Научи меня любить

ГЛАВА 1

Июнь, 2008 г.

Виталик мнет в ладонях мою грудь, смешно причмокивая от нетерпения, а я с улыбкой наблюдаю за ним сверху вниз. Удовольствие - дорогая штука, и сейчас оно настаивается внутри, как дорогое вино, которым я, похоже, не успею насладиться.

На пороге гостиной зависает незнакомая мне мадам, и мы какое-то время молча изучаем друг друга. Вкус у Витали, надо сказать, отменный, и девочку можно хоть сейчас отправлять на обложку дорогого глянца. Отмечаю про себя связку ключей в ее кулаке и закатываю глаза.

Судя по всему незваная гостья здесь только одна.

Я перевожу взгляд на Виталю, который самозабвенно зарывается лицом в мое декольте. Он так занят процессом, что ничего не замечает, и я не спешу его останавливать. Откидываю волосы назад и с вызовом смотрю незнакомке в глаза. Интересно, кроме внешности и квартиры, у нее другие достоинства есть?

Мой несостоявшийся любовник тихо стонет, и я ему, конечно, подыгрываю: прикусываю нижнюю губу и зарываюсь пальцами в светлые кудри. В голове играет музыка из вестерна, и очень хочется приложить Виталю чем-нибудь тяжелым, чтобы не чавкал, но прервать зрительный контакт с соперницей - значит проиграть, а проигрывать я не люблю. Поэтому делаю лицо ровнее и палю по пигалице огнем из глазищ на расстоянии.

Она бледнеет, и я отсчитываю секунды до позорного отступления. Ее, конечно, ведь в мои планы бегство из квартиры Витали без оргазма не входит, но у красотки обнаруживается гордость, и я начинаю жалеть, что не приняла приглашение Олега.

Виталя тянется к моей юбке, намереваясь задрать ее повыше, и незнакомка меняется в лице. Ее глаза сужаются до узких щелок, которые не разглядеть сквозь воинственные ряды наращенных ресниц, и я понимаю, что дело - дрянь. В полной тишине она делает шаг, раскручивая над головой сумку, и я с каким-то диким весельем наблюдаю за тем, как длинная цепочка превращает брендовую вещь в смертоносное осадное орудие под волшебным названием требушет.

Есть такой вестерн - Хороший, Плохой, Злой.

Почему я вспоминаю о нем именно сейчас? Наверное, потому что состоявшийся водевиль как нельзя лучше раскрывает эту тему: фурия, заставшая нас за непотребством, становится Злой, я, вне всяких сомнений, остаюсь Хорошей, а Виталик, за неимением других вариантов, примеряет роль Плохого.

Сумка совершает неполный круг и со свистом прилетает обманщику по хребту, и я ору не своим голосом, когда он прикусывает мой правый сосок и с силой сжимает в кулак левый. Брюнетка подвывает в ответ, а я, зацепив по пути сумку и любимые лабутены, сбегаю в коридор и вываливаюсь на лестничную клетку.

- Сволочь! У нас свадьба через месяц, ты совсем офигел!? - летит вдогонку, и уже за закрытыми дверями лифта я начинаю хохотать.

Любовь и боль, боль и истерика, истерика и одиночество - верные спутники не изменяют мне и сегодня. На часах начало второго ночи, телефон разряжен, и я даже не надеюсь вызвать такси. В шелковой блузке без лифчика я выхожу в теплую летнюю ночь родной столицы и, укачивая на руках поруганную грудь, бреду в сторону метро.

Станция ярко освещена. Я жмурюсь и останавливаюсь напротив кассы. В кошельке только пятитысячные. Вздыхаю и, не глядя, кидаю купюру в окошко. Она трепыхается и пролетает мимо блюдечка, оседая где-то за пределами видимости.

- Черт! Ладно, на сдачу купите себе конфет.

Грудь адски болит.

