1907

7

В полицейском участке силы оставили меня. Я опустился в кресло в кабинете Лестрейда и прикрыл глаза. Инспектор понимающе хмыкнул и отправился в морг, где патологоанатом Том проводил экспертизу тела.

Платок с надписью, письмо, цветы, книги, трупы в виде цветов, имена девушек, библиотека, в которой бывали девушки, пять постоянных посетителей… Гай Барлоу и Юджин Блащиковски имеют железное алиби – на момент убийства они находились за решеткой. «Выводы, выводы, Ватсон», – голос Шерлока. Но выводов у меня не было.

Может быть, я ошибся, и все эти ниточки, что тянутся к отделу французской поэзии Лондонской библиотеки – лишь моя фантазия? Может быть, Садовник никак не связан с книгами? Я достал письмо убийцы, перечитал.

Да, написавший это, определенно, является символистом. Между тем, в Англии это новомодное литературное течение не пользуется большой популярностью. Насколько я знаю, самые неистовые поклонники символизма – французы и русские. Напрямую связанное с декадансом, это направление тяготеет к депрессии, нигилизму и, в конечном итоге, к смерти. Я встречал одного поэта-символиста, так он по десять раз на дню грозился совершить самоубийство. Впрочем, он жив до сих пор и даже находится в добром здравии.

Я вынул из кармана платок, найденный на месте преступления. Шелковая, приятная ткань, строгие линии: платок скорее мужской, чем женский. Слово «ИРИС» вышито недавно, так как дырочки на месте проколов еще не закрылись полностью. Я понюхал платок. Что-то очень знакомое. Ах, да! Так пахнет и письмо Садовника. Чрезвычайно нежный, трудноуловимый и приятный запах.

Вернулся Лестрейд.

– Ирэн Вулф была изнасилована, доктор, – с порога сообщил он. – Девственная плева разорвана, внутри Том обнаружил семя.

Бедняжка! Ей пришлось пройти через все круги ада. Мои кулаки сжались в бессильной злобе.

– Нужно действовать, Лестрейд. Садовник готовит новый удар. Скорее всего, это будет девушка по имени Розамунд. Как вы думаете, сколько в Лондоне девушек семнадцати-восемнадцати лет по имени Розамунд?

– Вы шутите, доктор?

Я и сам не знал, шучу ли я.

– Инспектор, нам нужно срочно посетить одного француза.

8

Месье Доминик Леруа имел весьма примечательную внешность: необычайно правильные черты лица, тонкие усики над четко очерченными красными губами, аккуратная бородка-эспаньолка. Он был похож на господина с тех дамских картинок, что продают во многих лондонских лавках и на рынках. Возраст Леруа было затруднительно определить: ему можно было дать как двадцать лет, так и тридцать пять.

– Кто вы такие, господа? – спросил он с заметным французским акцентом.

– Доктор Ватсон, частный сыщик.

– Инспектор Лестрейд, Скотленд-Ярд.

Мы стояли посреди великолепно обставленной гостиной в отличном особнячке в районе Пимлико, который газеты называли «благородным районом, посвященным настоящим мужчинам, которые не настолько богаты, чтобы понежиться в собственном доме в Белгравии, но достаточно богаты, чтобы жить в частных домах». Судя по всему, семья Леруа была довольно состоятельной.

– Чем же я заслужил внимание полиции и частного сыщика? – недоуменно спросил Леруа.

– Месье, мы расследуем жестокое убийство двух девушек шестнадцати и семнадцати лет.

Француз удивленно приподнял брови.

– Но я-то здесь при чем?

– Терпение, месье, – попросил я. – Дело в том, что вы являетесь постоянным посетителем отдела французской поэзии Лондонской национальной библиотеки, а часть улик указывает, что убийца встретил девушек именно там.

– Боже мой, какая чушь! – взволнованно воскликнул француз. – Вы подозреваете меня на основании того, что я хожу в библиотеку?!

– Я не говорил, что подозреваю вас, месье Леруа, мы прорабатываем основную нашу версию.

«И единственную», – подумал я.

– Я не совершал на территории Англии никаких преступлений, – горячо заявил француз, от волнения его акцент усилился и в речи начали появляться ошибки. – Я есть законопослушный гражданин.

– Месье, это лишь стандартная проверка, аналогичную работу мы проводим со всеми остальными постоянными посетителями отдела библиотеки.

Эти слова, казалось, успокоили Леруа.

