- -
- 100%
- +
– То, что внутренность Луны насыщена загадочной, таинственной жизнью – такая информация поступала к нам и помимо Вашего открытия. Но то, что Вам удалось побывать там, а главное, Ваша наука о выделении тонкого тела, в котором можно путешествовать в пространстве и времени, все это интересует нас чрезвычайно. Но заметьте, не для всеобщего обозрения и использования, а лишь для избранных единомышленников, связанных незыблемыми узами, объединенных в тайную семью, раскинутую по всем уголкам нашего мира.
– Господин полковник! Тайные общества всех рангов и мастей крайне модны в наш бурный век. Что привлекает в них людей? Одних – внешняя мишура, чувство принадлежности к избранным, ощущение загадочности и наслаждение несбыточными химерами больного воображения. Других, более серьезных и практичных, объединяет жажда власти и денег, возможность утверждать свое мелкое, эгоистичное «Я» во все большем числе прямо или косвенно порабощенных людей. Извините, господин полковник, но это не для меня. К тому же то, что Вы называете наукой об использовании тонкого тела, не для эгоистичных людей. Одно исключает другое. Раб эгоистических наклонностей не способен стать господином своей психики, без чего наука использования тонкого тела останется для него за семью печатями. Или, другими словами: «Бодливой корове Бог рог не даёт».
– Не столь примитивно, молодой человек. Ученому не пристало делать выводов о том, что он не знает. Вам ведь не известны благородные цели нашей великой, духовной семьи.
– Но о методах достижения мне кое-что уже известно. Не трудно догадаться и о степени благородства целей.
– Что делать? Ведь благими поступками устлана только дорога, ведущая в Ад. Кто может судить о средствах, не зная конечной цели. По сравнению с ней все в этом мире, да и он сам, – ничто. Что зло? А что добро? Что хорошо и что плохо? Все зависит от точки отсчета, от критерия деления на то или другое. Если за критерий брать мораль, специально изобретенную для человеческого стада, то с такими мерками великая цель останется лишь недостижимой мечтой. Если же осознать, что нравственно и хорошо лишь то, что приближает к цели, а дурно и предосудительно все, что отдаляет ее достижение, то возникнет совсем другая шкала моральных ценностей. Причем, заметьте, наша мораль не абстрактна, не бездушна. Она учитывает реального человека, с его слабостями и вожделениями, неудовлетворенными психическими комплексами. И если человек, со всеми его пороками, в традиционном понимании, конечно, самоотверженно служит целям великой духовной семьи, то нравственно и морально он чист, как стеклышко! И это трезво и мудро, как сама жизнь.
– Значит не преодолевать человеческие слабости, не возвышаться над инстинктами, а давать простор их раскрытию?
– Не совсем так. Человека без слабостей на бывает. У каждого свои. Иначе он не пришел бы на нашу грешную Землю. И чем больше человек борется со слабостями я искушениями, тем больше они прилипают к его нутру. Мы же стараемся превратить слабость в силу. К примеру, почему отдельные люди так вожделеют подняться к славе и власти? Да потому, что они ущемлены в глубине души ощущением собственной неполноценности. Мы не призываем их осознать и искоренить гложущего их червя. Напротив, мы помогаем им стать сильными мира сего. Так слабость превращается в силу. Слабые начинают поедать сильных, меняясь с ними местами. И ключ к такой трансформации – занятие слабыми места, которое позволяет быть сильным. В одиночку же, это невозможно. Поэтому слабые объединяются с тем, чтобы сообща, протягивая друг другу руку помощи, захватить все ключевые места, совокупность которых составляет неограниченную власть в обществе. Блаженны слабые, ибо их удел безраздельное могущество и неограниченная власть над миром. И весь парадокс в том, что эта великая идея может быть реализована только через слабых. Ибо только слабый, не имеющий точки опоры в самом себе, способен полностью отождествить себя с занимаемым местом, местом, дающим власть и влияние, почет и уважение, славу и известность.
– Настоящая сила в способности творить, создавать, производить. И это – основа всякой жизни, реального могущества человека. Ваша же сила – это ухищрения присваивать и потреблять созданное другими. Все это эфемерно. Все до поры до времени, пока дыхание великого потока жизни не смоет корку нароста на его поверхности.