- Ну, и козел же ты, Виталя… - шепчу в пустоту, но билет так и не появляется.

С мыслью, что работники метрополитена в конец охренели, я заглядываю за бронированное стекло.

- Ау, ты там умерла что ли? Билет мне дай!

Ответа нет, как впрочем, и кассирши по ту сторону окна.

- Ну, не хотите, как хотите.

Зажав сумочку под мышкой, я подхожу к турникетам с твердым намерением за раз вспомнить все, чему меня в детстве учили на занятиях по художественной гимнастике. Задираю юбку повыше, до самых ягодиц, чтобы удобнее было лезть на ту сторону, но на табло загорается зеленый свет, и дверцы сами распахиваются.

Сверкнув задом для красоты, становлюсь на эскалатор и припадаю на одну пятку. Как же я устала. Ноги ноют - одиннадцати сантиметровые шпильки не оставляют им шанса. Конечно, лабутены в принципе для метро не предназначены и вряд ли хоть раз спускались под землю, по крайней мере, по доброй воле.

Я улыбаюсь и выхожу на станцию.

Лабутены, это ваше месть, да? Изощренное издевательство над той, что посмела осквернить идеальные красные подошвы немытыми полами! Хотите на ручки? Простите, милые, не сегодня. Сегодня мы страдаем вместе ради поруганных двойняшек.

В полном одиночестве я ищу глазами нужную ветку. Ехать недалеко, всего три станции без пересадок. Я выхожу к путям и расстегиваю верхние пуговицы на блузке, оценивая причиненный ущерб. Левая грудь красная и припухшая. Завтра будет синяк, сто процентов. Я глажу ее пальцами и закусываю губу - больно. С правой грудью все не так гладко. Четко вижу две кровавые отметины от зубов над соском и две внизу. Ореола цела, но укус выглядит хуже, чем я ожидала. Как бы не пришлось от бешенства уколы колоть. Ничего, моя маленькая, сейчас мама привезет тебя домой и подлечит.

Я возвращаю блузку на место, лелея надежду, что дома в аптечке найдется что-то от заражения, типа перекиси. Ну, а если нет, то в баре есть столичная, ничем не хуже. По крайней мере, душевные раны она залечивать умеет даже лучше.

На станцию тянет чем-то приторно сладким с кислинкой. Потом раздается скрежет, и из темного тоннеля на свет выныривает покатый нос поезда. В мгновение ока мимо пролетает пустая кабина машиниста, и тошнотворный запах сменяет другой, не менее «приятный» - запах сырости и земли. Срабатывают тормозные системы, и поезд останавливается, распахивая передо мной двери вагона.

Лампа в проходе нервно мигает, но не тухнет, давая в полной мере насладиться видом старых драных сидений во всем их убогом великолепии. Кто бы мог подумать, что городской метрополитен в таком плачевном состоянии. Мелькает шальная мысль подождать следующий поезд, но я ее отбрасываю. Шагаю в вагон, и дверцы захлопываются за спиной. Поезд набирает скорость, а я ищу глазами более-менее приличное сидение.

Как же хорошо!

Я разминаю ноющие икры и откидываюсь на спинку. Сколько мне ещё станций ехать, две или одну? Шарю глазами по вагону в поисках карты, но вокруг одна реклама. Бессмысленные листовки на стенах, потолке и полу. Грязные, в темных потеках чего-то явно неприятного на вид.

Я встаю и подхожу ближе к дверям. И где же карта метро?

Поверх предупреждающей надписи и отдельно от прочих листовок висит черно-белая фотография альбомного формата. Двое детей: мальчик в выходном костюме и девочка в воздушном платьице чуть помладше, взявшись за руки, стоят на фоне разрушенного города, а позади них в небо уходят десятки дымовых труб.

