СМЕРШ – 1943. Книга третья

Затем мой палец сместился к первому стволу, из которого Карась убил предателя.

– А из этого стрелял я. Но по документам он принадлежит Карасеву.

Наконец, указал на последний. Тот, что лежал по центру.

– Третий числится за мной.

Назаров сдвинул фуражку на затылок, посмотрел на нас со старлеем так, будто мы оба сбежали из дурдома.

Котов за моей спиной тоже подозрительно засопел. Даже у капитана закончились доводы в нашу защиту. Хотя он всячески старался оправдать и пояснить каждый поступок своих безумных оперов.

– Что за очередные фокусы? – рявкнул Сергей Ильич. – Вы от скуки оружием меняетесь?! – Он повернулся к капитану, – Котов! Не пойму, у тебя контрразведчики или дети в песочнице?!

– Никак нет, товарищ майор, – спокойно ответил я. – Никаких игр. Все произошло прошлой ночью. Когда мы отправились в Золотухино, чтоб догнать диверсанта. Ну… Теперь можно говорить более конкретно. Чтоб догнать Мельникова. Потом приключилась стычка с группой немцев и захват двух «языков». Я расстрелял почти весь магазин. Мне пришлось ехать в Золотухино самостоятельно. Мельников мог оказаться там. Мы ошибочно думали, что у него запланирована ликвидация в госпитале. А старшему лейтенанту кровь из носа надо было доставить пленных в управление. Карасев, как настоящий боевой товарищ, дал мне свое оружие. Потом, в суматохе, обратно так и не поменялись. Получается, убил я Мельникова из табельного старшего лейтенанта. А все три пистолета у Карасева оказались, потому что нам пришлось делать марш-бросок через лес. Старший лейтенант больше подготовлен к физическим нагрузкам. Я то всего лишь штабной шифровальщик.

– А-а-а-а-а… – перебил меня Назаров с какой-то подозрительно зверской ухмылкой, – Можешь не продолжать, Соколов. Я все понял. Карасев взял всю тяжесть груза трех ТТ на себя. Да? Облегчил тебе забег, – Улыбка резко испарилась с лица майора, – Как верный боевой товарищ. Да, Соколов?

Интонации голоса у него стали откровенно издевательские.

Я молча кивнул, покосился на Мишку. Тот резко подобрался, вытянулся по стойке смирно и хмуро ответил Назарову вместо меня:

– Так точно, товарищ майор. Не успели поменяться. Виноват. А под тяжестю груза лейтенант действительно бежал слишком медленно. Времени не было совсем.

Судя по мрачной физиономии старлея, ему сильно не нравилась, что я активно отмазываю его от участия в убийстве Мельникова. Помнится, он уже один раз вычитывал мне за подобную помощь. Мишка страсть как не любит, когда его поступки прикрывают посторонние. Ну ничего. Переживёт. Сейчас так лучше.

Просто, если я признаюсь, что Мельникова грохнул Карась, основной спрос будет с него. Не то, чтобы старлей не умел врать или не смог бы выкрутиться. И умеет, и смог бы. Думаю, улица его хорошо научила. Тут дело совсем в другом.

Мишкина мотивация гораздо слабее моей. Он в какой-то момент спалится на мелочах. А я – не спалюсь. От моей лжи зависит финал Великой Отечественной войны. Только мне известно, что стоит на кону. Если потребуется, землю буду грызть зубами, врать всем и про все. Лишь бы у Крестовского ни черта не вышло.

Назаров еще несколько секунд буравил нас взглядом, пытаясь найти в этой истории с пистолетами подвох. Или намек на издевательство. Думаю, именно это Сергей Ильич и подозревает. Что мы издеваемся над ним.

Однако по итогу майор был вынужден принять озвученную версию, как единственно правдивую. В конце концов, в горячке боя и не такое случается.

– В подвал обоих! – наконец махнул рукой Назаров. – Видеть их не могу уже. И слышать. Один – опер со стажем, а ведет себя, как босяк уличный. Второй… Талдычит мне про боевого товарища. Где я так нагрешил, а? – Сергей Ильич снова повернулся к Котову, – Из нескольких десятков оперативных групп только твоя, капитан, ухитряется исполнить что-то эдакое. Как на пороховой бочке сижу из-за вас. Каждый день – новости.

