Белые крылья гагары
- -
- 100%
- +
– Я тебя помню. Ты показывал мне пустоту. Ты мой учитель. —Я смутилась. —Прости. Я не узнала тебя. Мы почти не говорили в нашу прошлую встречу.
–Мои братья, ты зовешь нас Вечными, избрали меня твоим учителем, потому что я, по их мнению, лучше других могу понять твое одиночество. Пойдем.
Мы неторопливо пошли вдоль линии прибоя.
–Я живу особняком, —говорил Тишина, —не участвую в играх Вечных, их праздниках и войнах, не играю в шахматы, не ищу потерянный смысл и дорогу к идеалу. По моему мнению, единственная дорога, которая только возможна для Вечного, лежит внутри него самого. Я не строю новые миры и не пытаюсь создать совершенное существо.
–Но ты все же создал этот.
–Он—единственный. В нем умещается мое одиночество. —Он помолчал. —Вон там— мой дом, видишь, на холме.
Недалеко от берега, на высоком зеленом холме в окружении деревьев с темными кронами стоял одноэтажный дом из белого песчаника.
–А чем ты занят?
–Познаю мир. Иногда путешествую по мирам, созданным моими братьями, но в большинстве своем провожу время здесь. Я не принимаю гостей и сам не хожу в гости. Не люблю шумных компаний и споров. Вечные бывают довольно агрессивны. Как все молодые боги, они горды и неуступчивы.
–А в какой из родов большой вечности, Сияющих, ты собираешься влиться?
–Ни в какой. Это не запрещено. Когда придет мой срок покинуть Колыбель, я хочу сам выбирать, как мне жить. Разве ты собираешься поступить не так же?
Я не ответила. Мы давно уже прошли зону мокрого и сухого песка, и теперь неспешно двигались по влажной от утренней росы траве. Стало теплее и суше. Я чувствовала аромат сада, запах незнакомых цветов. Когда Тишина ввел меня в небольшой уютный дворик, выложенный белым булыжником, я увидела и сами цветы, нежно-лиловые, похожие на лилии. Они источали тонкий аромат, от которого у меня слегка закружилась голова. Мы прошли уголок с цветами, поднялись на небольшую веранду, и Тишина открыл белую дверь.
Дом окутал меня тишиной и покоем. Он состоял из двух смежных комнат. В большой комнате у окна на простом деревянном столе стоял глиняный кувшин, накрытый куском светлой ткани. На белом полотенце лежал круглый хлеб. Из большой комнаты выходила дверь в комнату поменьше, которая, вероятно, служила библиотекой или кабинетом —я заметила в просвете высокие стеллажи с книгами.
–Думаю, чай ты пить не будешь.
–Нет.
–Проходи к столу. Я сейчас.
Он открыл неприметную дверь, за которой находилась крохотная кухня, и через мгновение вернулся с двумя глиняными чашками. От одной из них шел пар, вторую он поставил на стол. Отхлебнув чай из своей чашки, он постоял, задумчиво глядя на меня, потом налил в мою чашку из кувшина молоко и отломил краюху хлеба.
–Вот. Угощайся.
Я устроилась на один из высоких табуретов— Вечный был гораздо выше меня ростом— и уже взялась за свой хлеб, когда почувствовала, как что-то влажное ткнулось мне в руку. Опустив глаза, я увидела большого коричневого пса неизвестной породы, с белыми пятнами и торчащими ушами. Весело виляя хвостом, он уставился на меня большими ласковыми глазами цвета темного шоколада. Я даже не заметила, как скормила ему свой хлеб.
–Ты кто такой? —спросила я радостно, наклоняясь и обнимая лохматую счастливую морду.
–Он не умеет говорить, —отозвался Тишина.
–Разве в твоем мире такое возможно?
–Он не из моего мира. Я подобрал его на Земле, в Сан-Франциско, рядом с контейнерами для мусора. Он умирал. Никому до него не было дела. Я его забрал и вылечил.
