Леопард с вершины Килиманджаро

– Несколько странные представления о задачах и обязанностях персонала спасательной станции, – наклонив голову набок, задумчиво заметил Лакост.

Он, кажется, шутил.

– Спасательной? – переспросил я.

– Ну да, – невозмутимо подтвердил он.

Это было здорово придумано. Спасательной?! Нет, вы подумайте – спасательной! Я захохотал.

– От чего же вы спасаете? Ведь каждый может узнать… Нет, молодцы люди! Люблю здоровый юмор. Спасатели…

Все почему-то смотрели в стороны, словно тактично ждали, когда я перестану смеяться. А я не переставал. Уж очень это мне понравилось – спасать людей, которые знают, что все равно они не погибнут. Когда-то это называли «мартышкин труд».

– А вот что, ребятки, – сказал вдруг круглолицый с полотенцем, – начихаем-ка мы на законы гостеприимства, возьмем уважаемого гостя под локотки и скинем-ка его со стартовой площадки. Разбиться он, разумеется, разобьется, но что-нибудь да уцелеет. Кусочки соберем – придется мне поработать; руки-ноги заменим биоквантовыми протезами, всякие там печенки-селезенки поставим наилучшие, патентованные. Память восстановим почти полностью – это я гарантирую, запросим в профилакториуме снимок нейронной структуры… А?

Я уже не смеялся.

– Слух обеспечим отменный. – Джабжа перекинул салфетку через согнутую руку, наклонил голову, ухмыляясь. – Зрение – острейшее. Обоняние – высшей кондиции. Не угодно? И потом живите себе все положенные вам годы с миром, живите – поживайте, детей… – Он быстро глянул в сторону Илль и осекся. – Ладно, – сказал он, – отставить избиение младенца. Присутствующим ясно, что с горок лучше не падать. Чтобы прожить свои положенные годы, – опять свирепый взгляд в мою сторону, – по возможности с собственными конечностями. Ну а о тех, кто по тем или иным причинам не удосужился еще обратиться в Комитет «Овератора», я даже и не говорю – для них это совершенно противопоказано. – И он снова с минимальной дружелюбностью – слишком демонстративной, однако, чтобы быть искренней, – глянул на меня.

Свирепость у него была уморительная, и это несколько примирило меня с только что преподанным мне уроком. Да, годы, проведенные в одиночестве, здорово сказываются на психике.

Лакост, видимо, думал о том же:

– Вы ведь тот самый механик, который просидел одиннадцать лет на каком-то буе?

Все знают. Я кивнул.

– Какого же черта вы молчите? – вдруг взорвался Джабжа. – В кои-то веки выудишь в горах интересного человека, а ему и в голову не приходит отплатить за гостеприимство. Выкладывайте, что там с вами приключилось.

Этот Джабжа распоряжался, словно он был начальником базы. Милый дворняга. Но я был ему благодарен уже потому, что носик на черноглазой рожице поехал круто вверх, чтобы никто не забывал, кто именно выудил меня, такого интересного, из ледяной могилы.

– Я думаю, что в общих чертах вы и сами все знаете, – попытался я скромно увильнуть от рассказа.

– Рассказывайте же! Ну!

Ишь, какой капризный головастик!

И вдруг светлое лицо Саны встало передо мной. «Не надо… Не вспоминай об этом… Не теряй на это времени – нашего времени…»

Эти ребята ждали от меня веселых приключений. Космический вояж с десятилетней остановкой. Тайна рокового буя и искушение святого Антония на современный лад. А для меня это были те, четверо, которые погибли в первые же минуты этих лет и продолжали оставаться со мной до сих пор. Я был виновен перед ними, и ни доводы собственного рассудка, ни воля Саны не могли заставить меня оправдаться или позабыть о них.

– Вы ведь были там не один. Как же произошло, что остальные не вернулись?

Я посмотрел на Джабжу с ненавистью. Что он лез ко мне? Какое он имел право спрашивать о том, в чем я был невиновен перед людьми? А уж то, что касалось меня самого, я никак не собирался раскрывать здесь, в каком-то случайном уголке, где мне суждено провести одну ночь.

– Мы осмотрели буй и кое-что подремонтировали. – Я постарался отделаться краткой информацией. – Получили с Земли «добро» на обратный вылет и поднялись с буя. Два раза обошли вокруг него, потому что, когда мы прилетели, его сигнализационная система работала нечетко. На первом витке все было хорошо, а на втором сигналы стали гаснуть. Потом нас швырнуло обратно к поверхности… Я тогда не понял, что это происходит против воли командира корабля. Я думал, что он сознательно возвращается, чтобы устранить недоделки. Мне было не до того – ведь система сигнализации целиком лежала на моей совести.

– Ну?.. – сказал сдержанный Лакост.