Котов скромно промолчал.

Нас с Карасевым вывели из кабинета и сопроводили в подвал.

Так как управление контрразведки располагается в здании бывшей сельской школы, гауптвахту, камеры и допросные оборудовали прямо под ней. Там, где до войны, судя по въевшемуся запаху пыли и сырости, хранили дрова для котельной вперемешку со сломанным инвентарем.

Никаких глухих каменных казематов здесь, естественно, не было. Просторное подвальное помещение просто разгородили на клетушки. Стены сложили в полкирпича, а кое-где и вовсе сбили переборки из толстых, сырых досок. Сверху, под самым сводчатым потолком, оставили зазоры, небрежно затянутые металлической сеткой – для вентиляции. Так что камеры-«одиночки» были здесь крайне условными.

Пожалуй, более основательно сделали только допросные. Что вполне понятно. Далеко не все беседы проходят тихо. Использовали для них несколько помещений, которые здесь, в подвале, имелисб еще до войны. Может, кабинеты труда, а может, просто что-то типа отдельных кладовок.

Как только дверь закрылась и я остался один, прислонился к стене, выматерился сквозь зубы. Плечо, замотанное бинтами, начало дергать тупой, изматывающей болью. Действие адреналина и лекарств стремительно заканчивалось, а ранение никуда не делось. Так-то меня подстрелили всего лишь несколько часов назад.

Шатаясь, подошел к жесткой шконке, сколоченной из неструганого горбыля. Тяжело опустился на нее. Пол начал куда-то плыть. Хорошо, в кабинете у Назарова меня не вырубило.

Облокотился о стену, завис, уставившись в одну точку. Переваривал все, что произошло в кабинете у майора.

Надеюсь, мой план сработал. Назаров поверил. Еще больше надеюсь, что в ближайшее время вся озвученная мной информация подтвердится.

Стилет они по-любому найдут. Звонок Мельникова должен быть. Истопник подробно опишет человека, который его завербовал.

И что дальше? Крестовский все еще где-то здесь. Он потерял свою главную пешку, Мельникова, но вряд ли откажется от задуманного.

В этот момент из-за дощатой переборки справа раздался тяжелый, сиплый вздох, а затем пьяное, гнусавое бормотание. Слышимость была такой, будто мы сидели в одной комнате, просто по разные стороны деревянного шкафа.

– Начальничек… Слышь, начальничек… Дай закурить, а?

Я поднялся со шконки. Плечо тут же прострелило так, что в глазах потемнело. Вот гадство! Похоже, чтоб нормально существовать в этом времени, мне постоянно надо быть на адреналине. Тогда и ранения по фигу, и контузии.

Подошел к дощатой стене, приник к широкой щели между досками. В соседней камере, понуро опустив плечи, сидел мужичок лет сорока. Может, чуть больше. Из освещения у нас были одинокие лампочки, которых хватало лишь на то чтоб разогнать немного темноту, поэтому лица его толком не видел.

– Я не начальник, – негромко ответил в щель. – Такой же арестант.

– Эх… Плохо. А меня за водку загребли, – сообщил сосед, хотя его об этом никто не спрашивал. Видимо, с тоски и похмелья захотелось поговорить человеку. – Я обходчик железнодорожный. Михалычем звать. Ну, выпил чутка. А тут комендантский патруль… Да я б и не пил, паря, если б не страсть такая!

– Какая страсть? – рассеянно спросил я, осторожно трогая перевязанное плечо.

Интересно, насколько быстро заживёт? Хреново, что в этом времени еще нет лекарств, способных поставить на ноги максимально быстро.

– Да баба моя. Грымза. Дома пилит и пилит… Пилит и пилит… Никакой жизни. Я ж потому повадился с поллитровкой ходить на одно гиблое место. Подальше от глаз. Там тихо, начальства нет, патрулей тоже. Да и люди вообще не суются. А моя так точно не полезет. Испужается.

– И что за место? – спросил я.

На самом деле, слушал Михалыча в пол уха. Задавал вопросы просто так, чтобы отвлечься от боли. Ну и наверное, потому что самому не хотелось сидеть в тишине. Ждать и догонять хуже всего. Можно умом тронуться. А мне теперь только ждать остается.