Что-то затарахтело под столом—снежно-белый кот с черной отметиной на мордочке молча толкал носом в мою сторону пустую миску. Я налила в миску немного молока, а остаток отдала собаке —его миску, побольше, я нашла там же, под столом.
–Кота ты тоже нашел на мусорнике?
–Нет. Я взял его из приюта. Он был самым слабеньким из новорожденных котят. Мы с Бобом кормили его из пипетки, потом из соски, правда, Боб?
Собака радостно тявкнул и уткнулся влажным носом в мою руку.
–Он очень аккуратный, —продолжал Тишина. —Ходит в туалет далеко от дома, поближе к воде, старательно роет ямку и очень волнуется, если песок плохо поддается. Я попросил море, чтобы оно сразу же убирало за ним.
Кот поднял от миски ярко-голубые глаза и посмотрел на меня холодно и оценивающе.
–У тебя тут не скучно! —улыбнулась я. —Наверное, еще кто-нибудь живет?
–Еще есть птица. Пойдем.
Тишина провел меня в комнату с книгами. Она представляла собой небольшой кабинет со столом, заваленным рукописями, и высокими шкафами, забитыми книгами. У окна на коричневой ветке сидела большая птица, похожая на попугая, но с очень длинным хвостом. Ярко-зеленые, серые и голубые перья спинки на хвосте переходили в переливы фиолетового, синего и красного. Такого же цвета, как хвост, топорщился хохолок на голове.
–Эта птица живет не на Земле, —отозвался Тишина. —Она очень красиво поет.
Откликаясь на его слова, птица тихо и нежно запела. Переливы напоминали нашего соловья, но более серебристые и нежные. Я присела на невысокий диван в углу и незаметно для себя уснула. Когда я проснулась, солнце уже клонилось к закату.
–Выспалась? —спросил Тишина ласково.
У меня под правым боком, скрутившись клубочком, мурчал белый кот. В ногах примостился пес. Тишина сидел за столом и что-то писал.
–Мне так хорошо у тебя, так спокойно, —заговорила я тихо, стараясь не разбудить своих новых приятелей. —Я забыла уже, когда чувствовала себя такой отдохнувшей.
–Вокруг тебя шумно, —отозвался он. —Ангелы, воины, хранители, слуги Идеала, Вечные. Постоянные склоки, ссоры, война. Сколько у тебя сейчас учителей?
–С тобой четверо.
–Каждый из миров старается дать тебе своего учителя. – Он вздохнул. —Они боятся, что ты не узнаешь чего-то очень важного. —Он помолчал. —Мне нечему тебя научить. Я могу только поговорить с тобой, когда тебе хочется, рассказать о себе и своих мыслях. Думаю, наши знания совсем не важны там, куда ты уйдешь.
–Можно мне прийти к тебе еще?
–Конечно. —Он повернулся ко мне от своих свитков. —Мне нужно кое-что записать. Раз ты раздала свой обед, может, пойдешь прогуляешься к морю с Бобом?
Пес поднял голову и радостно гавкнул. Я осторожно высвободила руку из пушистого плена и поднялась— кот что-то проурчал, но даже не открыл глаз. Тишина, отвернувшись, продолжил свое занятие, а я, стараясь не шуметь, вышла, следуя за топотом когтей по деревяному полу. Мохнатая спина мелькнула в проеме двери— и скоро мы уже спускались по неприметной тропинке к полыхающей розовыми красками воде. Солнце цвета розового золота в оправе облаков уже не палило, а ласкало. В сгущающихся сумерках я побрела вдоль берега. Пес радостно носился вокруг меня. Он хотел побегать наперегонки, но у меня не было на это сил. Я чувствовала усталость и печаль. Я вдруг отчетливо осознала, насколько тяжела ноша, которую я несу, и как она тяготит меня.
–Ты не должна сдаваться, —подумал пес, устраиваясь рядом со мной не песке. —Ты сильная. Ты все выдержишь.