– Я занял межпланетный фон, так как на ультракоротком не смог бы связаться с киберцентром буя, и вызвал дежурных «гномов» из сектора приема и сигнализации. «Выходите первым!» – крикнул мне командир, и я, еще не снявший скафандра, выскочил из корабля и громадными прыжками бросился к появившимся из лифта «гномам». В последний момент мне показалось, что командир и механик-фоновик с отчаянными лицами что-то выколачивают из межпланетного фона. Я это вспомнил потом, когда стал все вспоминать. А тогда я бежал к роботам, и самый большой из них неожиданно схватил меня и бросился в лифт. Я закричал и стал вырываться, но вы понимаете, что этого сделать нельзя, если робот выходит из подчинения. Лифт полетел вниз с ускорением не меньше земного свободного падения, и, когда он остановился на среднем горизонтальном уровне, толчок был слишком силен, и я потерял сознание.

Собственно говоря, это было все. Что я мог еще рассказать? Как мне мерещились крики, стуки и скрежет металла? Как я боролся с роботом, мешая ему спасать меня? Как до сих пор…

– Вы были самым молодым на корабле? – тихо спросил меня Джабжа.

– Да, – ответил я, не зная, к чему этот вопрос.

– И он приказал вам выйти первым…

Да, я должен был выйти первым и спуститься в отделение фонотронов. Я был самым молодым… И меня ждала Сана. Командир знал, как она меня ждала. Он приказал мне идти первым. Может быть, он еще что-нибудь передавал мне, но ультракороткие фоны уже молчали. А я даже не успел оглянуться и посмотреть, вышел ли кто-нибудь следом за мной или нет.

– Я думаю, что никто больше не вышел, – задумчиво сказал Лакост. – Раз начала отказывать аппаратура, то не могла работать и выходная камера корабля.

– Можно было вырезать люк изнутри, – предложил Туан, словно это сейчас имело какое-нибудь значение.

– Нет, – сказал Джабжа. – Время. Они не успели бы этого сделать.

– Почему на буе не было приспособления для мгновенного переноса корабля к ангарному лифту? – не унимался Туан.

Откуда я знал, почему его не было.

– Теперь это есть везде, – сказал Лакост, – но разве их спасло бы это?

Я кивнул:

– Ангар находился на глубине пятидесяти метров. Они не успели бы выйти из корабля, как излучение достигло бы смертельной плотности, а металл, деформируясь, расплющил бы звездолет, как он и сделал это со всем ангаром.

– Но ведь излучение проникло вглубь не мгновенно?

– Достаточно быстро. Меня спасло еще и то, что металл, уплотняясь, сам становился изолирующим слоем. Да еще защитное поле после каждого горизонтального уровня – его включал мой «гном».

– Это же смертельно для тех, кто оставался наверху! – воскликнул Лакост.

– Киберы принимают свои решения мгновенно. Боюсь, что мой непрошеный спаситель рассчитал, что те четверо мертвы, еще раньше, чем они перестали дышать. И тогда все заботы были перенесены на одного меня.

– «Непрошеный спаситель», – передразнил меня Джабжа, – вы хоть сохранили того «гнома»?

– В нем появилось какое-то наведенное излучение, он передал меня другому роботу, а сам остался в верхнем слое.

– Его сделали хорошие люди, Рамон.

– Я знаю, Джошуа.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Я вдруг понял, что весь этот разговор ведется не для них, а для меня.

– Все-таки остается загадкой, каким образом металл приобрел квазиалмазное кристаллическое строение, до сих пор не известное… – говорил Туан.

– В вашем «гноме» есть что-то от Леопарда… – говорил Лакост.

Илль молчала, сложив ладони лодочкой и уткнувшись в них носом. Но я видел, что она не просто слушает меня, а старается, как и все, найти тот несуществующий путь спасения тех, четверых, который стал бы моим обвинением, если бы нашелся. Я был уверен, что искали они честно и ни один не промолчал бы, если бы нашел этот путь.

– Одиннадцать лет иметь над головой эту жуткую толщу, – задумчиво сказал Джабжа, – и тех, четверых… Как вы справились с этим, Рамон?

– Заставил себя не думать. Я знал, что вырвусь. Работал. Монтировал роботов. Если бы за мной не прилетели, я все равно вышел бы на поверхность и послал весточку на Землю.

– Вам можно позавидовать.

– Не совсем, – сказал я. – Как только я вернулся сюда, все началось еще хуже.

– Сознание вины?

– Да.

– На вашем месте я ничего не мог бы сделать, – твердо сказал Джабжа.

– Я тоже, – сказал Лакост.

Туан закусил губу и наклонил голову. Он был слишком молод, чтобы так быстро сдаться. Я знал, что он еще будет приставать к Лакосту и Джабже. Он был слишком хороший парень, чтобы этого не сделать.

Теперь молчали все, и это молчание было как отдача последних почестей тем, кто сегодня умер, чтобы больше не воскресать в моей совести. Память – дело другое. Чем светлее память, тем дольше для нее то, что для памяти называем мы вечностью.

