Колыбельная перед смертью

То есть происходит ровно то, о чем предупреждал вчера этот странный, полусумасшедший тип из передачи, которого - черт, черт, черт! - он никак не мог вспомнить. Других объяснений у Егора Ивановича просто не было.

Он помнил, кто он такой, понимал, что сидя на этой скамейке, теряет время и что, возможно, сегодня его начальник потеряет терпение и с треском уволит его, но чувствовал, что все это уже не имеет значения. Как будто вместе с остатками коньяка иссякла его жизнь. От нее остался только противный привкус и ноющая боль в правом боку.

Те, кто знал Тучкова хоть немного, а в особенности, те, кто знал его очень хорошо, сказали бы, что это была жалкая, пустая, никчемная жизнь, что о ней и сожалеть-то не стоит. Но Егор Иванович был далек от подобных оценок. Жизнь не такая штука, с которой можно проститься без сожаления, сбегать в магазин стандартных цен и приценившись хорошенько, приобрести новую. Жизнью дорожат, за нее цепляются, какой бы скверной она не казалась. Егор Иванович хотел жить дальше, не смотря ни на что.

Больше всего его теперь волновала услышанная вчера информация о шести телах, найденных в безлюдных местах. Тучкову очень не хотелось стать седьмым, а именно это, судя по всему, его и ожидало в пугающе тихой, безлюдной глуши, столь подходящей для "перевода в иное состояние". Егор Иванович вспомнил недавнее ощущение чего-то липкого, вязкого, обездвиживающего, и к горлу снова подкатила тошнота.

И тут Егор Иванович подумал, что есть у него один человечек, с которым он связан накрепко, и если этот человечек тоже будет общаться с ним не так как обычно, значит, его и впрямь записали в покойники и это путешествие закончится для него очень и очень плачевно.

Желая кое в чем убедиться, Егор Иванович достал из кармана брюк сотовый телефон и нажал на кнопку.

Пять раз раздался длинный гудок.

"Возьми же трубку, сволочь! - мысленно заклинал Егор Иванович. - Пусть от тебя хоть раз в жизни будет какая-то польза..."

Воцарилась пауза, длиной в целую вечность, и сонный, недовольный голос ответил:

-Алло...

-Любимая! - с преувеличенной нежностью произнес Тучков, заранее глумливо улыбаясь. - Извини, что разбудил тебя. Просто захотел услышать твой голос.

Несколько секунд трубка изумленно молчала, потом хриплый голос произнес:

-Что?

Егор Иванович представил, как с подушки приподнимается пухлое, заспанное лицо и маленькие глазки тупо смотрят в пространство, под копной пережженных, обесцвеченных волос медленно пульсирует мозг, переваривая это нежное голосовое послание.

-Солнышко! - сказал Егор Иванович сладким голосом, - в твоем возрасте и с твоим весом вредно много спать. Говорю тебе как врач. Так что поднимайся и займись, наконец, нашим гнездышком. Сегодня утром я не нашел на кухне ни одной чистой чашки, и мне...

-Господи! - быстро перебила трубка. - Какая же ты тварь! Просто не верится. Какого черта ты звонишь мне в такую рань? Ты что, уже пьян?

На том конце сделали глубокий вдох, и понеслось!

Стерва выплевывала оскорбления, как автомат, не стесняясь, игнорируя границы и рамки, перейдя которые нормальные муж и жена уже не смогут смотреть друг другу в глаза, спать в одной постели. Ей было в высшей степени на это наплевать. И ей также было наплевать на странные ощущения, на силу, что сводила с ума его сегодня. Егор Иванович с удовольствием слушал визгливый поток слов, из которых следовало, что он пьяница, импотент и бог знает, кто еще. Что он там бормочет, она ни слова не разберет! Десять часов утра, а он уже невменяем! И в таком виде он притащился на работу? Если его уволят сегодня, пусть пеняет на себя потом. И пусть не рассчитывает, что она станет содержать его на свой счет. Она не даст ему ни рубля и с удовольствием посмотрит, как он будет подыхать с голоду, мерзкий пьянчуга, ничтожество, погубившее ее жизнь...

Когда Стерва выдыхалась, Тучков подначивал ее короткими фразами, почти безобидными, на его взгляд, и она заводилась по новой.