– Поток жизненной эволюции демонстрирует нам диаметрально противоположное. Фундаментом всего видимого мира являются минералы. Растения строят свою жизнь, поглощая продукты минерального царства. Животные поедают растения. Человек живет за счет потребления животной и растительной пищи. Но человек не венец создания, нет. Это одна из ступеней великой эволюции. Следующий виток ее спирали сформирует новый вид жизни – сверхчеловека. Причем, на новый виток переходит всегда не весь вид, не его большинство, а именно – избранное меньшинство. Животных всегда меньше, чем растений, а людей – меньше, чем животных. В избранники человечества может попасть только его меньшая часть. И она будет питаться за счет основной массы человеческого стада. Таковы законы эволюции.
– Почему будет? Разве это не имеет место уже сейчас? Так сложилось тысячелетиями. Правящее меньшинство процветает за счет нещадной эксплуатации большинства. Один купается в роскоши, а другому нечего есть. Но будет ли так всегда? Сомневаюсь.
– Ах, Вы об этом, об этой революционной демагогии. Я имел в виду другое. В каждом человеке течет таинственный жизненный сок. Сверхлюди приобретут сверхжизненность, цветущее жизнерадостностью бессмертие за счет постоянного поглощения этого сока из всего остального человечества. Правда, правящие круги вдыхают ароматы этих соков очень давно. Но это только намек. До настоящего поглощения таинственного сока им еще очень далеко.
– Интересно, как смотрят на такое мировоззрение отцы церкви. Кое-кто из них, надо полагать, также входит в Вашу духовную семью.
– Несомненно.
– Тогда получается лицемерие. Две нравственности, две морали. Одна для избранных. Другая – для масс. Заповедь «Возлюби ближнего своего, как самого себя» оказывается лишь маской, лишь призывом к сильному обезоружить себя перед слабым и добровольно пойти к нему в рабство.
– Ничуть. Никакого лицемерия. И самое интересное в том, что нравственность и мораль одна для всех, для избранных и для масс. Весь секрет в том, что понимать под «ближним». Ближний – это вовсе не всякий человек. Как сказал Достоевский, человечество к сердцу не прижмешь. Ближний – это член общей духовной семьи. Истинная христианская мораль имеет силу только внутри этой семьи. С остальными можно поступать по усмотрению, исходя из обстоятельств.
– Однако христиане относят к своим братьям всех, кто верует во Христа. Круг же вашей духовной семьи надо думать, значительно уже.
– Очень узкий. Все эти миллионы христиан поклоняются лишь имени Спасителя. Сам же он учил, что Бог есть дух и поклоняться ему надлежит в Духе и Истине. Видеть же дух Христа способны лишь члены нашей духовной семьи. Только особое посвящение в великое таинство открывает духовные глаза, способные созерцать сам Дух. Христос как Дух – только для избранных. И только они способны возлюбить друг друга как самого себя. И более того. Постижение Духа открывается на разных глубинах его сокровенной сути. И к каждой глубине сопричастен все меньший круг братьев по Духу. Зато тем сильнее их узы взаимной Любви.
– Если продлить эту логику дальше, то в итоге окажется, что на предельной глубине Духа пребывает всего одно существо, которое наслаждается тем, что любит только само себя, а живет за счет поглощения жизни преданной ему пирамиды живых существ.
– Может быть и так.
– Тогда чем такой Бог будет отличаться от дьявола, этакого своеобразного космического вампира?
– Бог и Сатана, Христос и Антихрист, Любовь и Ненависть – все это разные маски Великого Одного. Эту великую тайну не понять без посвящения в высокие степени таинства нашего духовного братства.
– Все Ваше духовное братство, господин полковник, несмотря на то что в него, вероятно, входит немало сильных мира сего, обречено.
– Что натолкнуло Вас на такой вывод?
– Вы, вероятно, дослужились до высоких степеней Вашего тайного ордена?
– Я Вам об этом не говорил, но, допустим.
– Вспомните древних греков. У них, прежде чем наказать человека, Боги накладывали на его глаза повязку невидения. Извините за откровенность, но именно такая повязка крепко наложена на Ваши глаза. И если с такой повязкой можно принадлежать к верхушке Вашего братства, то перспектива у него незавидная. Потеря видения чревата потерей ориентации. Потеря ориентиров в борьбе неминуемо ведет к поражению.