– Что ж, я вас понимаю, – кивнул он. – Я готов ответить на ваши вопросы.

– Спасибо, месье.

– Давайте присядем, – он кивнул на кресла у большого камина.

Присев, Леруа взял коробочку с гавайскими сигарами, предложил нам, но и я, и Лестрейд вежливо отказались. Француз закурил.

– Итак, я слушаю вас.

– Месье, когда вы в последний раз посещали Лондонскую библиотеку?

– На прошлой неделе. Если быть точнее, во вторник.

– Вы видели там эту девушку?

Я показал французу фотографию Ирэн.

Леруа внимательно и даже как будто, оценивающе, посмотрел снимок.

– Нет, эту девушку я не видел, но точно помню, что в зале было две девушки. Они пришли вместе.

– Можете их описать?

– Я не разглядывал их, господа, – Леруа скривился. – Помню, что одна девушка, милая невысокая блондинка, была в пышной лиловой юбке, в коротком пальто-пелерине то ли бежевого, то ли коричневого цвета; с блондинкой была рыжеволосая, очень живая юная леди, на которой было надето это ужасное полосатое пальто в русском стиле, что, к моему стыду, делает мой бывший соотечественник Поль Пуаре1. Да, на рыжеволосой девушке была розовая шляпка.

Если бы Леруа был в эту минуту немного внимательнее, он заметил бы, что его слова произвели на меня весьма сильное впечатление, так как в одной из описанных им девушек я узнал собственную дочь, Аделаиду Ватсон. Бросив быстрый взгляд на инспектора, я понял по его изменившемуся лицу, что вторая описанная девушка – Барбара Лестрейд.

– Вы говорили с ними?

– Разумеется, нет, сэр.

– Что же, с библиотекой мы закончили. Следующий вопрос: чем вы занимались вчера вечером примерно с 18.00 и до полуночи?

Леруа побледнел.

– Я бы не назвал этот вопрос деликатным, сэр, – сказал он сердито. – Вы лезете в мою частную жизнь.

– Это наша работа, – буркнул Лестрейд.

– Таковы правила расследования, месье, – я развел руками. – Мы обязаны спрашивать об этом.

– Ну, хорошо, – нехотя заговорил Леруа. – Вчера весь день я провел в бильярдном клубе «Гриндер» на Госсет-стрит, что могут подтвердить, как сотрудники сего заведения, так и его многочисленные гости.

– Отлично, месье, – сказал я. – Да, нельзя ли попросить у вас стакан воды – в горле пересохло от всех этих вопросов.

Леруа подозрительно посмотрел на меня, взял со столика колокольчик и позвонил. В гостиной появилась коренастая женщина в опрятном переднике и в чепце.

– Вы что-то хотели, месье?

– Аглая, принесите доктору Ватсону стакан грушевого сока.

Женщина ушла в кухню, вернулась со стаканом, наполненным светло-янтарной жидкостью.

– Прошу вас, сэр.

Я не без удовольствия отпил половину сока, а затем, охнув, уронил стакан на себя. На твидовом пиджаке тут же расплылось пятно.

– Дайте носовой платок, месье! – воскликнул я.

Леруа сунул руку в карман, но тут же, словно вспомнив что-то, выдернул ее.

– Какая досада, сэр, платка у меня нет! Аглая, принесите доктору полотенце. И, господа, допрос закончен?

– Это был вовсе не допрос, месье, мы просто поговорили, – сказал я.

– В любом случае, сейчас я бы желал остаться один, – безапелляционным тоном заявил француз. – С минуту на минуту ко мне должна приехать невеста.

– Скользкий тип, – сказал Лестрейд, когда мы очутились на улице.

– Инспектор, могу я попросить вас отправиться в клуб «Гриндер» и проверить алиби Леруа?

– Сделаем, сэр, – буркнул старый служака.

– А я тем временем посещу еще одного библиофила из отдела французской поэзии.

9

Мистер Джоуи Тернер преподавал английскую литературу в Школе Святого Павла для девочек. Дорога до Хаммерсмита заняла немало времени и я сильно нервничал, сидя в такси. Когда машина, наконец, остановилась у классического английского особняка из красного обожженного кирпича, часы на городской ратуше пробили шесть.

В холле я столкнулся с чопорного вида пожилой леди, которая оказалась директрисой школы. На мой вопрос о Джоуи Тернере она ненадолго задумалась, вспоминая, затем сказала, что да, такой преподаватель у них, действительно, работает.

