раскалывалась на части, мать присела на край дивана и, потрогав лоб мальчика прохладной широкой ладонью, вздохнула.

– Я больше так не могу, – простонал Пако. – Кругом одни и те же лица.

– Ну, как же! – раздался из кресла возглас отца. – Вот оно, новое лицо – правый полузащитник! Лучше бы его вообще не было! Зачем потратили кучу денег? Это же какой-то калека, а не игрок!

– Может, тебе телевизор посмотреть? – с робкой надеждой спросила мать.

Пако зажмурил глаза и покачал головой.

Постепенно дело обрисовалось следующим образом. В голове у парня бунтовал загадочный механизм, который не докучал своему владельцу, пока тот регулярно поставлял ему необходимое топливо в виде новых лиц. Но стоило механизму оказаться без пищи, начинались бунт и страдания. К четырнадцати годам в двухсоттысячном Сантандере не осталось ни одного человека, который хоть раз не оказался бы в поле зрения мальчика. В этом смысле Сантандер для Пако умер. Некоторое время ему еще удавалось перекантоваться, приезжая на вокзал к прибытию поезда из Мадрида. Но когда Пако окончил школу, у загадочной картотеки вдруг проснулся зверский аппетит. Сжирая лица вышедших из вагонов мадридского экспресса людей, закусив гостями города, прибывшими путем автобусного сообщения, портретная прорва не утихала и требовала добавки. В виски страдальца впивались невидимые иглы, на темя надавливал свинцовый груз. Пако решил уехать в другой город. Он собрался в Мадрид, где без труда можно было устроиться на работу официантом.

Тут запротестовал отец. Он требовал, чтобы сын получил рабочую специальность. «На заводе не хватает рабочих рук! – кричал старший Камарилья и ударял кулаком по ручке кресла. – Не хочу, чтобы парень стал подай-принеси. Это не профессия для мужчины!» Ничего не имея против рабочей специальности, Пако не допускал мысли, что придет на завод, где его окружат знакомые лица – сотни, тысячи знакомых лиц, среди которых не окажется ни одного нового. Картотека раздавит его бедную черепушку, как пятитонный пресс – грецкий орех. И спустя месяц он уехал из Сантандера. По пути скушал портреты попутчиков, которые рассказывали ему о Барселоне, и решил не делать остановку в Мадриде. В Барселоне, куда ежегодно приезжают миллионы туристов со всего света, не будет недостатка в новых лицах.

Вот как он попал в этот город, а в нем – на крышу Каса Мила. Впрочем, на верхотуре он оказался не сразу. Поначалу все-таки попробовал себя в роли официанта. Был разгар туристического сезона, и Пако блаженствовал. Каждый день он под завязку набивал свое уютно примостившееся под черепной коробкой Нечто, а попутно делал интересные наблюдения. Самые щедрые чаевые оставляют русские. Это раз. Второе – более всего Нечто интересуют азиатские лица. Пако даже попытался выяснить, кто именно из азиатов приходится Нечто особенно по вкусу. Но в октябре у ресторана сменился хозяин, и новые порядки пошли заведению не на пользу. Прохожие на Каррер де Касп стали останавливаться все реже, ресторан пустовал. Новый владелец не сумел договориться с кем надо, и туристические автобусы миновали ресторан без остановки. И гиды больше не упоминали его как одну из гастрономических особенностей испанской столицы. Пако надоело весь день смотреть поверх пустых столов, и он устроился кассиром в музей на Монжуике, а оттуда вскоре перебрался на крышу. И не просто сменил место работы, а угодил «в десятку».

От трехсот до полутора тысяч посетителей ежедневно, весь земной шар от Калифорнии до Сахалина: черные, рыжие, веснушчатые, бледнолицые, с распахнутыми глазами и глазами-щелочками, с угластыми скулами и с маленькими подбородками, с растительностью, выбивающейся из носа, с голубыми венами, просвечивающими сквозь кожу на висках, толстощекие, почти безгубые, осунувшиеся, с лакированными лбами – вот что такое крыша Каса Мила!

