Неверный. Семья, которой нет

Глава 15. Послевкусие

Утро свадьбы началось с паники. Аня, стоя перед зеркалом в своем белье, вдруг закричала, что платье не сходится на талии. Юлька, уже нарядная в ярко-синем платье, ворвалась в комнату и, покрутив Аню, фыркнула:

— Дурочка, ты его застегнула криво! Дыши глубже и не дергайся!

Андрей, уже полностью одетый в темно-серый костюм, который он не надевал с тех пор, как бросил офис, пытался наладить кофемашину, которая вдруг отказалась работать. Игорь, единственный лучик спокойствия, сидел в гостиной и проверял звук, бросая на нас всех насмешливые, но теплые взгляды.

Я стояла посередине этого хаоса в своем простом платье цвета шампанского и чувствовала странное спокойствие. Может, потому что после вчерашней бури сегодняшняя суета казалась мелкой и милой. Может, потому что я была слишком уставшей, чтобы паниковать.

— Всем прекратить! — сказала я негромко, но так, что все замолчали и посмотрели на меня. — Андрей, оставь кофемашину, свари турку. Юль, помоги Ане с платьем, я иду за нитками, если что. Милан, иди приляг на пять минут, глубоко дыши, ты зеленый. Игорь, будь добр, принеси из машины тот торт, который в холодильнике. И все успокоились. Сегодня самый важный день в жизни нашей дочери. И он будет прекрасным.

Мое спокойствие подействовало как удар хлыста. Все закивали и разбежались выполнять указания. Андрей встретился со мной взглядом, и в его глазах я прочла благодарность. Я кивнула ему. Перемирие продолжалось.

К назначенному часу все было, если не идеально, то вполне презентабельно. Арка стояла, украшенная нашей бумажной гирляндой и живыми цветами, которые в последний момент доставил Игорь. На столе красовались канапе, фрукты и тот самый маленький двухъярусный торт, украшенный сахарными птичками, точь-в-точь как наши бумажные. Музыкант, молодой саксофонист, настроил инструмент в углу.

Гости начали подходить. Коллега Ани из Праги, прилетевшая специально, две ее подруги из Москвы, пара друзей Милана, смущенных и улыбчивых. Юлька, конечно. И… Кирилл. Тот самый, с мастер-класса Леры. Он появился на пороге с бутылкой шампанского и легкой, неуловимой улыбкой.

— Простите, что без приглашения, — сказал он, обращаясь ко мне. — Игорь сказал, что тут собирается «интересное общество». Решил заглянуть, чтобы поздравить. И… пожелать удачи с реставрацией.

Он посмотрел на меня, и я поняла, что Игорь что-то ему сказал. Возможно, все. Я кивнула.

— Спасибо. Проходите.

Андрей, увидев Кирилла, нахмурился, но, заметив мою спокойную реакцию, лишь пожал ему руку. «Интересное общество» действительно собралось.

Церемония была не официальной, а символической. Ее проводила та самая подруга-коллега Ани, которая оказалась не только архитектором, но и обладательницей прекрасного голоса и умения говорить трогательные речи. Она говорила о любви как о самом смелом архитектурном проекте, о фундаменте доверия и о крыше из общих мечтаний. Аня и Милан стояли под аркой, держась за руки, и смотрели друг на друга так, будто вокруг никого нет.

Потом слово взял Андрей. Он вышел вперед, поправил галстук. Я видела, как дрожат его пальцы.

— Аня… дочка. Милан, — он кивнул ему. — Я не буду говорить общих слов о вечной любви. Потому что я знаю, что вечность строится не из слов. Она строится из тысяч маленьких решений, которые ты принимаешь каждый день. Решиться утром приготовить кофе, даже если не выспался. Решиться выслушать, даже если не хочется. Решиться извиниться, даже если гордость кричит «нет». Решиться простить, даже если больно. Я… я не всегда принимал правильные решения. И мне пришлось учиться этому заново. Слишком поздно, как мне казалось. Но ваша мама… она дала мне шанс учиться. — Он посмотрел на меня, и в его глазах стояли слезы. — И я смотрю на вас, и я верю, что вы будете мудрее. Что вы не будете копить обиды, как мы. Что вы научитесь говорить. И слушать. Берегите то, что у вас есть сейчас. Этот момент. Этот смех. Этот взгляд. Потому что он… он хрупкий. И он бесценный. Будьте счастливы. Не «навсегда». Просто… будьте счастливы сегодня. А завтра… начнете заново.