В классах между тем шли занятия и мне пришлось около часа ждать, когда мистер Тернер закончит урок.

Пребывание под сводами одной из старейших школ Британии показалось мне достаточно утомительным: целый час сидеть на лавочке в холле, разглядывая портреты выдающихся деятелей Королевства – не самое приятное и, тем более, не самое плодотворное занятие. Конечно, я мог подождать на улице, ведь прямо напротив Школы Святого Павла, как известно, находится парк Брук Грин с многочисленными лавочками под столетними вязами. Однако я боялся, что Тернер улизнет от меня и поэтому терпеливо ждал, слушая доносящиеся из аудиторий монотонные голоса учителей и звонкие ответы учениц.

В старомодном сюртуке из затрапезной ткани, в круглых очках и в брюках со следами мела в районе карманов, мистер Тернер был похож на классического английского учителя, живущего на одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день. Ему была присуща робость и суетливость небогатого человека, который всегда ожидает неприятностей.

Симпатичный, еще совсем не старый, мистер Тернер производил впечатление интеллигентного и, в целом, приятного человека.

– Сэр, мадам директриса сказала, вы хотели меня видеть? – робким голосом осведомился он.

Я рассказал мистеру Тернеру о преступлениях, о расследовании, о постоянных посетителях отделения французской поэзии Лондонской национальной библиотеки.

Учитель слушал, не перебивая, но на лице его застыла маска ужаса.

– Сэр, – выдохнул он, когда я умолк. – Вы считаете, что я убил девочек?!

Его глаза расширились и напоминали мячи для гольфа, выглядывающие из лунок.

– Я отдал пять лет жизни британской школе, сэр, – горячо заговорил Тернер. – Я верой и правдой служил образованию, и всегда относился к своим ученицам с почтением. Я – человек старой закалки, сэр!

Он нахохлился, сжался и стал похож на выпавшего из гнезда вороненка, который не знает, куда подевалась его мать. Глаза Тернера вдруг наполнились слезами, и я понял, в чем состоит основная трудность работы детектива.

– Сэр, но я ведь ни в чем не обвиняю вас, – растерянно проговорил я. – Это стандартная, ничего не значащая проверка.

– Я понимаю, – он потянулся к карману за носовым платком, но не донес руку до цели и вытер глаза рукавом сюртука. – И все же, мне обидно. Какова плата за усердную работу!

Опасаясь, что раскисшего учителя увидят директриса, коллеги или ученицы, что может создать ему определенные проблемы, я предложил Тернеру продолжить разговор на улице. Мы вышли из ворот школы и, пройдя несколько шагов по липовой аллее парка Брук Грин, примостились на лавочке.

Я спросил, давно ли мистер Тернер посещал Лондонскую библиотеку. Он сказал, что был там вчера днем, в том числе, некоторое время посидел в отделении французской поэзии. На мой вопрос, был ли кто-нибудь в зале, он ответил, что никого не видел. Фотография Ирэн Вулф ему тоже ровным счетом ни о чем не говорила.

– Мистер Тернер, не обучается ли в вашем классе девочка по имени Розамунд?

– Нет, сэр, девочек с таким именем в моем классе нет. И в школе тоже, насколько мне известно.

– А Эмбер?

– Эмбер тоже нет. У нас все больше Алисы, Катрин и Елизаветы. Я могу идти, сэр?

Я кивнул. Он поднялся с лавочки и, слегка сгорбившись, пошел по аллее. Мне было жалко его, но платок-то из кармана он так и не достал. Впрочем, как и месье Леруа. Кроме того, я чувствовал, что в разговоре с учителем была некая деталь, которую я упустил, деталь, из которой Холмс наверняка бы сделал правильный вывод. Но я, к великому моему разочарованию, не мог этого сделать.

Я сидел на лавочке под фонарем в полном одиночестве. В голове моей, подобно жукам, летающим вокруг фонаря, летали и гудели вопросы, ответов на которые я не знал.

Между тем, у нас остался только один любитель современной французской поэзии – мистер Уэйн Холидей. Вот только посетить этого господина сегодня не удастся, так как он проживает в пригороде Лондона.

Тем не менее, я не собирался сидеть сложа руки. Мы потеряли уже двух девушек, и отдавать Садовнику еще одну было выше моих сил.