– Не понимаю, к чему Вы клоните.
– Говоря так много о Духе, Вы, кажется, не уяснили, что первым его признаком является чувствительность, умение различать одно от другого. Если бы Вы обладали такой чувствительностью, прошу не обижаться за откровенность, Вы бы осознали нашу с Вами духовную несовместимость. Как личность Вы интересный собеседник, с которым есть о чем поговорить. Но наши устремления в духовной плоскости настолько различны, что точки пересечения для сотрудничества отсутствуют. Что же касается Вашего тайного Братства, то предпочитаю, чтобы оно оставалось для меня тайным, точно так же, как и для других составляющих подавляющее большинство человечества.
– Мы допускаем, что Вы не захотите стать членом Великого Тайного Братства. Хотя, кто знает, жизнь покажет. В случае отказа потеряете прежде всего Вы. Но в любом случае Вам не остается ничего другого, как работать на нас. Выйти на свободу Вы сможете, только вступив в наше Братство, тем самым добровольно приняв на себя определенные перед ним обязательства.
– Я категорически отказываюсь вступать в какие-либо сообщества, условием пребывания в которых является замена собственной свободы воли на волю, диктуемую их анонимным руководством. Точно так же я не хочу заменять мою внутреннюю нравственную ответственность на ответственность перед Вашим братством. Заменить же свободный поиск Истины на фанатичное преследование Ваших «великих целей» – значит загасить в себе последнюю искру того священного пламени, которое делает человека Человеком. Вы обречены не только потому, что не чувствительны. Вы обречены тем, что делаете ставку исключительно на слабых и на слабости человека. Сильные духом к Вам не примкнут.
– Не будем спешить с выводами. Во всяком случае, Вы как ученый, искатель истины, не откажетесь от интересующих Вас исследований, особенно в исключительно благоприятной обстановке. Вы, конечно, можете не передавать нам результаты своих открытий. Мы сами позаботимся, как их изъять. Но мыслящий человек не может перестать мыслить. Его же мысли, так или иначе, выразятся во вне. Вот эти-то выражения мы и ухватим. И только мы. Короче. Сейчас будет письменно оформлено Ваше убийство при попытке к бегству. Вы окончательно исчезнете из официального мира. Вас же самого, живого и невредимого, доставят на тихую, уютную виллу, разумеется, под строжайшей круглосуточной охраной. Можете заказывать какие угодно книги. Все, что нужно для опытов, доставят Вам немедленно. И в этой изоляции Вы можете делать все, что угодно. Хотите – работайте, хотите – нет. Но я знаю, что Вы не сможете сидеть сложа руки. Как видите, не такой уж я не чувствительный. А там посмотрим. Утро вечера мудренее.
Жизнь Горского на одной из роскошных вилл Каменного острова действительно оказалась чем-то типа домашнего ареста. Внутри ограниченной территории он пользовался полной свободой, обрамленной изысканным и утонченным комфортом. Обслуживающим виллу людям было запрещено обмениваться с ним и словом, и взглядом. Попытки завести дружбу с четырьмя огромными псами, день и ночь разгуливавшими по парку, тоже оказались тщетны. Временами к нему приезжали люди. Группами и по одному. Разных возрастов мужчины и женщины. Среди последних попадались и весьма привлекательной внешности, начиная от обжигающих зноем пустыни чувственных красавиц и кончая одухотворенными личиками невинной непосредственности. Беседы проходили на самые разнообразные темы. Так прошел год. Но выудить у Горского каких-либо серьезных сведений о методах выделения плазменно-магнитного тела не удавалось.
Однажды ночью Горский проснулся от какого-то шума. Неожиданно дверь его спальни открылась, и в комнату вошли четверо в черных масках.
Один из них резким приказным тоном велел Горскому подняться и следовать за ними. Другой добавил, что собак и охрану удалось временно усыпить, но нужно торопиться. Горскому нечего опасаться, но если он поднимет шум, пусть тогда пеняет на себя.