Он замолчал, сглотнув комок в горле. В гостиной стояла тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями Юльки. Аня подошла к отцу, обняла его крепко и прошептала что-то на ухо. Он кивнул, улыбаясь сквозь слезы.

Потом был первый танец. Под ту самую чешскую мелодию, которую прислал Милан. Они кружились посреди гостиной, неуклюже, но с такой нежностью, что у меня снова сжалось сердце. Андрей подошел ко мне, протянул руку.

— Мадам, можно?

Я колебалась секунду, потом положила руку на его. Мы вышли на импровизированную танцплощадку. Не обнимаясь, как молодые. Просто держась за руки, совершая медленные, осторожные шаги. Музыка сменилась на старый, медленный джаз.

— Спасибо за речь, — тихо сказала я. — Она была идеальной.

— Она была честной, — ответил он. — Как и наш танец. Мы не притворяемся, что все забыли. Мы просто… танцуем, несмотря ни на что.

И мы танцевали. Пока саксофон выводил грустную-грустную мелодию, а бумажные птицы над нашими головами слегка колыхались от сквозняка. Мы танцевали, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было все: и боль вчерашнего скандала, и усталость, и та самая, крошечная надежда на реставрацию. Это был не танец любви. Это был танец перемирия. Тяжелый, неловкий, но невероятно важный.

Праздник длился недолго, часа три. Было вкусно, тепло, душевно. Кирилл оказался блестящим собеседником, разговаривал с Игорем о современном искусстве, с Миланом — о Праге, с Андреем — о дереве. Он был тем самым катализатором, который помог разрядить возможную напряженность. Когда гости начали расходиться, он подошел ко мне.

— Вы отлично справились. И как реставратор, и как мать.

— Пока держимся, — улыбнулась я.

— Держитесь. Вы интересный проект. Желаю, чтобы чертежи сошлись. — Он кивнул и ушел, оставив после себя легкий шлейф дорогого парфюма и чувство, что где-то там, в другом мире, Лера уже никогда не будет иметь к нам никакого отношения.

Когда остались только свои, наступила тишина. Прекрасная, утомительная тишина после бури. Аня сияла, прижавшись к Милану. Игорь собирал посуду. Андрей смотрел на разгром в гостиной с видом человека, готового к подвигу.

— Ну что, — сказала я, снимая туфли. — Поздравляю молодоженов. А теперь… уборка.

— Ничего не трогайте! — заявила Аня. — Это наш день. Мы и уберем. С Миланом. Идите отдыхать. Оба.

Мы с Андреем переглянулись. Протестовать не было сил. Мы покорно поднялись наверх, в нашу спальню. Он снял пиджак, ослабил галстук и рухнул на кровать. Я села на свой край, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости.

— Ты хорошо держался, — сказала я.

— Ты — тоже.

Он помолчал, глядя в потолок.

— Знаешь, пока я говорил эту речь… я смотрел на них и думал: «Господи, да они же дети». Им страшно. Они не знают, что делают. Но они верят. В друг друга. И эта вера… она такая хрупкая. Ее можно убить одним неверным словом. Одним неловким взглядом. Как мы убили когда-то нашу.

— Мы не убили, — поправила я. — Мы просто… перестали поливать. И она засохла.

— Да. А я вместо того, чтобы искать воду, пошел искать искусственный оазис.

Он повернулся на бок, ко мне.