Я поднялся, быстрым шагом вышел из парка и направился по тротуару вдоль Кейтнесс-роуд, отыскивая глазами телефонную будку.

Помню, какой стоял шум в газетах, когда в 1903 году в Холборне установили первый в Лондоне пэйфон2. Этот красный домик в прессе называли знамением новой эры.

Журналисты оказались правы: через какие-то четыре года телефонные будки можно встретить в Лондоне едва ли не на каждой улице. Бросив в щель монету, я попросил телефонистку соединить меня со Скотленд-Ярдом. Сквозь шум атмосферных помех до меня донесся голос Лестрейда, сообщивший, что в бильярдном клубе полностью подтвердили алиби Леруа.

Я повесил трубку на рычаг и вышел из будки. Инспектору соврали в «Гриндере»: в день совершения убийства Леруа в клубе не было.

Поймав такси, я направился в Пимлико.

10

Я попросил водителя остановить машину неподалеку от особняка Леруа в тени растущего у дороги вяза.

– Сэр, ждать не положено, – недовольно пробасил таксист.

Я пообещал ему десять шиллингов за полчаса ожидания, и водитель успокоился.

В одном из окон особняка Леруа горел свет и время от времени на занавеску ложилась тень высокого худого мужчины. На исходе получаса я уже собирался было попросить водителя отвезти меня на Бейкер-стрит, как вдруг в конце улицы появился автомобиль и подъехал к воротам особняка.

Тут же занавеска отодвинулась и в окне появилась бледное лицо француза. Свет в комнате погас, а через две-три минуты Леруа появился на крыльце. Быстро пройдя по тропинке через придомовую лужайку, он сел в машину. Машина тронулась.

– Даю полсоверена, если будете незаметно следовать за тем автомобилем, – сказал я таксисту.

Тот удовлетворенно хмыкнул и завел мотор. Машина Леруа быстро ехала по Воксхолл-Бридж-роуд в сторону Темзы. Преодолев реку по Воксхолльскому мосту, француз свернул на Харлифорд-роуд, довольно быстро достиг Овала и, снизив скорость, принялся петлять по переулкам Кеннингтона. Соблюдение безопасной дистанции, очевидно, требовало от моего возницы немалых трудов: он весь вспотел.

– Полу́чите соверен, – шепнул я, напряженно вглядываясь в задние фары автомобиля Леруа.

Добравшись до Саутварка, мы снова очутились у Темзы. На этот раз реку пересекли по Тауэрскому мосту и, свернув направо, оказались сначала в Табачных доках, а затем – на темных улочках самого злачного района Лондона, Уайтчепела. Именно здесь находили мертвых проституток, которых пресса называла жертвами Джека-потрошителя.

Помнится, после истерии с серийным убийцей городские власти обещали навести в Уайтчепеле порядок, но, судя по отсутствию фонарей, мусору и мрачным фасадам, здесь мало что поменялось.

Машина Леруа остановилась у одного из домов. Француз вышел, машина тут же уехала. Оглядевшись по сторонам, он скрылся в подъезде.

Я вытащил кошелек.

– Послушайте, любезнейший, – начал было я, но водитель оборвал меня.

– Ни за какие деньги, сэр! Ни за какие деньги я не буду ждать вас в Уайтчепеле!

Понимающе кивнув, я расплатился и вылез из машины.

Сырой лондонский воздух заставил поежиться. В пахнущем Темзой, табаком и рыбой тумане светился только один фонарь, да и то в самом конце улице. Перепрыгивая через лужи, я побежал вперед.

Дом, в котором скрылся Леруа, был стандартным для Уайтчепела двухэтажным безликим строением из речного камня. В таких обыкновенно живет припортовая нищета: получившие пенсион доковые рабочие, матросы, списанные на берег, потерявшие место фабричные рабочие. На сырой почве Уайтчепела с незапамятных времен буйно рос криминал, начиная от жуликов всех мастей и заканчивая серийными убийцами вроде Джека-потрошителя. И что могло понадобиться здесь рафинированному декаденту?

В подъезде темно, пахнет плесенью и мочой. Облезлый кот метнулся из-под ног. Судя по стуку каблуков, Леруа поднялся на второй этаж. Хлопнула дверь. Все смолкло.

Я неторопливо поднялся по лестнице. На первом этаже – две двери. На втором – тоже две. Что же, придется стучать в обе.