Когда-то она согласилась выйти за него, подарила ему свою молодость, свою красоту. И что она получила взамен? Ни-че-го. Ничего она не получила, кроме головной боли. Какие мужчины ухаживали за ней! Сильные, уверенные в себе, которые знали, чего хотят от жизни, и умели это получить. Какую жизнь они могли ей дать! Так нет же, нужно было связаться с таким дерьмом. Настоящий мужчина давно совершил бы поступок ради любимой женщины: разработал бы какую-нибудь новую технологию, написал бы книгу, совершил научное открытие, ограбил бы банк, в конце концов! Что угодно, что угодно! только бы не видеть, как любимая женщина чахнет в нищете! По крайней мере, настоящий мужчина поступил бы именно так...

-Так то - настоящий! - невинным голосом вставил Егор Иванович, но она его не слушала.

Нужно было бросить его на второй год после замужества. Она уже тогда поняла, что он жалкий неудачник. Но нет! Она хотела быть великодушной, наивная дура, дала ему шанс. Разве он оценил это? Вовсе нет. Все, на что он способен - драть зубы и лакать свое пойло втихаря. И вот теперь, после двадцати лет унижений, он звонит ей в такую рань, - хотя она попросила его вчера, как человека, не тревожить ее и дать ей возможность восстановить силы перед тяжелым рабочим днем, - чтобы наговорить ей гадостей и поиграть на ее и без того истрепанных нервах?

Она перестала орать и сказала четко, спокойно и уверенно:

-Что б ты сдох! - и бросила трубку.

Егор Иванович дослушал этот эмоционально исполненный монолог, который слушал в течение последних десяти или даже пятнадцати лет, рассмеялся и облегченно вздохнул. Жизнь продолжается, ребята! Может, некоторые неадекватные граждане и не реагируют на него, зато любимая женщина реагирует! А это значит, что смутные подозрения, странные, изматывающие душу ощущения - всего лишь плод его воображения, вызванный просмотром идиотских телепередач и переизбытком ненужной информации. Надо только поскорее убираться отсюда.

Тучков смотрел на окна домов, на обшарпанные двери подъездов и надеялся, что сейчас, вот в эту самую минуту, из подъезда выйдет обычный человек, который не будет внушать ему опасения и сам не станет шарахаться от него, как от ожившего мертвеца. Егор Иванович кивнет ему в знак приветствия, скажет что-нибудь насчет погоды, а человек улыбнется дружелюбно, охотно согласится: "И не говорите! Лучшее время года - начало осени, наконец-то спала жара". Они немного поворчат по поводу необычайно жаркого лета, а потом Егор Иванович вставит как бы невзначай: "Заплутал я тут у вас... Как добраться до центра, подскажите, ради бога ". И прохожий расскажет подробно, где находится ближайшая остановка, а может, они дойдут до остановки вместе (ведь если он вышел из дома, стало быть, ему тоже нужно куда-то ехать). По пути они будут разговаривать, как ни в чем не бывало, и Егор Иванович, добродушно подтрунивая над собственной рассеянностью, поведает, как перепутал городскую маршрутку с пригородной и оказался здесь, в этой дыре, хотя живет и работает в центре: "Это просто анекдот какой-то, честное слово! Кому рассказать - не поверят..." И прохожий, можно сказать, спаситель, возразит: "Не скажите! Со мной вот тоже однажды был случай..." Это будет обычная беседа двух нормальных людей, и в этой беседе Егор Иванович обязательно упомянет, что работает в дорогой клинике и даст спасителю свою визитку, а тот посмотрит на него с уважением и скрытой завистью, потому что они все в этом районе нищеброды и не посещают таких заведений. Он так живо представил себе это общение, что поклялся вступить в контакт с первым, кто попадется ему на глаза.