Наконец-то Пако разобрался с азиатами. Аппетитнее всего оказались японцы. Для них в картотеке как будто существовала особая полочка: что-то вроде раздела «деликатесы» в ресторанном меню. Как правило, японцы появлялись на крыше группами и начинали свой визит с того, что заглядывали стоящему у стеклянных дверей Пако прямо в глаза. Словно понимали, что у дверей дежурит Некто, кто должен их зарегистрировать. Некоторые «деликатесы» кланялись, и Пако кланялся им в ответ. Вторыми по сочности шли жители Корейского полуострова. Ими картотека лакомилась в отсутствие японцев, хотя сам Пако их недолюбливал. Юркие и суетливые, они шныряли по крыше и шумно перекрикивались друг с другом. С одним южнокорейцем случилось как-то жуткое недоразумение. Он так бойко порхал по крыше и так плотно держался в центре толпы на выходе и на входе, что Пако трижды видел его спину, но так и не сумел его сфотографировать… Хотел было броситься за корейской группой вдогонку, но удержался. Ведь у Пако есть еще и должностные обязанности! Он, например, должен следить, чтобы посетители не повредили цветные мозаики, не забирались с ногами на парапет, не курили, не мусорили…

Любопытно, что определилась и наименее «вкусная» категория лиц. В ней оказались те, кого принято считать «классическими эталонами красоты». Те самые журнальные, подиумные, экранные красавицы и красавцы. Театральные актеры, звезды кино и телевидения, оперные солисты, поп-знаменитости, фотомодели – кто только не побывал на крыше за пятнадцать лет! Весь мир восхищался ими и с увлечением следил за их появлением на экранах телевизоров. Единственным местом, где захватывающей дух красоте не предоставлялось никаких привилегий, была загадочная и своенравная картотека в голове Пако. Восхищаясь ее вместимостью и полагая, что она все-таки не бесконечна, Пако знал, кого в случае необходимости он вышвырнет вон. Этих самых так называемых красавиц и красавцев. Они для него балласт, да и только.

Русский, который битый час ошивался на крыше, относился к средней вкусовой категории. У него было правильное лицо, выразительные губы – такие часто встречаются у этих, наименее аппетитных, но под глазами виднелись очаровательные синеватые полукружия и переносицу украшал отменный деликатес в виде похожей на корону тройной морщины, так что картотека слопала его не без удовольствия! Учитывая, что за целый день на крыше не появилось ни одного азиата – немцы, шведы и горстка арабов, русский был проглочен на ура.

Как Пако выяснил его национальность? Ну, это проще простого. Во-первых, тот много разговаривал по мобильному. Все русские, как известно, жуткие трепачи. Если бы он появился в компании своих соотечественников, то шуму было бы как на базаре в воскресный день. Они не умолкали бы ни на секунду и обязательно показывали на все пальцем. «Вон Саграда Фамилия!.. Вон, вон!.. Вон фуникулер!.. Смотри, как ползут кабинки!.. А это что – вон там?.. Да не там, а вон там!..».

Кроме того, Пако немного различал иностранные языки, и этот, с короной между бровей, явно говорил по-русски. Правда, с вкраплением английских слов, но этим нынче страдают все языки без исключения.

В-третьих и в самых главных, визит болтуна с короной закончился плохо. А уходить со скандалом – характерная черта русских туристов. Это Пако выяснил, работая официантом. Не просто разбить бокал, а разбить и устроить разборки с администратором. Не просто познакомиться с компанией за соседним столиком, а угостить их за свой счет шампанским, потом водкой, а в конце встать и дать одному из них по роже. Задрать юбку официантке. Написать маркером на ладони «Fuck» и с улыбкой показывать всем входящим. Выпустить в зал «попастись» детей, свору милых чад, перед которой оробели бы орды Ганнибала.

На крыше русские тоже умудрялись доставить всем немало хлопот. На прошлой неделе трое бугаев заставили пожилого немца фотографировать их дружеское братание. Сначала они встали у парапета, заслонив собой чуть ли не весь голубой небосклон. Каждый хотел покрасоваться в середине кадра. По этим соображениям дублей было не меньше десяти, по три-четыре на брата. Потом самого жирного подняли на руки и долго раскачивали. Немцу пришлось запечатлеть сей радостный миг пять или шесть раз. Увидев мозаичный сталагмит, который им что-то напомнил, бугаи принялись замирать около него в разных позах – не слишком, надо сказать, приличных. Глядя на них, старушка-немка густо краснела. Затем бугаи сфотографировались с едва доходившими им до подмышек китайцами, хватая их за руки и громко хохоча. Бедный немец не знал, как от них отделаться, а его сухощавая супруга под конец фотосессии сползла по стенке вниз – жара в тот день была неимоверная. В таких ситуациях выручает то, что русские нигде долго не задерживаются. Им все быстро надоедает. Налетят, пошумят, перевернут вазу с цветами или, если дело происходит на крыше, разольют сок-пиво-минералку и отвалят.