Я негромко постучал в ближайшую к лестнице дверь. Тишина. Я постучал сильнее. Послышался шум, глухое ворчание. Дверь отворилась. Заспанный пожилой мужчина с вислыми усами – по виду, отставной моряк, – хмуро смотрел на меня. За его спиной на меня испуганно таращилась изможденная, очень некрасивая женщина.

– Сэр, можно поговорить с мистером Леруа? – спросил я.

– С каким еще к дьяволу лемуром? – злобно бросил моряк. – Ходят всякие, спать мешают.

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Несмотря на это кратковременное и весьма неприятное знакомство, я теперь знал, где скрылся француз.

Приблизившись ко входу во вторую квартиру, я собрался было постучать, но вдруг услышал странные звуки, доносящиеся из-за двери. Это были звуки ударов, словно кто-то лупит кого-то по щекам. Удары сопровождались болезненными стонами.

Я толкнул дверь и, к моему удивлению, она отворилась. В узком, заставленном мебелью и завешанном каким-то тряпьем коридоре, было темно. Дальше располагалась комната, из-под двери которой пробивался электрический свет. Я, стараясь не наступить на что-нибудь громкое, например, на кошку, проследовал вглубь квартиры.

Звуки ударов и стоны усилились. Я вытащил из кобуры револьвер и распахнул дверь.

Сомневаюсь, что Иероним Босх3 в самых смелых своих фантазиях видел картину подобную той, что открылась перед моими глазами. Обнаженный мужчина стоял на четвереньках посреди комнаты. Здесь же была женщина, также совершенно обнаженная. В руках у женщины была длинная рыбина, и вот этой-то рыбиной, размахнувшись, она изо всех сил ударила мужчину по красным от предыдущих ударов ягодицам.

Тот издал болезненный стон, в котором, впрочем, явно читалось и удовольствие.

– Продолжайте, Луиза! Frappe-moi chérie4! – взмолился Леруа.

Я отступил в коридор, но было поздно. Голая Луиза обернулась и, выронив рыбу, завизжала. Леруа также увидел меня и издал длинное ругательство по-французски.

– Ватсон, черт вас дери! – заорал он на английском. – Что вы здесь делаете?!

– Месье… – я не знал, что сказать.

Луиза прекратила кричать.

– Вы знаете этого джентльмена, месье Леруа?

– Этот джентльмен – частный сыщик, – просипел француз, поднимаясь и стыдливо прикрывая причинное место.

– Я много раз говорила вам, месье Леруа, дверь нужно закрывать, – сказала Луиза недовольно. – Мы же в Уайтчепеле, а не в Сити, или где там вы живете.

– А вы, сэр? – она вдруг шагнула ко мне. – Вы тоже любитель получить по заднице рыбой? Или у вас другие вкусы? Я готова на все, сэр.

Развернувшись, я выбежал из квартиры. Только прохладный ночной воздух Лондона окончательно вернул меня в чувство. Черт подери! Вот так история. Интересно, у Холмса бывало что-нибудь подобное?

Как медик, я разумеется, знал о различных сексуальных девиациях и фетишах, но о подобном извращении с использованием рыбы я еще не слышал.

– Мистер Ватсон!

Леруа показался из подъезда, на ходу затягивая галстук.

– Подождите, сэр!

Я посмотрел на француза. Он уже вполне оправился от смущения и вовсе не походил на человека, который только что находился в весьма неприглядном положении.

– Вы следили за мной? – задыхаясь, спросил он. – Это подло с вашей стороны.

– Вы не оставили мне другого выбора, солгав нам с Лестрейдом.

– Солгал?

– Да, месье. Вы не были в бильярдном клубе «Гриндер» накануне убийства.

Лицо Леруа выразило крайнее удивление.

– Но как вы узнали, сэр?

– Ваши пальцы, месье. Вы сказали, что весь день играли в бильярд, если бы это было так, на подушечках ваших пальцев непременно остались бы голубые следы от мела. В отличие от следов школьного мелка, следы мела для бильярда невозможно полностью смыть на протяжении двух-трех дней, ведь в его состав входят алоксит, тальк и кварц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Поль Пуаре (1879-1944 гг.) – знаменитый французский модельер, законодатель европейской моды начала XX в.

2

Так называли первые таксофоны. От английского глагола to pay – платить.

3

Иероним Босх (1450-1516 гг.) – знаменитый голландский художник эпохи Возрождения, известный своими жуткими и причудливыми картинами.

4

Лупи меня, дорогая! – франц.