–Я думала, ты не разговариваешь.
–Я не разговариваю, а думаю, —отвечал пес. —Это разные вещи. —Он помолчал, глядя как в море садится солнце. —Когда Тишина подобрал меня, я умирал. И кот тоже умирал. И птица. Понимаешь? Он забрал нас, потому что мы никак не могли разрушить мировые линии судеб. И всем были безразличны. Я был безразличен людям, которые проходили мимо, даже не пытаясь помочь. —Он вздохнул. —Вечный говорит, что мы можем жить столько, сколько хотим, и всегда свободны уйти, если нам наскучит. Мы свободны жить или умереть – эта высшая степень свободы, которую может иметь живое существо. Я живу так, как этого хочу, не причиняя вреда ни себе, ни другим. Я свободен здесь. Этот большой мир— к моим услугам. Для меня каждый день —особенный, потому что я сам решаю, каким он будет.
Комментарий к первой главе
—Это только у людей принято считать, что первое впечатление —самое правильное, если его уловить. Боги так не живут, дитя мое.
–А какое впечатление самое правильное у бога?
–Когда ты говоришь или думаешь о боге, кого ты имеешь в виду? Человек так думает о своем Создателе. О Том, кто сотворил небо и землю. Научил птиц летать. Девушек улыбаться. Кто придумал жизнь и смерть. Кто все дает и все отбирает. Такой Бог не может быть познан ни с первого, ни со сто первого взгляда прежде всего потому, что Он невидим человеку.
Но в самом деле! На что бы это было похоже, если бы Он жил на соседней улице?
Бог должен быть невидим и страшен. Он должен быть незрим и вездесущ. Ему следует поклоняться, почитать, возносить хвалы и просьбы. Ему следует приносить жертву благодарности и воздаяния.
–Ты смеешься надо мной.
–Ничуть. Я создал Бога человеку, и человек с благодарностью принял его. Теперь человек знает, кто его Отец и благодетель, к Кому следует бежать в случае беды, и куда он вернется, когда умрет. Разве это не прекрасно? Все приоритеты расставлены, вопросы решены. Живи. Молись. Умри. Вернись домой. Так просто, не так ли?
–Не все так воспринимают тебя.
–Еще бы. Но этот образ мне наиболее близок. Он не создает никаких хлопот. По накатанной, так сказать, схеме, он проводит человека сквозь жизнь, не давая ему упасть, поддерживая его в дороге, защищая от отчаяния. Причем, совершенно неважно, кому человек молится. Я имею в виду, какой образ он мне придал. С рогами и хвостом —или с нимбом. Человек молится звезде или туману, деревянному идолу или камню. В храме и под открытым небом. Каким бы ни был образ, структура мышления четко запечатлена в его могу —Бог выше, сильнее и могущественнее человека. Он вездесущ, все видит и знает о человеке. От него не спрячешься. Но от него можно откупиться.
Ха! Красота! Сколько экспрессии в твоих чувствах я ощущаю сейчас!
Девочка моя милая. Я лишаю человека Бога, к которому он привык, и ты, мое невинное молчаливое оружие, отбираешь у него последнюю надежду.
Я не приду, человек.
–Зачем ты так?
–А что такого? Я действительно не приду. Я подарил вселенную своему старшему сыну, Аргусу. Кстати, не зови его Сатаной—он этого терпеть не может. Он хозяин вселенной и ее повелитель. Пусть молятся ему. Он теперь тоже Бог, как и я. Правда, первое впечатление о нем было так себе, мягко говоря. Он подпортил себе репутацию своими делишками в аду, но его можно понять, дитя мое. У него была депрессия. Он половину жизни вселенной искал сбежавшую невесту. Где только мог. Он бесился и ненавидел человека. Он и сейчас его недолюбливает. Но теперь он стал мягче и податливее на мольбы и уговоры. И— нужно отдать ему должное— он грандиозен и велик. Он справедлив и холоден, когда дело касается порядка. У него всегда железный порядок, не то, что у меня.