Вечная память.

– А знаете, – сказал вдруг Туан, – лет четыреста тому назад вам поставили бы памятник. Раньше такой человек считался героем.

Мы дружно рассмеялись и поднялись из-за стола.

– Тогда они и были героями, – сказал Джабжа, положив руку на плечо Туана. – А теперь все такие. Разве ты на месте Рамона сошел бы с ума? Или повесился бы? Ты продолжал бы оставаться Человеком. Это давным-давно перестало быть героизмом, а превратилось в долг.

– Тоска, – сказал Туан.

Мы снова рассмеялись.

– Дурак, – мрачно резюмировала Илль.

Внезапно раздался протяжный, мелодичный звон. Одновременно все стены вспыхнули голубоватым огнем.

– Не волнуйтесь, – сказал мне Джабжа. – Это не аварийный. Это обыкновенный вызов. Кто-нибудь сломал лыжи или уронил альпеншток.

Он вместе с Туаном исчез в левой двери. Через несколько минут вернулся позеленевший Туан.

– Семьдесят четвертый квадрат? – осведомился Лакост таким безмятежным тоном, что я понял, что тут кроется какое-то издевательство.

Туан молча пошел к выходу, надевая шапочку с очками.

– Мой глубочайший поклон прекрасным дамам! – крикнул ему вдогонку Лакост.

Туан хлопнул дверью.

Вошел Джабжа.

– Нехорошо, мальчики, – сказал он, обращаясь главным образом к Илль. – Неужели его нельзя было заменить? Ведь там самой молодой – восемьдесят лет. И они вызывают его каждый раз, когда он неосторожно подходит к фону. Ну ладно, искупи свою черствость заботой о госте. Спокойной ночи.

Джабжа и Лакост удалились.

– В чем дело? – спросил я.

– Туан мечтает встретить в горах прекрасную незнакомку. А по нему вздыхают все престарелые красотки, посещающие заповедник. Эта группа вызывает его четвертый раз. Да, красота – тяжелое бремя.

– И все-таки он у вас хороший…

Илль посмотрела на меня удивленно. Потом медленно ответила:

– Да, он у меня хороший.

С ударением на «у меня».

– А теперь пойдемте, я ведь здесь еще и что-то вроде горничной и должна с приветливой улыбкой указать вам ваши апартаменты.

– Жаль, что сейчас не дают на чай. Ваш талант в роли горничной пропадает даром в буквальном смысле слова.

– А что бы вы мне дали?

– Две серебряные монетки. Каждая по часу.

– Как мало!

– Тогда одну золотую. Золотая – это один день.

– Это значит двадцать четыре серебряных… Все равно мало.

– Вы маленькая вымогательница. Из вас не вышло бы хорошей горничной.

– А вы предлагаете мне пышный хвост от неубитого медведя. Ведь вы же не знаете, сколько еще золотых монет бренчит в вашей сумке.

– А вы знаете?

Она кивнула.

– И что же, вам принесло это радость?

Она пожала плечами так беззаботно, что сердце мое сжалось. Я болтал здесь с этой девчонкой, а там, в Егерхауэне, спала та, которая носила белое с золотом, но все золото, что было на ней, не могло прибавить ей и одной монетки стоимостью в один день.

– Сколько вам лет? – спросил я Илль.

Она с упреком поглядела на меня:

– Настоящая женщина скрывает не только то, сколько лет ей исполнилось, но даже и сколько ей остается.

– А все-таки?

Она тихонечко вздохнула, как там, на скале.

– Восемнадцать.

– А сколько еще осталось?

– Мне восемнадцать лет. А вы меня спрашиваете о том, что будет, у-у! И если я отвечу, то кто будет более бестактен – вы, когда спрашиваете, или я, когда отвечаю?

У нее было какое-то чутье. Она правильно сделала, что не ответила. Мне было бы слишком больно за Сану.

– Извините меня. Я и так задержал вас.

– А я не очень дорожу своими монетками. К тому же вы обокрали меня не больше чем на десять медяшек. Идите-ка спать.

– А вы?

– Я останусь здесь. Я должна быть наготове, пока Туан в отлете.

– Ну и я останусь здесь. Все равно до утра не более трех часов. Вы не возражаете?

– В нашей Хижине закон – не мешать друг другу делать глупости.

– Благодарю.

Я растянулся перед потухающим огнем, взбил медвежью голову, как пуховую подушку, и тотчас же начал засыпать.

«Камин»… – проплыло откуда-то издалека, – это называется «камин»…

Потом надо мною наклонилась Сана и быстро-быстро зашептала: «Не надо… Не вспоминай об этом…»

Я повернулся несколько раз, и, когда это лицо исчезло, я сразу же заснул – легко и спокойно.

И так же легко проснулся, когда меня разбудил Джабжа.