И тут ему повезло. По крайней мере, так он решил, когда увидел ту женщину в белом платье, настолько ярком, что его невозможно было не заметить даже издалека. Она вышла из подъезда дома с красной крышей, постояла на ступеньках, разглядывая Тучкова, прикрываясь рукой от солнца, и махнула ему рукой. Впрочем, может, она и не махала, но тогда Егор Иванович истолковал ее жест как приглашение и, как последний дурак, устремился ей навстречу, уверенный, что ему ничего не грозит. Ну, что могла ему сделать женщина? И очень удивился, когда, не дождавшись, пока он приблизиться, она почему-то рассмеялась и шмыгнула обратно в подъезд. Обескураженный таким странным поведением, он потоптался у подъездной двери и нерешительно шагнул в подъезд, где на него сразу пахнуло подвальной сыростью. Как только за ним закрылась дверь, Тучков погрузился во мрак, а когда глаза притерпелись к темноте, он различил просторную площадку на первом этаже, две хлипкие двери - одна напротив другой, и широкую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Держась за перила, он поднялся по ступенькам, которые прогибались под его весом и издавали громкий неприятный скрип, огляделся. Окно между первым и вторым этажом наглухо заколочено фанерой из-за разбитого стекла, (вот почему такая темень и не видно ни черта!); двери - ни ручек, ни звонков - распахнуты настежь, заходи и бери, что хочешь. Он еще подумал: «Так не бывает». И потом эта гнетущая тишина. Если здесь живут люди, то должны же быть какие-то звуки: голоса, шаги, звуки телевизора или радио, на худой конец! А тут тишина, да еще такая, что Егор Иванович слышал собственное дыхание, довольно тяжелое из-за четкого осознания: нет тут никакой женщины, и быть не может, а тот, кто заманил его сюда и поджидает за одной из этих дверей, уж точно не станет объяснять ему, где находится ближайшая остановка. Тучков стал быстро спускаться на первый этаж, скрипя ступенями, чувствуя, что именно здесь произойдет что-то очень тяжелое, то, чего он смутно опасался с самого утра.

Как только он поравнялся с одной из дверей на первом этаже, раздался скрип, еще более противный, чем скрип ступеней, дверь приоткрылась, и в проеме показалось морщинистое лицо. Голубые, выцветшие глаза обшарили лицо Тучкова, дверь открылась шире, и Егор Иванович увидел лохматого, неопрятного старикашку, смутно напомнившего ему дальнего родственника, умершего много лет назад. Старик был такого маленького роста, что в первую секунду Тучкову показалось, что дверь открыл ребенок. Старикашка отступил, распахивая дверь настежь, пробормотал, неприязненно оглядывая Тучкова: "Наконец-то..."

Круг радостно устремился к двери и потащил Тучкова за собой. Предчувствуя какой-то подвох, Егор Иванович застыл в проходе, сопротивляясь Кругу. Старик повернулся спиной и, приволакивая правую ногу, пошел по узкому коридору. Тучков стоял, вытянув шею, с нарастающей тревогой заглядывая внутрь квартиры и рассматривая грязную комнату, посреди которой стояла узкая кушетка, покрытая рыжей клеенкой в подозрительных бурых пятнах, очень похожих на засохшую кровь. Старик приглашающе похлопал ладонью по клеенке и, не смотря на то, что комнату заливал яркий солнечный свет, стал зажигать свечку. Их разделял только коридор, и Тучков хорошо слышал его недовольный голос: «Удивительно вы настырный молодой человек! Сами же понимаете, что так дальше продолжаться не может, а все упрямитесь, и приходится вас затаскивать сюда чуть ли не силой. Ну, скажите по совести, разве это жизнь? Ведь это не жизнь, а гадость... Мучаете только себя и окружающих. Вам не для того позволили прийти в этот мир, чтобы вы пьянствовали и изводили других людей…» Старикашка притащил из глубины комнаты колченогую табуретку, предупредил, что процесс не быстрый, но безболезненный. Главное, не сопротивляться, думать о чем-нибудь постороннем, лучше читать молитву, любую, какую знаешь. Он уставился на Тучкова выжидающе. Все больше волнуясь и понимая, что ему ни в коем случае нельзя переступать порог этой квартиры, а тем более, закрывать за собой дверь, Егор Иванович пробормотал, что тут, очевидно, какое-то недоразумение, ошибка. Старик перебил его, сказал грубо: "Хватит выпендриваться", - и решительно двинулся навстречу.

От страха у Егора Ивановича так сильно забилось сердце, где-то у самого горла, что он невольно схватился рукой за шею и выпустил дверь, которая сразу захлопнулась, может, от сквозняка, а возможно, потому, что здесь все подчинялось этому мерзкому старикашке. Пока старик шел ему навстречу, Егор Иванович стоял с колотящимся сердцем, выставив перед собой портфель на манер щита. Когда старик подошел совсем близко, Тучков размахнулся и ударил его портфелем, потом еще раз, и еще, бил, куда придется, - лишь бы попасть! - до тех пор, пока этот старый, уродливый карлик, прикрывая голову руками, не сполз по стене. Тучков остановился, посмотрел на портфель, отбросил его, потом взглянул на свои руки, брезгливо вытер их о рубашку, распахнул дверь - она оказалась не заперта - и выскочил из квартиры.