–Ты все еще со мной, значит не все так плохо.
–Да. Я с тобой. И те, кто мне молятся и почитают добро и свет, все еще мои. Но им нужно очень хорошо запомнить, что отличить зло от добра очень тяжело в мире, где нет темноты. Зло—это тоже свет, и еще какой яркий и прекрасный. Иногда истины добра и зла содержатся в полутонах. Они идут настолько близко, рядом друг с другом, что проблема в том, чтобы не перепутать.
Человек улыбнулся тебе по-доброму или с насмешкой? Он сказал спасибо от души или поиздевался? Он сказал «конечно, люблю» или «да отстань, люблю я тебя»? Понимаешь меня?
–Да. Я понимаю. Научиться видеть фальшь очень сложно.
–Научиться пытливо смотреть в душу человеческую —талант, который не приобретешь. Ты умеешь видеть, но часто не хочешь. Жалеешь тех, кто рядом с тобой, не желаешь разочаровываться в них.
–Это так гадко.
–Согласен. Но лучше увидеть эту гадость, чем почувствовать ее на себе. Мы с тобой отвлеклись. Человек не хотел лицезреть бога, которого больше нет. Теперь его заставят лицезреть дьявола, который пришел, чтобы остаться. С Землей покончено. Вернемся к нашей истории о первом впечатлении.
–Ты о Вечных?
–О них, родимых.
–Я мало с кем познакомилась. Но они —лицедеи.
–О, девочка моя! Ты совершенно права! Вечное существо любит посмеяться над ближним, особенно таким юным и наивным, как ты. Они примеряли карнавальные маски и костюмы, когда встречали тебя. Навешивали декорации, величественные или смешные. Создавали антураж, словно хорошую картину. Ты была впечатлена?
–Да. Ни один из них не повторялся.
–А сколько чувства и экспрессии! И даже твои слезы!
–Ты смеешься надо мной. Неужели все это игра?
–Разумеется, девочка моя. Вечное существо холодно и бесчувственно. Оно—законченный эгоист, который знает и любит только себя. Оно живет в своем устоявшемся мире не миллиарды лет, а миллиарды вселенных, таких как твоя. Ты вообще представляешь, как оно старо? Как закостенело в своем величии? И тут—бац, получите! – ребенок. Нечто маленькое, хрупкое, несуразное. С сияющими глазами, нежными руками и умилительной мордашкой.
–Перестань.
–Прости. Они играли, сколько могли, дитя мое. Пока не полюбили тебя. Это грустная история, но очень поучительная. Вечные тянутся к любви, потому что в большинстве своем лишены ее. В нашем мире трудно полюбить—здесь все видишь насквозь. Слова, мысли, поступки еще не сформировались, только проигрываются, а о них уже все знают. Здесь трудно спрятаться, потому что за прозрачными стенками мира Вечного такие же прозрачные стенки миров других Вечных. И даже чувство страдания и любви на всех одно.
–Ты хочешь сказать, что, если кто-то любит или испытывает наслаждение…?
–Договаривай. От близости с женщиной или мужчиной—да! —его испытывают и другие. Не так ярко и открыто, но они воспринимают чужое счастье или чужую беду.
–Ужас.
–А я о чем. Невозможно ничего скрыть или спланировать, не нарвавшись на сочувствие или осуждение миллионов, которые ты слышишь, как свои собственные.
–Так невозможно жить.
–Тебе это трудно принять, но мы очень даже неплохо живем. Одиночество все равно остается, внутреннее одиночество. Желание найти кого-то, кто полюбит тебя и кого полюбишь ты—бич нашего мира. Мы не бесполы, можем быть мужчинами или женщинами по своему выбору. Но мы всегда выбираем мужское начало как доминирующее. Оно более агрессивно, цельно и не так болезненно. Он позволят нам безраздельно властвовать в мирах, которые мы создаем, без излишней мягкотелости, сострадательности и жалости. Поэтому в основном наши попытки полюбить связаны с женщиной. Мы ищем женщину, хотя могли бы искать и мужчину. Понимаешь меня?