А этот почему-то никуда не спешил. Он медленно прогуливался по крыше, минут десять простоял под аркой с видом на северо-западную часть города, дважды ослабил ремешки на сандалиях. Из арки, где он задержался, Саграда Фамилия напоминает игрушечный замок с красочной открытки, в отличие от вида с улицы, где она кажется похожей на нагло задранные в небо ноги в рыжих штанах. Но русского не интересовали ни вид, ни замок – он задумчиво бродил вдоль южного парапета и время от времени поглядывал на морской горизонт. Когда у него зазвонил мобильник, он посмотрел на экран и нахмурился. Ответил только после десятого сигнала. Болтал, однако, долго – до Пако долетали обрывки фраз, из которых становилось ясно, что это за птица. Русский хвастался, что отдыхает в Барселоне – название города прозвучало раз двадцать – а потом принялся спорить со своим собеседником. Из трубки ему пытались сообщить что-то важное, а он обрывал рассказчика на полуслове. Совсем не давал собеседнику высказаться и почему-то получал от этого большое наслаждение. Разговор он закончил смеясь. Убрал телефон в карман и опять нахмурился. У него вдруг стал такой огорченный вид, что можно было подумать, он того и гляди разбежится и сиганет с крыши вниз головой. Но вместо дикого поступка, который был бы сейчас ему очень к лицу, странный тип достал из кармана монетку, положил на ладонь и долго смотрел, не отрываясь. Потом подбросил и поймал в кулак. Выждав несколько секунд, разжал пальцы. По нахмурившемуся еще сильнее лицу стало ясно, что монетка не оправдала его надежд. Наверное, упала на решку, в то время как бросавший ждал орла. Русский выругался, постоял в нерешительности, а потом с силой швырнул монету вниз.

Такое действие является грубым нарушением правил. На крыше запрещается мусорить, курить, употреблять алкогольные напитки, забираться с ногами на парапет… В подобных случаях правила требуют, чтобы посетитель удалился. Но одно дело просыпать из пакета чипсы или разлить минералку и совсем другое – бросать с крыши посторонние предметы. За такое полагается штраф. Не настолько значительный, как, скажем, за нанесение вреда мозаикам и барельефам, но все же весьма ощутимый. По инструкции Пако должен был сообщить администратору по рации и ждать, пока снизу пришлют охрану. Нарушителя тем временем требуется задержать, а при необходимости позвонить в полицию.

Пако собирался действовать по инструкции, но стоило ему поднести к губам рацию, как автоматические двери открылись, и оттуда хлынули японцы. Не двое, не трое, а целая делегация! Наверное, внизу остановился автобус – японцы часто разъезжают по Барселоне на туристических автобусах. Пако чуть было не задохнулся от восторга и первым начал раскланиваться с дорогими гостями. Про русского с его злосчастной монеткой он мигом забыл. Японцы входили чинно, парами, позволяя себя хорошенько сфотографировать. Никаких надвинутых на глаза панам, никаких солнечных очков – чистый деликатес на блюде. Лицо одного старика так сильно понравилось Пако, что он решил обязательно подкараулить его и на выходе. Можно будет сказать ему «оригато» и посмотреть, как он заулыбается в ответ. Когда японцы улыбаются, то уголки губ у них ползут в разные стороны, удлиняя рот чуть не вдвое. Пако так увлекся японской делегацией, что не обратил внимания на взвывшую на улице сирену, и очнулся, только когда голос из рации сообщил, что на крышу поднимается полиция.

Конечно, офицер полиции не шел ни в какое сравнение ни с одним из азиатов, но и его Пако заснял, как только тот показался в дверях. Более того, пришлось склониться перед офицером, так как Пако не сразу понял, что лежит у того на ладони. Только наклонившись, он рассмотрел двадцатицентовую монетку, выпачканную чем-то густым и красным. Догадавшись, что это за монетка, Пако немедленно указал на русского.