— Когда они пошли танцевать… ты видела ее лицо? Она смотрела на него, как на чудо. И я вдруг с ужасом понял, что не помню, когда ты в последний раз смотрела на меня так.

— Потому что ты перестал быть чудом, Андрей. Ты стал реальностью. С кучей недостатков, с бытом, с проблемами. А чудеса не выносят реальности.

— А что выносит? — спросил он тихо.

— Дружба, — ответила я не сразу. — Уважение. Привычка. И… желание иногда делать друг для друга маленькие чудеса. Как эта арка. Как эти птицы.

Он протянул руку, поймал мою.

— Я хочу научиться делать для тебя чудеса. Маленькие. Из дерева и… из внимания.

— Начни с того, чтобы не замирать, когда играет французский шансон, — сказала я, и в голосе моем не было упрека. Была просто констатация.

— Я постараюсь. Но если вдруг… если я все же замечусь… ты можешь пнуть меня под столом. Или сказать: «Андрей, ты опять в прошлом». Я… я обещаю, что вернусь.

Это было лучшее, что он мог сказать. Не обещание невозможного. Обещание усилия. И просьба о помощи.

— Договорились, — сказала я.

Мы лежали, держась за руки, и слушали доносящиеся снизу звуки: смех Ани, глухой голос Милана, позвякивание посуды. Это были звуки жизни. Нашей продолжающейся, испорченной, но живой жизни.

— Марин, — снова начал он. — Я подумал… после всего этого. После свадьбы. Может, нам… уехать? Ненадолго. Куда-нибудь. Не в Крым. В новое место. Где нет никаких воспоминаний. Ни хороших, ни плохих. Просто… чтобы побыть вдвоем. Не как муж и жена. Как… два реставратора на выездной работе.

Идея была настолько неожиданной, что я засмеялась. Смех вышел хриплым, уставшим, но настоящим.

— Куда, например?

— Не знаю. В Карпаты. В маленький домик. Или на север, смотреть на воду. Без планов. Без обязательной программы. Просто быть. И… попробовать поговорить. Обо всем. Без спешки. Без риска, что нас кто-то услышит.

Я смотрела на него, и вдруг мне дико, до слез, захотелось именно этого. Просто уехать. От этого дома, где каждый угол напоминал о боли. От этих стен, которые были свидетелями и нашего счастья, и нашего краха. Уехать и посмотреть, останется ли между нами что-то, когда не будет вокруг этих костылей в виде детей, обязанностей, общей истории.

— Давай, — сказала я. — Только после того, как Аня на учет окончательно встанет и все будет хорошо.

— Конечно. Я подумаю, куда. И… я все оплачу. На деньги от столов.

Он сказал это с гордостью. И я поняла, что для него это важно. Не просто поездка. А поездка на свои. На честно заработанные. Символ нового начала.

Снизу донесся радостный визг Ани и аплодисменты. Видимо, они закончили уборку. Наша смена забот начиналась завтра. Но сегодня… сегодня был их день. И он, несмотря на все, прошел прекрасно. С трещинами, да. С призраками прошлого, выскочившими на минуту из табакерки. Но также — с бумажными птицами, с честной речью, с танцем перемирия и с зарождающимся планом побега. Побега не от проблем, а навстречу друг другу. В тихое, неизвестное место, где можно будет наконец перевести дух и решить, стоит ли то, что осталось, той титанической работы по реставрации.

Я сжала его руку в ответ. Завтра будет новый день. А сегодня… сегодня мы просто лежали и слушали, как в нашем доме снова смеются. И это уже было маленьким чудом. Первым за долгое, долгое время.

Глава 16. Высокая вода

План «побега», как мы его в шутку назвали, отодвинулся на неопределенный срок. Не потому. что расхотелось. Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. После свадьбы Аня и Милан ненадолго сняли маленькую квартиру неподалеку. Аня официально встала на учет в женской консультации, и ее беременность, наконец, перестала быть страшной тайной, превратившись в рутинный, но от этого не менее волнительный процесс. Каждый визит к врачу, каждое УЗИ – было событием. Милан, к удивлению Андрея, оказался образцовым будущим отцом: ходил на все приемы, заучивал на ломаном русском названия витаминов, и однажды я застала его в нашей гостиной, серьезно изучающего книгу «Йога для беременных».