–Понимаю. Ты говорил, что такая любовь обречена на страдание, потому что нужно искать того, кто лучше тебя.
–Вот именно, дитя, вот именно. Поди докажи Вечному, что существует кто-то лучше его!
–Да, очень грустная история.
–Еще какая! Трагедия! Которую ты превратила к комедию.
–Я ничего не сделала.
–Ты просто родилась. В нашем мире. Как снег на голову. И что прикажешь делать с этим? Вот они и бегают теперь с куклами и шелковыми шарфами, пытаясь заманить тебя хотя бы в гости.
–Перестань, прошу тебя.
–Прости. Мне нечего пенять. Я весь твой. Я люблю тебя. И это все знают. Но, главное, ты любишь меня. И это важнее. Мы проросли друг в друге, сплелись друг с другом. Мы живем друг другом… Иди ко мне… Дай мне обнять тебя… Ну, что с тобой? Что ты вздыхаешь?
–Я люблю тебя, мой печальный бог. И это —единственная правда, которую я знаю и за которую держусь, чтобы не утонуть.
–Я знаю, любовь моя. Ты—мой ребенок, и всегда останешься моей любимой маленькой розой, занесенной северным ветром.
Ах, как сладок аромат утра, когда ты открываешь свои лепестки.
Как нежен становится солнечный свет.
Как осторожно и бережно поет соловей, чтобы не спугнуть твой утренний сон.
Как мягко тает роса на листиках, бархатных и теплых.
Нет больше ни одного цветка, над кем я бы склонился, которому бы принес свои дары.
Все мои богатства, собранные за долгую жизнь, я отдам за один только миг.
Вдохнуть аромат, коснуться губами капельки нежного сока, увидеть, как сияют и дрожат лепестки.
Здравствуй, новый день! Теперь я могу прожить тебя!
Глава вторая. Детские забавы
Часть 1. Леденец на палочке
Мужчины играли в мяч. Команда в черных майках и облегающих как вторая кожа, черных шортах, состояла из высоких светлокожих мужчин под три метра ростом, накачанных как культуристы, сильных и прекрасных. Вторая команда с поправкой на красный цвет одежды была более разномастной— цвет кожи колебался от черной до бронзовой. Большой сверкающий мяч носился по площадке, освещенной полуденным солнцем. Смешки и веселые комментарии сопровождали игру. Сверкали ослепительно белые зубы, сияли глаза всех цветов радуги.
–Это баскетбол, —заговорил сидящий рядом со мной мужчина в белой тенниске, широкополой соломенной шляпе и с большой упаковкой попкорна на коленях.
Я сообразила, что нахожусь на пустых трибунах, и мы двое —единственные зрители. Блондин в черной майке с ярко-золотой кожей высоко подпрыгнул и забросил мяч в кольцо на правой стороне поля. Мужчина в шляпе громко засвистел и заулюлюкал, а игроки радостно запрыгали вокруг ловкача, похлопывая его по спине и поздравляя. Все было прекрасно—и солнечный свет, и синее небо, и прохладный воздух, и молодые стремительные спортсмены—за одним исключением. Мяч исчез в кольце и больше не появлялся.
Один из игроков подбежал к большой квадратной сетке, висевшей на краю поля, и выудил из нее другой мяч. Присмотревшись, я с суеверным ужасом различила на поверхности мяча синие океаны и желтые пятна суши.
–Призовой фонд, —обронил мужчина.
Сетка была набита странными шарами.
–Это не мячи, —сказала я глухо.
–Разумеется, —ответил мужчина, не отводя взгляда от поля, и неожиданно заорал: —Подсечка! —Он засвистел так, что у меня заложило уши. Потом повернулся ко мне и бросил: —Это планеты.