Вскоре Пьера втиснули в большой автомобиль, стоявший невдалеке от ворот. Глаза тут же завязали повязкой, после чего машина понеслась с бешеной скоростью, круто поворачивая, иногда отчаянно тормозя. Примерно через час они остановились. Горского вытолкнули из машины и куда-то повели, не снимая повязки. Ему пришлось идти какими-то запутанными коридорами, подниматься по лестнице и вновь опускаться вниз. Наконец Пьера усадили на стул с очень высокой спинкой и развязали глаза. Вокруг стояло несколько человек в черных масках. Комната производила впечатление тюремной камеры без окон.
– Господин Горский, мы не намерены проводить с Вами душеспасительных бесед, – жестким тоном проговорила одна из масок. – Коротко. Мы те, кто изъял Вашу рукопись. Теперь нам, наконец, удалось изъять Вас у разгильдяев, именующих себя Великим таинственным Братством. Нам нужны полные сведения о том, как выделять особое тело жизненного магнетизма и как с ним обращаться. Написанного в Вашей рукописи, как Вы сами понимаете, недостаточно. Согласны ли Вы предоставить в наше распоряжение требуемые сведения?
Горский молчал.
– Мы оставляем Вас одного в обществе амбарных крыс на два часа. Подумайте. Согласитесь – Ваше счастье. Нет – Вам придется испытать мучения, которые не снились узникам святой инквизиции.
Стальной засов угрожающе лязгнул вслед покинувшим камеру черным маскам.
Пьер Горский погрузился в раздумье. Нет, никакой пыткой они не заставят его говорить. Его наука может стать слишком опасным оружием в руках этой беспощадной банды. К тому же, возможны ли физические пытки для него, умеющего отключать свое сознание от ощущений тела?
В назначенное время дверь открылась, и вошло шестеро в масках.
– Ваше решение? – спросила одна из них.
– Мне нечего решать. Известно мне не более, чем содержится в имеющейся у вас рукописи.
Один из присутствующих сделал какой-то таинственный знак остальным.
Четверо подхватили Горского и распластали на металлической кровати в углу камеры. Его руки и ноги пристегнули стальными браслетами. Пятый открыл небольшой черный чемоданчик и достал коробку со шприцами и ампулами.
– Послушайте, Горский, – проговорил человек, явно командующий всеми остальными, – внешне это выглядит не столь ужасающе, как если бы Вас жгли и резали на части. Но зато внутри Вы ощутите такую боль, по сравнению с которой ожоги и порезы сущий пустяк. В Вашу кровь сейчас введут такой препарат, который до предела возбудит каждый болевой нерв Вашего тела. И тогда будет поздно. Тогда мы, даже если захотим, уже не сможем Вам помочь. Придется ждать много часов, пока действие препарата ослабнет. Спрашиваю последний раз. Вы не изменили своего решения?
Горский молчал.
Профессионально вколотый шприц вызвал ощущение укуса комара. В течение полминуты никакой реакции не было. Но постепенно тело становилось слабым и вялым, к горлу поднималась тошнота, голова тяжелела и мало-помалу охватывалась мучительной мигренью. Границы комнаты и всего окружающего стали сливаться с границами тела, все окутывалось каким-то вязким противно-давящим туманом. Вдруг последовал следующий укол, который мгновенно взорвался болевым смерчем. Из глубины позвоночника в голову выстрелил остроболевой вихрь, закруживший ее в невообразимом водовороте все возрастающей боли.
Это невозможно, невыносимо – пронеслась в сознании мысль. Держись, это только физическая боль. Поднимись над ней. Она сможет мучить тебя только до тех пор, пока в тайниках твоего подсознания ты не освободишься от убеждения, будто ты раб физической боли – последовала другая. Тело не Я, оно лишь мое орудие, во всем подвластный мне инструмент, всегда и несмотря ни на что – озаряющей вспышкой сверкнула третья мысль.
Горский неожиданно почувствовал пьянящую легкость свободного полета. Он парил в солнечных лучах, устремляясь к солнечному диску, который его не слепил, не обжигал. Еще мгновение – и Пьер провалился в этот диск. Нет, не в само солнце. А в его отражение в таинственном кратере Луны. Он сидел в густой зеленой траве, а вокруг него летали огромные бабочки удивительно ярких цветов, с тончайшими узорами на крыльях.
Люди в черных масках, все, как один, бросились к кровати. Узник растаял на их глазах.