– Церковь старая, разрушенная. Возле Коренной пустыни, – выдал вдруг обходчик, – Там от храма одни стены да колокольня остались. Никто не суется, боятся. Говорят, иной раз по ночам призраки шастают. Огоньки летают всякие. Место намоленное, а его кровью залили… Нельзя, так. Я то, вишь, раньше в эту ересь не верил. Бабкины сказки. А вчера… – Михалыч громко хмыкнул, – Вчера сам убедился. Пришел, значит. Сел. Налил стопочку… Огурчики разложил соленые. Курва моя солит. Ох и вкусные… И тут началось!

Голос обходчика дрогнул. Он вдруг замолчал.

А мне, наоборот, стало очень интересно. Слишком неожиданно снова всплыла эта церковь. И главное, она уже несколько раз фигурировала в истории Пророка, но нас все время что-то от нее уводило. Так и не проверили.

– Что началось? – спросил я. – Ты не бойся, Михалыч. Рассказывай.

– Чертовщина! Вот те крест! – Обходчик в порыве эмоций подскочил на месте и перекрестился, – Наверху, в колокольне, куда и лестницы-то давно нет, свет замерцал. Синий такой, мертвенный, жуткий! Будто глаз бесовский открылся. И гул пошел, утробный, ровный… Как будто из-под земли кто-то стонет. А потом защелкало! Быстро-быстро. Мерзко так, словно мертвецы костями стучат! И шепот… Голоса не наши, не человечьи, бормочут что-то на тарабарском. Я как этот синий свет во тьме увидел, да кости эти услышал – деру дал, аж пятки сверкали! Вот потому прямо в руки патруля и угодил. Бежал, сломя голову. Думал, призраки балуют. Души священников убиенных…

Я замер. Боль мгновенно отступила на задний план.

Призраки. Синий мертвенный свет. Утробный гул. Щелчки, похожие на стук костей.

Мозг мгновенно перевел мистический бред еще не протрезвевшего обходчика на сухой язык технических фактов.

Синее свечение – это, скорее всего, мощные радиолампы, кенотроны, которые светятся во тьме при подаче высокого напряжения.

Но почему патрули не заметили синий свет? По-моему, вполне себе тревожный признак. Я лихорадочно принялся вспоминать, как выглядит церковь. Видел же ее издалека несколько раз.

У колокольни глухая кирпичная кладка… она уцелела. А если еще радист накрывается с головой плотной плащ-палаткой… Вообще ни черта не будет видно.

Михалыч разглядел отсветы только потому, что залез внутрь самих руин, в слепую зону для патрульных, и посмотрел наверх сквозь проломы.

Утробный гул – это умформер, преобразователь, который делает из низкого напряжения аккумуляторов высокое для питания станции.

Стук костей – сухой треск электромагнитных реле и скоростная работа на телеграфном ключе.

А бесовские голоса – прорывающийся из наушников немецкий радиообмен.

Твою мать! Да там же радиостанция! Прямо в разрушенной колокольне, которая стоит неподалёку от штаба.

Это, черт возьми, дьявольски гениально!

Пеленгаторы радиоразведки рыщут по лесам, выглядывают вражеские передатчики на заброшенных хуторах и в серой зоне фронта. Никому в голову не придет искать шпионскую рацию в двадцати метрах от штаба Рокоссовского.

Но… Если включить мощный передатчик так близко от штабных радиоприемников, он создаст дикое электромагнитное поле. У наших радистов в наушниках будет стоять сплошной рев. Они бы тогда сразу поняли – кто-то фонит прямо у них под боком. Тогда почему ничего не замечают?

Тут же прямо в темечко ударила ещё одна мысль. Ответная.

Время. Радист знает график выхода в эфир нашего штаба!

Он вещает строго в те моменты, когда работают мощные передатчики СМЕРШа или штаба фронта по соседству. Когда наши радисты выходят на связь, в эфире стоит такая плотность радиообмена и помех, что сигнал немцев просто прячется в этой тени.

Если у штабных и возникают наводки, они списывают их на работу собственного узла связи или соседних армейских раций. Радист синхронизировал свою работу с нашим расписанием. Самое темное место – под свечой! То есть, ему сообщают об этом.