Очутившись на улице, на секунду зажмурившись от ослепившего его солнечного света, Егор Иванович оглянулся на окно на первом этаже и увидел за стеклом седые патлы, свисающие вдоль уродливого морщинистого лица, и злобно прищуренные глаза. Он опомнился и побежал, на этот раз не разбирая куда, подальше от этого проклятого дома. Круг бесновался, мешал бежать, спутывал ноги.

Сам не зная как, Тучков оказался на трассе. Метрах в тридцати он увидел шлагбаум железнодорожного переезда и уходящее вдаль полотно железной дороги. Егор Иванович слегка отдышался и направился к будке дежурного. Но не увидел никого, все как будто вымерло. Он отвлекся на секунду, а потом случайно бросил взгляд влево и увидел ее - крепкую здоровую тетку в беретке. Он так и не понял, откуда она взялась, будто соткалась из воздуха. Она стояла и смотрела на него изучающе. Ему почему-то не хотелось к ней подходить, должно быть, сработала интуиция. Егор Иванович крикнул, не двигаясь с места:

-Как добраться до центра?

Тетка ничего не ответила и продолжала рассматривать его пристально, как дети рассматривают насекомых через увеличительное стекло, но в ее глазах не было ни любопытства, ни интереса, а было что-то бездушное, как у робота. Склонив голову набок, она шарила по Тучкову маленькими, заплывшими глазками, и, как видно, не собиралась отвечать. Егору Иванович вытер испарину со лба, потоптался на месте.

-Где у вас тут остановка? Мне срочно нужно в город... - неуверенно повторил Тучков. И снова в ответ - ни звука.

Тетка пошла Тучкову навстречу, а приблизившись, по-хозяйски взяла его за руку и повела за собой. Она сделала это так уверенно, что Егор Иванович растерялся и какое-то время шел за ней послушно, как ребенок, но вскоре спохватился и стал выдергивать ладонь, которую она крепко сжимала своей очень сильной, почти мужской рукой. Миновав будку дежурного, они вышли к железной дороге, за которой темнела лесополоса. За все время пути она не выпускала его руку и тянула за собой почти насильно. Когда Егор Иванович робко спросил, куда они направляются, она бросила, не оборачиваясь:

-Молчи, дурак!

На железнодорожной насыпи рядом со знаком: "Берегись поезда!" они остановились - навстречу им, подавая громкий оповестительный сигнал, неслась электричка. Тетка вдруг взяла Тучкова двумя руками за плечи, повернув лицом к железнодорожному полотну, сказала почему-то, когда он дернулся:

-Погоди. Рано еще...

Поезд стремительно приближался.

За несколько секунд до того, как с ними поравнялся красный вагон локомотива, он понял, что она собирается вытолкнуть его на рельсы.

Егор Иванович выворачивался, крутился в ее руках как мог, но у нее была железная хватка - он никогда не встречал женщину с такими сильными руками! Он сделал обманчивый ход - покорно обмяк в ее руках, и она поверила, ослабила захват, а он рванулся, что есть мочи, и побежал, перепрыгивая через рельсы, перед самым носом электрички.

Поезд разделил Егора Ивановича и эту нелюдь. Он побежал по насыпи, в сторону, противоположную движению поезда. Когда прошел последний вагон, он оглянулся: нелюдь стояла на месте и смотрела на него. Егор Иванович показал ей неприличный жест и быстро зашагал вперед, туда, где виднелся перрон железнодорожной станции. Его трясло, как в лихорадке, пот заливал глаза, но он не только не остановился, а даже ускорил шаг, все больше удаляясь от этой твари. Напоследок он обернулся и крикнул:

-Оставьте меня в покое, сволочи! - и гневно погрозил ей кулаком.