– Теперь мне и полковнику несдобровать – мрачно подумал человек, организовавший эту экспериментальную пытку и с раздражением сдернул с покрытого холодным потом лица черную маску.
Пятьсот лет спустя, в эту же минуту, только на другой временной шкале, аналогичное исчезновение узника произошло из 213 комнаты Дворца Дознаний. Бритоголовый человек болезненно съежился за своим огромным белым столом, ожидая испепеляющего удара молнии от своего всесильного начальства. Рука судорожно сжалась и не могла сдвинуться в направлении кнопки экстренной связи с Верховным Экзекутором.
Неожиданно Пьер вспомнил. Он сел в лодку и переправился через широкую реку. Почти невесомо выплыл из лодки и легкими, летающими шагами вступил на серебристую, каменистую дорогу, извилистой лентой поднимающуюся в гору между густыми рядами огромных, причудливых деревьев, под кроной которых царил таинственный полумрак. В густой сочной траве всеми цветами радуги, словно гигантские светлячки, горели полуметровые шляпы грибов. На одной из лужаек Пьер остановился, зачарованно глядя на огромный с полутораметровой шляпкой гриб. За ее матово-прозрачной поверхностью просвечивали созвездия драгоценных камней, сверкая зеленью изумрудов, пурпуром рубинов и чистотой ослепляющих бриллиантов. Вокруг гриба носилась стая больших, угольно черных бабочек, беззвучно махающих своими крыльями, напоминающими по размеру и форме театральные веера. Вдруг гриб зашевелился и, словно гигантский шуруп, развернувшись в сторону Пьера, начал вывинчиваться из почвы. На его шляпе горела пара черных тарелкообразных глаз, а поперек толстой удавоподобной ножки разверзлась оскалом бриллиантовых зубов пасть. Раздвоенный язык, словно черный канат с двумя красными рубиновыми иглами, медленно вытягивался по направлению к Пьеру. Из гортани змеевидного гриба послышался странный звук, вибрации которого проникали в каждый фибр натянутой, как струна, нервной системы. Звуки, какая-то невообразимая смесь свиста и шипа, были удивительно просты, и в то же время, словно сложнейшая симфония, сдавленная в одну тонкую нить. Они парализовали Пьера, отнимали силы двигаться, тем более бежать. Тем временем гриб уже вывинтился и повис в атмосфере выше самых высоких деревьев. Словно щупальца спрута, извивались его упругие корни. Одним рывком они окрутили все тело Пьера и сжали с силой стального пресса. Дышать было невозможно. Мучительной болью отозвался хруст раздавленных костей. Нижняя часть змеиного туловища изогнулась наверх, и корни-щупальцы мгновенно запихали раздавленное тело в чудовищную пасть. Мгновенье Пьер смотрел на всю эту сцену как посторонний свидетель, уже не ощущал ни боли, ни страха. Затем его сознание стало гаснуть, засасываясь всезаглатывающей бездной сна без сновидений.
Придя в себя, Пьер огляделся. Он лежал на большой, залитой оранжевым светом лужайке. Все тело было словно ватным. Было трудно пошевельнуться. В горле пересохло и страшно хотелось пить. Вокруг росли ягоды, похожие на землянику, размером с большое яблоко. Пьер с трудом протянул руку, сорвал плод п положил в рот. Нёбо слегка обожгло. Плод оказался сочным, по вкусу напоминая смесь манго с клубникой. По телу разливалось ощущение бодрящей силы. Съев с десяток ягод, Пьер почувствовал себя заново рожденным в мир бодрости и веселья. Он легко поднялся и двинулся между деревьями, старательно избегая приближаться к цветным шляпкам грибов-великанов. Вскоре перед его глазами открылось красное поле. Неожиданно налетел порыв ветра. На горизонте показались быстро приближающиеся к Пьеру какие-то цветные пятна.
На него ураганом неслось стадо крылатых животных, похожих на смесь лошадей с ожиревшими псами, только в несколько раз большего размера. На спинах животных, словно античные амазонки, в эротическом танце извивались обнаженные женщины. Каждая держала в руке короткое копье со сверкающим жидким огнем наконечником. Еще мгновенье – и вокруг Пьера образовался сплошной круг фантастичных животных, застывших вдруг словно каменные изваяния.