Андрей погрузился в работу. Заказов на простую, добротную мебель становилось больше. Сарафанное радио работало. Он открыл страничку в соцсетях (с помощью Игоря, конечно), где выкладывал процесс: от необработанной доски до готового стола или полки. Подписчиков было немного, но они были преданными. В мастерскую иногда заглядывали потенциальные клиенты. Однажды он пришел домой возбужденный.

— Представляешь, сегодня приходила женщина, хочет заказать целый гарнитур для кухни. Дерево, ручная работа. Цена… Марин, это серьезные деньги. На полгода жизни.

— И что, взял заказ? – спросила я, заинтересованно откладывая книгу.

— Взял. – Он выдохнул, как будто сбросил груз. – Боюсь до жути. Такой ответственности не было никогда. Но отказаться не мог. Это… это вызов.

Я видела, как он меняется. Не только внешне – руки все больше в ссадинах и занозах, взгляд сосредоточенный. Менялся он внутри. Вместо вины и самобичевания появилась азартная, здоровая тревога мастера, берущегося за сложную работу. Это было хорошей заменой.

Игорь, убедившись, что корабль семьи более-менее выровнялся после шторма, снизил градус своего контроля. Он приезжал раз в неделю, ужинал с нами, дразнил Аню, обсуждал с Андреем чертежи, иногда давал дельные советы по маркетингу. Он стал нашим связующим звеном с внешним миром, но уже не надзирателем, а скорее… старшим братом. Странная роль для сына, но в наших извращенных обстоятельствах она работала.

И вот, в один из таких относительно спокойных вечеров, когда мы вчетвером (я, Андрей, Аня и Милан) доедали ужин, раздался звонок в домофон. Я подошла, ожидая курьера или соседа. На экране – женское лицо, незнакомое, но почему-то очень знакомое. Красивое, усталое, лет пятидесяти, с умными, печальными глазами.

— Здравствуйте, мне к Андрею Сомову, – голос был низким, приятным.

— А кто вы?

— Я… я его сестра. Ольга.

У меня перехватило дыхание. Сестра. У Андрея была старшая сестра, Ольга. Они не общались лет… десять? Пятнадцать? Ссора была давней, глупой, из-за наследства их умершего отца. Ольга уехала в Питер, и связь оборвалась. Андрей редко вспоминал о ней, а когда вспоминал – хмурился.

— Одну минуту, – сказала я, нажимая кнопку открытия двери.

Я вернулась на кухню. Андрей доедал суп.

— К тебе, – сказала я.

— Кто?

— Ольга.

Ложка со звоном упала в тарелку. Он побледнел.

— Ольга? Что ей нужно?

— Не знаю. Но она уже внизу.

Он встал, вытер рот салфеткой. Мы все сидели, затаив дыхание. Через минуту в дверном проеме кухни появилась она. Высокая, худая, в дорогом, но поношенном пальто. В ее руках была небольшая дорожная сумка. Она оглядела нас всех – меня, Аню, растерянного Милана – и ее взгляд остановился на Андрее.

— Привет, братец, – сказала она. Голос дрогнул.

— Оля, – выдавил он. – Что случилось?

Она вошла, поставила сумку на пол.

— Все случилось. – Она сделала паузу, собираясь с силами. – У меня рак. Грудь. Третья стадия. Лечение в Питере закончилось. Деньги – тоже. Мужа, как ты знаешь, нет. Дети… дети в Европе, у них свои жизни. Мне некуда идти. Кроме как к тебе. Я знаю, мы… мы не в отношениях. Но ты – единственная родня, которая у меня осталась. Мне нужна крыша над головой. Хотя бы на время. Пока… пока не решу, что делать дальше.