Егору Ивановичу частенько желали околеть, протянуть ноги, загнуться от болезни. Бывало, Стерва во время очередной склоки, говорила, мстительно улыбаясь: «Пей побольше, идиот. Ни дня не пропускай. Скоро разовьется цирроз, а потом - конец. Жду не дождусь». На что Тучков уверенно отвечал: «Ты выкуриваешь по две пачки сигарет в день и тоннами жрешь сладкое. Так что, сдохнешь первая. От инфаркта или диабета. Я тебя еще похороню достойно. Даже на приличный гроб раскошелюсь. Все-таки, я твой муж, как-никак». Они могли часами упражняться, суля друг другу страшные диагнозы или несчастные случаи. Это были просто слова, и Егор Иванович не придавал им значения.

Кое-кто из знакомых обещал разбить ему лицо или переломать ноги за его злые шутки и длинный язык.

Но еще никто не хотел просто убить его. Вот так, без лишних слов, без объяснения причин, не предъявляя претензий, бросив его под поезд или разделав на грязной рыжей клеенке, как кусок мяса.

«Твари, твари!» - в отчаянии бормотал Тучков, утирая с лица пот вперемешку со слезами.

На станции он сел в автобус.

До центра добрался без происшествий, сев в хвосте салона, особняком от других пассажиров, чтобы не спугнуть их своим вторжением. Он больше не хотел ни в чем убеждаться. Он знал, что стоит ему подсесть к ним поближе, как они уставятся на него, будто он умер неделю назад и вдруг решил немного прогуляться, а потом скопом сойдут на ближайшей остановке. Пока автобус несся навстречу новостройкам, он сидел тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, глядя в окно и с облегчением отмечая, что пустыри, грязные домишки и железная дорога остаются далеко позади.

До него доносились обрывки чужих разговоров. Парень напротив Тучкова, сладко потягиваясь, обещал своему приятелю, сидевшему рядом, что приедет домой и сразу завалиться спать. У обоих были опухшие лица и красные глаза, должно быть, из-за бурно проведенной ночи. Старуха в цветастом платье громко жаловалась соседке у окна, что "...у Васьки обострился артрит, и она уже неделю корячится на даче за себя и за того парня". Тучков мрачно оглядывал лица попутчиков, озабоченных заурядными житейскими проблемами, и задыхался от зависти. Он готов был поменяться местами с любым из этих ничем не примечательных людей, только бы не погружаться в липкий вакуум, только бы не ощущать пределы мерзкого Круга, от которого ныла голова и колотилось сердце. Он чувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости и не понимал, почему выбор пал на него. Ведь согласно логике этого горе-проповедника из телепередачи, которому давным-давно, еще в глубоком детстве, следовало посетить хорошего ортодонта, Егор Иванович получался аморальным эгоистом, который разрушает Среду или Материю, в общем, какую-то хрень изнутри. А Егор Иванович был категорически не согласен с такой формулировкой. Он не считал себя плохим человеком. Вовсе нет. Какой же он аморальный? Он не ворует, не подсиживает, не развратничает, никому не причиняет зла. Наоборот! В последнее время именно ему приходится терпеть унижения со стороны окружающих, мириться с их равнодушием, высокомерием и хамством.

Правда, у него почему-то совсем не осталось друзей. Единственный человек, с которым Егор Иванович поддерживал дружеские отношения, был электрик Юра, сосед со второго этажа. Егор Иванович ходил к нему раз в неделю, переброситься в картишки, а заодно потрендеть о политике, поучить его жизни (Юра был моложе на шесть лет и часто советовался с Егором Ивановичем по разным житейским вопросам). Они отлично ладили, можно сказать, дружили. Но в последнее время Юра стал его избегать. Должно быть, потому что Егор Иванович нелестно отозвался о его жене, сказал как-то, что она, конечно, женщина заботливая, добрая, чаем всегда напоит и встретит приветливо, но уж очень страшная, больше смахивает на здорового, крепкого мужика. Небось, рада до смерти, сердечная, что нашелся лох и взял ее замуж, с такими-то усами и ручищами! И еще пошутил, мол, понятно, почему Юра такой тихий. Юра посмотрел на него как-то странно, промолчал, но больше Егора Ивановича к себе не приглашал. Выходит, все же обиделся. Только причем же здесь Егор Иванович? Он ничего не придумал, не солгал, жена у Юры и впрямь не красавица. Так на что же тут, спрашивается, обижаться? А в общем, ему все равно, как она выглядит. Плевать он хотел на Юрину жену. Да и на Юру тоже.