Одна из женщин спрыгнула со спины своего крылатого спутника и, подлетев к Пьеру, обняла его одной рукой за шею с неожиданной для хрупкого создания силой, с остервенелой страстью всосала свои ярко рубиновые губы в его шею. В первый момент Пьер почувствовал сладостно приятный ток, который тут же сменился туповатой, слегка ноющей болью. Он почувствовал, как из его тела выжимается порция жизненности, медленно вытекающая в рот лунной амазонке. Через некоторое время ее объятия ослабли и она сонно, отяжелело опустилась к его ногам. В этот момент на Пьера прыгнула другая женщина. Он пытался увернуться, сделав резкий прыжок в сторону. Навстречу ему бежала новая амазонка. Еще секунда и на нем уже барахталась дюжина обнаженных тел. Острые зубы разрывали одежду, а жадные рты впивались, высасывая таинственный человеческий эликсир. Воздух звенел от резких, пронзительных криков вошедших в исступление женщин.
Как по мгновению волшебной палочки настала мертвая тишина. Все покрылось непроницаемым мраком. Пьер почувствовал, что он плавно поднимается вверх. Под ним в ужасающей тишине, словно в кадрах немого фильма, во все стороны разлетались крылатые животные, унося подальше своих обескураженных хозяек. Пьер посмотрел наверх. Все пространство над его головой было закрыто чудовищными зарослями гигантских перьев. Где-то в отдалении, словно две черные, непроницаемые тени, медленно колыхались треугольные крылья. Когтистая лапа, торчащая из снопа перьев, крепко держала его за талию. Внизу расстилались леса, реки и поля. Никаких признаков жилья не было видно.
Вдали показались серебристые скалы. Они, быстро приближаясь, росли на глазах, занимая уже половину видимого горизонта. В одной из них зияла огромная, идеально правильной формы, круглая дыра. Из нее доносился какой-то рокот. Словно многотонные жернова дробили тяжелые горные камни. Вдруг из отверстия вылетел сноп огня, словно выстрел какого-то тяжелого орудия. Все пространство сотрясалось оглушающим громом. Навстречу им несся серебристый монстр. Металлообразная чешуя его искрилась блеском ослепительной яркости. Перепончатые крылья мерно вспахивали прозрачную голубизну атмосферы. На трех вытянутых шеях, словно на стволах невиданных размеров орудий, хищно горели прожекторы испепеляющих глаз, по одному на каждой голове.
Пьера стремительно подбросило вверх. Чудовищная птица нахохлилась, встряхнулась, расправив свои черные крылья. В этот момент когтистые лапы раскинулись в стороны, готовясь к встрече с врагом. Пьер, оглушенный пронзительным криком птицы, стал падать вниз. Еще мгновение – и он вдавится в стремительно несущуюся на него поверхность. Но, неожиданно для себя, он опустился легко и плавно.
Сидя на небольшом скалистом уступе, Пьер задумчиво глядел на глубокий прозрачный ручей, хрустальной полосой разрезавший серый, скалистый грунт. Все кругом усыпано крупными серебристыми камнями. Каменистая пустыня. Вдали зубчатые скалы. Летучие хищники давно уже скрылись, обнявшись в титанической схватке гигантов. Он был совсем один в чужом, незнакомом ему мире.
Повернув голову, Пьер увидел какой-то черный угол, медленно приближающийся к нему по поверхности ручья. Вскоре, словно шея черного лебедя, появился величественный изгиб и полутораметровая, блестящая змея поравнялась с Пьером. Ее голову украшала алмазными зубцами строгой формы корона, а странное птичье лицо вдруг повернулось к нему. Большие человеческие глаза, каким-то таинственным пониманием всего и вся на мгновение приковали Пьера к себе, ослепительной вспышкой осветили все тайники его существа, тут же закрывшись овальными веками, обрамленными полосами длинных серебристых ресниц. Змея приоткрыла свою пасть и из нее вылетело что-то красное, упав рядом с Пьером. Затем таинственное существо постепенно скрылось, уносясь по поверхности ручья к нему одному ведомой цели.
Пьер внимательно разглядывал небольшой красный цветок, напоминающий розу. Его лепестки излучали тончайший, едва различимый аромат, будящий предчувствие постижения чего-то исключительного важного, не похожего на все известное до сих пор.