Тишина в кухне стала густой, как кисель. Аня ахнула, прикрыв рот рукой. Милан смотрел на пол. Я видела, как по лицу Андрея проходит целая буря эмоций: шок, растерянность, старые обиды, и – поверх всего – что-то вроде щемящей, братской боли.

— Садись, – наконец сказал он глухо. – Выпей чаю.

Так в наш и без того переполненный дом ворвалась Ольга. Новая стихия. Новая боль. Новая забота.

Первые дни были невыносимыми. Она поселилась в гостевой комнате (ту самую, где я ночевала после разоблачения). Она была тихой, не навязчивой, но ее присутствие ощущалось в каждом уголке. Запах дорогих, но лекарственных духов, приглушенный кашель по ночам, ее взгляд – отстраненный, будто она уже наполовину здесь, а наполовину в каком-то другом, страшном измерении.

Она не жаловалась. Не говорила о болезни, если не спрашивали. Она помогала по дому, пыталась мыть посуду, но руки у нее дрожали. Как-то раз я застала ее в гостиной, она сидела на диване и просто смотрела на деревянный мобиль, качающийся под потолком. На ее лице была такая бездонная тоска, что у меня сжалось сердце.

Андрей вел себя странно. Он не избегал ее, но и не стремился к сближению. Он приносил ей чай, спрашивал, не нужно ли что из аптеки, помогал связаться с московскими онкологами (Игорь, конечно, нашел «самых лучших»). Но разговоров по душам не было. Слишком много лет молчания и взаимных претензий стояло между ними.

Все изменилось через неделю. Ольга, после очередной тяжелой ночи, не вышла к завтраку. Я постучала в ее комнату, вошла. Она лежала, отвернувшись к стене, но по ритму дыхания я поняла, что не спит.

— Оль, можно войти?

— Входи, – ее голос был хриплым.

Я села на краешек кровати. В комнате пахло лекарствами и страхом.

— Как ты?

— Плохо, Марина. – Она перевернулась, и я увидела ее лицо, осунувшееся за ночь. – Страшно. И обидно. И… стыдно.

— Стыдно? Перед кем?

— Перед ним. Перед вами. Что вваливаюсь в вашу жизнь, когда у вас самих… – она махнула рукой, – не сахар. Андрей все рассказал. Про вашу… ситуацию. Он пришел вчера вечером, сидел, молчал, потом вдруг выдал: «У нас тут свои руины». И рассказал. Вкратце. Про ту… Леру. Про все. Я думала, уж он-то, с его любовью к порядку и контролю… а он, оказывается, тоже наломал дров.

Она слабо улыбнулась.

— И знаешь, что я почувствовала? Не осуждение. Зависть. Зависть, что у вас есть шанс. Что вы еще живы и можете что-то чинить. А я… я уже нет.

Я взяла ее руку. Холодную, с тонкой, прозрачной кожей.

— Ты жива, Оля. Пока дышишь – жива. И у тебя тоже есть шанс. На лечение. На ремиссию.

— Шанс – один к десяти, – прошептала она. – И я устала бороться. Приехала сюда не лечиться. Умирать.

От этих слов, сказанных так просто, по коже побежали мурашки.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Я просто не хочу делать это в одиночной палате. Хочу… слышать, как в доме живут. Как смеется племянница. Как брат стучит молотком. Это… это лучше, чем морфий.

В тот вечер я рассказала все Андрею. Мы лежали в постели, и я чувствовала, как он напряжен.

— Она сказала, что приехала умирать, – закончила я.

Он перевернулся на спину, уставился в темноту.

— Черт. Черт возьми.

— Андрей, вы с ней… вам нужно поговорить. Не о болезни. О том, что было. Иначе… иначе будет слишком поздно.

— Я не знаю, с чего начать, – признался он. – Столько лет… мы стали чужими.

— Вы не чужие. Вы просто обиделись и разошлись по разным углам ринга. Но ринг-то один. И он называется «семья». Даже самая паршивая.