Может, все дело в том, что он слишком увлекся экономией? Но и тут он не видел ничего предосудительного. Деньги свои он не нашел и не украл, а заработал собственным трудом, так почему же он должен швырять их направо и налево в угоду окружающим? Почему не должен жалеть их и относиться к ним бережно?

Если же страшным грехом теперь считается пропустить пару рюмашек после напряженного рабочего дня, то он вообще отказывается что-либо понимать. Тогда «агентам» придется укокошить пол страны! Никаких пригородов не хватит...

Может, он и не лучший представитель человечества... А кто лучший? Явно не эта сутулая бабка, которая громко препирается с кондукторшей по поводу низких пенсий. И уж точно не этот парень, что сидит напротив. С такой-то рожей! Может, он и его приятель вообще сегодня ночью ограбили кого-нибудь или даже убили, иначе какого черта они делали ночью за городом? А вот сидят же, как ни в чем не бывало, и ничего не опасаются! Нет, пусть ему покажут, кто хороший, кто правильный! Хотелось бы взглянуть на такого человека, который судя по новым правилам, будет жить вечно. Только пусть не приводят в пример какого-нибудь Нобелевского лауреата или Человека Мира. Получай Егор Иванович такие премии, он тоже вел бы себя иначе: был бы щедрым, любезным, великодушным...

Все это были безусловно правильные, но бесполезные мысли. Толку от них не было никакого. Если сегодня от него решили избавиться, то бессмысленно искать себе оправдания. Все равно никому ничего не докажешь.

"Черт возьми, как хочется выпить!" - думал он, глядя на мелькавшие за окном высотки, и посетовал, что теперь даже не может зайти в магазин и купить выпивку. Никто не продаст алкоголь тому, кого - как же там говорилось? ах, да! - уничтожили на ментальном уровне, а проще говоря, покойнику.

Он сошел на остановке возле торгового центра и зашагал в "Улыбку", чуть приободрившись. Он-то был уверен, что в клинике безопасно. Там будет слишком людно, слишком буднично для всякой мистической чепухи. И он не представлял, что его коллеги, люди ответственные и занятые, в разгар рабочего дня могут уйти с работы, чтобы не находиться с ним в одном помещении, потому что его, видите ли, уничтожили на ментальном уровне! Такое было просто невозможно. Егор Иванович чувствовал, что Круг никуда не делся, а только затаился, притих в ожидании.

Тучков взглянул на часы, понял, что его отсутствие уже не назовешь опозданием, скорее прогулом. Часы показывали четверть второго. Он заранее приготовился к неприятному разговору с шефом, потому что тот обязательно вызовет к себе и потребует объяснений. Нужно знать, что ответить. И Тучков решил: скажет, что проходил обследование по поводу печени, сделает мрачное лицо, как будто получил неутешительные анализы и теперь сильно переживает. Шеф не станет трепать нервы человеку, которому вообще неизвестно сколько осталось. Придумывая эту маленькую ложь, Егор Иванович живо представил себе пятничную рабочую суету, пациентов с напряженными лицами, сидящих на кожаном диване в холле в ожидании болезненных процедур, звуки работающих бормашин в кабинетах. Там ему непременно полегчает.

Через три минуты он уже ни на что не надеялся, потому что шефа на месте не оказалось. И не только шефа, но и остальных сотрудников. Всех, кроме администратора Кристины и гардеробщицы на первом этаже, которая, заметив его в дверях, уставилась на него с изумлением.

Егор Иванович быстро, не здороваясь, прошел мимо поста и поднялся на второй этаж. Еще на лестнице его насторожил голос Кристины, гулко раздававшийся на втором этаже, громко констатировавший, что все мужики - абьюзеры и всем нужно только одно: затащить девушку в постель. Так она могла разговаривать, только если в холле не было посторонних. Это показалось ему странным. Поднявшись в холл, он с удивлением обнаружил, что большой кожаный диван для клиентов сегодня пустовал, и из кабинетов не доносилось ни звука. Он застыл, держась рукой за перила, не зная, что делать дальше. Кристина кивнула ему из-за стойки ресепшена и предупреждающе выставила палец, чтобы он не приставал к ней с расспросами, бросила строго: "Секундочку! Важный разговор". Крутанувшись на вертящемся стуле и демонстративно развернувшись к нему спиной, она понесла свою телефонную чушь дальше. Она не собиралась из-за Егора Ивановича прерывать интересную беседу.