Парни на поле тем временем заметили меня. Они радостно засвистели и закричали, махая руками, подпрыгивая и играя мускулами.
–Оболтусы, —пробурчал мужчина, покосившись на меня. —Обрадовались новому зрителю.
Закончив посылать мне воздушные поцелуи и трясти майками, парни принялись за новую планету, яростно колотя ею о белый камень площадки.
–Надеюсь, это не Земля, —пробормотала я.
–Это она и есть, —ответил мой сосед.
Я вскочила с места, а он даже не пошевелился, продолжая увлеченно комментировать действия игроков. Парни на мгновение приостановились и посмотрели на меня.
–Не волнуйся, малышка, —пропел черноволосый белокожий парень в черной майке. —Если я выиграю, то буду нежен с тобой.
Все громко рассмеялись и заулюлюкали. Я без сил упала на скамью.
Парень с золотой кожей опять оказался на высоте. Он повел мяч, но его опередил огромный чернокожий парень с ослепительно синими глазами. Он погнал планету на левую половину поля и подпрыгнув, попытался забросить ее в корзину. У него не получилось. Все разочаровано засвистели, и тогда он ловко обошел черную команду, снова подпрыгнул, и, ухватившись за край кольца, и с грохотом забросил в него планету.
–Разве так можно? —спросила я растерянно. —Это против правил.
–Это же вечность, —Мой собеседник оторвался от поля. Глаза цвета темного меда уставились мне в лицо. —Здесь нет никаких правил. —Потом заорал парню, который вел мяч: —Мазила! —И засвистел, яростно подпрыгивая.
–Что они делают с этими планетами? —спросила я, думая о Земле.
–Это дело того, кто ее выиграл, —пожал плечами сосед. —Может, выпьют ее досуха.
–Разве жители ничего не чувствуют?
–Нет, разумеется. У них сменится бог, но они этого даже не заметят. Вероятно, поменяются предпочтения. Или нравы. Или законы. Может, начнутся землетрясения или войны. Или болезни. А, может планета просто сгорит.
–Не могу поверить, что Отец…
–Твой Отец не играет в баскетбол, —отозвался сосед. —С тех пор как ты с ним, он ни во что не играет.
Растерянная, огорченная, я молча встала и, спустившись с трибун, покинула территорию стадиона. Пройдя по дорожке, мощеной белым камнем, я уселась на скамейке под тенистыми деревьями, глядя на раскинувшееся за стадионом поле с беговыми дорожками. Ровный золотой свет падал, не согревая и не даря, безразличный и холодный, как этот мир. Вечный мир с его дурацкими играми.
Тень заслонила свет— мой сосед по стадиону уселся рядом вместе со своим попкорном.
–Напрасно ты так расстраиваешься, —обратился он ко мне, всматриваясь в одинокого бегуна, которой несся с неимоверной скоростью по одной из дорожек. —В этом мире все не такое, каким кажется.
Не дождавшись ответа, он продолжил:
–Планеты из призового фонда, который ты видела, обречены на умирание. Это произошло по разным причинам. Нарушение экологии жителями. Войны. Неудачные эксперименты с материей. Потеря жителями нравственных ориентиров и деградация. В любом случае их создатели, измучившись, не в силах изменить что-либо, внесли их в призовой фонд. Тот, кто выиграет планету, получает не приз, а головную боль—он попытается свежим взглядом посмотреть на проблему и решить ее, чтобы спасти планету и ее жителей.
Монолог прервался—спортсмены, уставшие, довольные, скалящие зубы, вышли из ворот стадиона. Остановившись напротив нас, они, посмеиваясь, стали бесцеремонно рассматривать меня. Наконец, парень с золотистой кожей опустился передо мной на корточки.
–Не расстраивайся, малышка, —сказал он ласково и протянул мне леденец на палочке в виде петушка. – Вот. Возьми.
Я почувствовала его жалость и печаль. Мужчины заулыбались и, негромко рассмеявшись, пошли дальше, легкие, сильные и ослепительно прекрасные.