Кто? Та-дам! Долбаный Пророк. Больше некому. Мельников уже никому ничего не сообщит. Ну или в роли ралтста выступает сам Крестовский. Такое тоже может быть.

– Слышишь, Михалыч, – тихонько позвал я обходчика. – А во сколько это было? Во сколько ты призраков увидел?

– Дык… Часа два прошло с полуночи. Ближе к трем. Самое бесовское время.

– Понял… А патруль что? Не сказал?

– Ты чего? – громко хохотнул Михалыч, – Меня же за сумасшедшего примут да быстренько отправят подальше от посёлка. В Свободе все, кто остался, на военных работают. Или на станции трудятся. Ежли начну про всяких призраков баять, кто оставить здеся? А у меня мегера. Она прибаливает чуток. Я ее пайками подкармливаю, да к докторам ходим. Докторов то теперича в Свободе много. Ей отсюдова нельзя уезжать. Ну и мне значит, тоже.

Я медленно вернулся на топчан. Сел.

В памяти вдруг всплыли наполовину обгоревшие документы, которые чудом вытащил из печки в доме Лесника. Немецкие удостоверения личности. Подлинные бланки Абвера.

Мы тогда с Карасевым сильно удивилось – на кой черт группе диверсантов, заброшенной в советский тыл, немецкие аусвайсы? Им наоборот, нужны наши документы. Чтоб под русских закосить.

А теперь… Теперь я, кажется понимаю, почему именно так.

Пророк готовит финал своей операции. А потом он хочет уйти за линию фронта. К немцам.

Сейчас, похоже, начался подготовительный этап. Здесь, на территории штаба практически в наглую, неизвестный радист передает информацию фашистам. Может ли это быть сам Крестовский? Вполне. Вообще не удивлюсь.

Но что именно? Какой удар он нанесет в качестве финального аккорда? Зачем ему эта сверхмощная рация на колокольне?

Мне хватило ровно пять минут, чтоб понять – ответ лежит на поверхности.

Крестовский знает историю Курской битвы так же хорошо, как и я. На календаре сейчас… Я мысленно посчитал дни, проведенные мною в Свободе. Получается – двенадцатое июня. Немецкая операция «Цитадель» начнется только пятого июля…

Но мы-то с Крестовском знаем – Центральный фронт Рокоссовского уже практически полностью готов к обороне.

Самое главное – резервы. Стальной кулак фронта. Прямо сейчас в тылу, в лесах, в балках под Ольховаткой и станцией Поныри, скрытно сконцентрирована 2-я танковая армия, а вместе с ней 9-й и 19-й танковые корпуса. Беспрецедентная плотность войск.

Сконцентрированы… То есть собраны в одну кучу…

Сука! Меня аж прошиб холодный пот. Нет, я уже обдумывал подобную версию. Допускал ее. Но… Теперь становится вполне очевидно, что это не версия. Это – правда.

Мельников, будучи инспектором ГУКР, имел беспрепятственный доступ к картам дислокации резервов и расписанию связи штабов. Он собирал эти данные для Пророка. Теперь Мельников погиб.

Крестовский либо уже знает об этом, либо вот-вот выяснит. Поймёт, что кольцо сжимается. Ему придется бить немедленно.

Цель Пророка – выйти в эфир на частотах Абвера прямо отсюда, из-под носа у СМЕРШа. Назвать немецкие коды аутентификации из тех самых обгоревших документов, чтобы в штабе Моделя ему поверили безоговорочно. И слить немцам точные квадраты скопления советских танковых армий.

Если Люфтваффе поднимут эскадрильи тяжелых бомбардировщиков и ударят по этим координатам… Ковровые бомбардировки просто сметут наши резервы. Центральный фронт останется без бронетехники. История изменится навсегда, превратившись в кровавую бойню с нашим разгромом.

А я сижу в подвале! И ничего не могу сделать конкретно сейчас. Начну орать и требовать Назарова, не факт, что он явится. К тому же лишний шум привлечёт внимание. Вдруг Крестовский совсем близко.

Я вскочил на ноги. Подошел к перегородке.

– Эй, Михалыч, слышишь? Есть предложение.