Тот стоял на прежнем месте у парапета, скрестив на груди руки. Увидев приближающихся к нему дежурного с полицейским, даже не шелохнулся. На вопрос офицера насчет монетки ответил утвердительно. Да, бросил. Неудачный день, куча неприятностей, и он, видите ли, не в духе. Тем не менее дико извиняется. Похоже, что неприятности гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд, – заметил офицер и показал окрашенный бурым двадцатицентовик. Краска перепачкала офицеру ладонь, и тут для всех стало совершенно очевидно, что никакая это не краска, а самая настоящая кровь. «Что случилось?» – воскликнул русский, не слишком, впрочем, переменившись в лице. А вот у Пако сердце застучало, забило, как жертвенный там-там, и он долго не мог понять, в чем же дело – в только что съеденной порции азиатов или в липкой монетке? А может быть, в том, что он не сообщил вовремя по рации о нарушении порядка? Офицер объяснил, что монетка ранила продавца газет, который торгует у входа в Каса Мила. У газетчика отсечено левое ухо.

– Неужели совсем отсечено? – поинтересовался русский. – Такая на вид легкая монетка, сущий пустяк, почти ничего не весит.

Он, кстати, очень хорошо говорил по-испански. Пако даже засомневался, турист ли он, с таким-то беглым произношением.

– Напрочь, – ответил офицер и указал русскому в направлении автоматических дверей.

Подробности выяснились в полицейском участке, куда всем пришлось ехать для составления протокола. Место дежурного на крыше занял один из охранников, а Пако, русский и офицер покинули Каса Мила. На улице, напротив входа в дом-музей стояли машина полиции и скорая помощь.

Пострадавший сидел на тротуаре на ворохе газет. Голова его была замотана бинтом, один из рукавов рубахи закатан выше локтя. К офицеру подошел врач и сказал, что газетчика нужно везти в больницу. Если ухо не пришить в течение часа, то будет уже поздно.

– Почему?

– Потому что ухо не приживется.

Врач так и сказал «не приживется», будто речь шла о цветке или саженце.

– Он нужен мне для дачи показаний, – возразил офицер.

– Тогда распишитесь, что забираете его под свою ответственность, – сказал доктор и стал подсовывать полицейскому какую-то бумагу. – Ухо тоже забирайте, – добавил он.

– А где оно? – спросил офицер, глядя на забинтованную голову газетчика.

– Мы положили его в холодильник.

– Большой холодильник? – поинтересовался офицер и посмотрел на свою машину, словно прикидывая, какого размера холодильник туда поместится.

– Небольшой, – пояснил доктор, – размером с ящик для пикника. Нога, например, туда не влезет, а вот для уха или для сердца в самый раз.

Офицер подумал и сказал:

– Забирайте газетчика, я приеду за ним, когда вы его соедините с ухом. Вот вам мой телефон, позвоните, когда закончите.

Газетчику помогли подняться с окровавленных «ABC» и «Эль Паис» и, поддерживая под руки, повели к скорой. Пако, русский и офицер отправились в участок на патрульной машине. На Университетской площади попали в пробку. По пути Пако фотографировал, а русский негромко напевал. В управлении с ним случилось очередное недоразумение. Когда у задержанного спросили, как его имя, он громко ответил: «Me llamo guerra!3» Полицейские переполошились, двое выхватили пистолеты и встали в стойку. Все приняли русского за террориста – сумасшедшего, который ждет подходящего момента, чтобы рвануть чеку спрятанной в кармане гранаты и отправить себя и окружающих на тот свет. Его тут же обыскали, но никакой взрывчатки не нашли. При нем был обычный набор вещей: мобильник, кредитные карточки, немного наличных и паспорт – тут Пако просиял самым лучезарным образом – на имя гражданина Российской Федерации. Звали русского Герард Сердцев. Герард, или, как он сам называл себя, Герра, – вот что смутило полицейских, а русского, безусловно, позабавило, потому что он не впервые произносил свое имя здесь, в Испании, и, конечно, знал, как на него реагируют. Насчет дальнейших событий Пако не в курсе, так как, расписавшись на листе показаний, он был отпущен с требованием явиться для повторного свидетельства, если таковое потребуется. Отвезти его назад не предложили, и Пако вышел из управления обиженный. Но вскоре сообразил, что торопиться ему некуда, погода отличная, план по картотеке перевыполнен, и можно не спеша прогуляться до Каса Мила, а по пути заглянуть в уютное кафе на Виа Августа.