–Что с тобой происходит? —спросил меня сосед, когда голоса стихли. —Ты сама не своя.
–Мне трудно принять ваш мир и его законы, —ответила я, теребя обертку конфеты. —Вы играете чужими жизнями как игрушками.
–Они и есть наши игрушки, —Он подбросил кусочек попкорна и поймал его ртом. —Разве не мы их создали?
–Почему же ты сам не играешь?
–Я слишком стар для этого.
–Хочешь сказать, что я тоже к этому привыкну?
–Ты смотришь на вещи как человек, —отозвался он. —Разумеется, привыкнешь. В жизни все бывает в первый раз, и первое впечатление—всегда самое сильное, оно запоминается навсегда. Первая женщина. Первый поцелуй. Первый стакан водки. Первая смерть. Остальные впечатления стираются, но первые мы помним всю жизнь. —Он помолчал. Потом спросил: —Ты что-то узнала о дороге, по которой идешь?
–Да, —ответила я глухо.
–И это знание поразило тебя?
Я не ответила. Засунув леденец в рот, я старательно сдерживала слезы. Он посмотрел на меня искоса и отвернулся.
–Никто из нас не может пойти с тобой, помочь тебе. Ты кажешься такой маленькой и хрупкой. Нам иногда страшно за тебя и совершенно не понятно, откуда ты берешь силы.
Мы помолчали, думая каждый о своем.
–Если бы ты встретил того, кто создал все, о чем бы ты спросил его? —отозвалась я, наконец.
–Ни о чем, —ответил он. —Я бы сказал ему «спасибо». За то, что живу. За то, что он создал меня. Позволил мне насладиться этим днем, этим прекрасным миром. За каждое прожитое мною мгновение. За каждый миг счастья, который он мне подарил. Разве этого мало?
Часть 2. Последний матч
Я так отчетливо видела землю, сухую, потрескавшуюся, что невольно отстранилась—слишком четкая картинка ранит, за ней идет соблазн безумия.
Но детали не хотели размываться. В предрассветных сумерках выплывали огромные мраморные статуи мужчин и женщин с точеными чертами, завитками волос, мягкими изгибами губ и подбородков. С трудом оторвавшись от деталей—я чувствовала даже прохладную текстуру мрамора— я попыталась сообразить, где нахожусь. Мраморные статуи лежали в траве рядом с огромным котлованом. Вокруг раскинулось предгорье с низкими деревьями и небольшими участками почвы, которое на западе переходило в высокую горную гряду.
За моей спиной послышался шорох—и я обернулась. Мужчина в темной потрепанной накидке из плотной шерсти обматывал статую белым полотном и перевязывал веревками. Судя по всему, это была даже не статуя, в что-то наподобие саркофага, на крышке которого четко проступали очертания женской фигуры. Закончив паковаться, мужчина стал опускать саркофаг в котлован, потихоньку стравливая длинный конец веревки. Ветер трепал его длинные темные волосы, скрывая лицо. Он обращался со своей ношей очень бережно, беспокойно поглядывая на восток, где горела зарница, странная для раннего утра. Судя по количеству разбросанных рядом со статуями кусков белого полотна, мужчина намеревался спрятать в котловане их все. Но зачем?
Оставив хмурого человека, я полетела на восток, где поднимались высокие угловатые здания чужого города. Если существует ответ на вопрос, то я найду его там. Я пожалела о своем опрометчивом поступке еще не раз.
Я почувствовала запах пожарищ задолго до того, как увидела их. Город пылал. Каменные здания еще держались, но из большинства окон уже тянулись струйки серого дыма. Город был завален умершими. Мужчины, женщины и дети лежали просто на улице. Кровь из колотых и резаных ран заливала мостовую. Жители выбегали из домов и падали из окон. Отовсюду слышался звон мечей. Воины в металлизированных, словно вторая кожа, доспехах, неспешно переступали через свои жертвы, добивали живых и шли дальше.