Дети улыбаются. Словно нет вокруг разрухи и запустения, закопченного неба над головой и человеческих тел, погребенных под обломками вокруг. Они улыбаются так, как улыбаются дети с семейных фотографий, когда у них есть мягкие постельки, дорогие игрушки и любящие родители. На постере нет ни душещипательного слогана, ни адреса, ни номера телефона. Только отпечаток синей ладони поверх улыбающихся лиц.

Меня пробирает дрожь отвращения, и я окончательно признаю свое поражение: карты метро в вагоне нет. Зато листовки с отпечатками синих ладоней висят везде, где только можно. Я оборачиваюсь, и мимо проносится пустая станция. Не сбавляя хода, поезд ныряет в очередной тоннель.

Какого черта здесь творится!?

Пока соображаю, еще одна станция пролетает мимо, и я вдруг вспоминаю про пустую кабину машиниста. Пустую, мать твою, кабину! Всплеск адреналина заставляет сердце удариться о ребра, но я одергиваю себя раньше, чем успеваю поддаться панике. Ну, а что, искусственный интеллект в деле. Дистанционное управление, модернизация метрополитена… кажется, я читала об этом в новостном дайджесте.

Перехватываю сумочку поудобнее и иду к дверям, что отделяют пустые вагоны вагоны друг от друга. Как там дядя говорит, проблему нужно решать с головы? Значит, так и поступлю - найду чертового машиниста и превращу эту ночь в его персональный кошмар.

ГЛАВА 2

Следующий вагон мало чем отличается от предыдущего. Те же рваные сиденья, грязный пол и окна, заклеенные сектантскими листовками. Держась за поручни, я с трудом удерживаю равновесие. Скорость поезда увеличивается с каждой минутой. Это чувствуется по нарастающей амплитуде, с которой раскачивается из стороны в сторону вагон, что мне совершенно не нравится.

Правую ногу сводит судорогой. Я опускаюсь на грязное сиденье и сбрасываю лабутены. Как от сердца отрываю, но ногу клинит адски: большой палец ведет в сторону, и я разминаю сустав, чтобы хоть как-то снять спазм.

- Вот зараза, никогда больше их не надену! - думаю вслух и тут же ужасаюсь своим мыслям. - Простите, хорошие мои, это все нервы.

В вагоне становится светлее и, подняв голову, я вижу третью по счету станцию, но поезд не останавливается. Продолжая мерно раскачиваться, он несется вперед, отсчитывая по секундам кафельные колонны.

Одна, две, пять…

Забыв о туфлях, я бросаюсь к дверям, всем телом налегая на предупреждающую надпись.

- Выпустите меня! - кричу, барабаня кулаками по стеклу, и замечаю за одной из колонн парня в светоотражающей жилетке работника метро.

На ничтожно малое мгновение наши взгляды пересекаются, и станцию сменяет бетонная стена тоннеля. Крик застревает в горле, и я отшатываюсь от окна, вообще не понимая, что происходит. Спину холодит металлический поручень, но перед глазами все еще стоит он: худой полуголый парень с синими руками.

Я перевожу взгляд на приклеенные к потолку листовки с отпечатками ладоней, и на этот раз быстро погасить панику не получается. Дико хочу наружу, под затянутое облаками столичное небо, подальше от всего, что здесь творится, и прямо сейчас! Я поднимаю с пола лабутены – даже самый сильный страх не может заставить меня оставить их – и снова бегу вперед, к голове поезда.

В отличие от предыдущих, в этом вагоне сидений нет, только металлические каркасы, прогнившие изнутри. Пол устлан сплошным ковром из старых газет и журналов, многие из которых выгорели от времени. Стены, окна, двери и даже потолок заклеены черно-белыми плакатами с улыбающимися детьми. И везде виднеются отпечатки человеческих ладоней. Синие и неоднородные, с четкими папиллярными узорами или смазанные, словно их оставили второпях, следов так много, что у меня рябит в глазах. К горлу подступает тошнота.

- Спокойствие, детка, только спокойствие, - звук собственного голоса почему-то пугает до чертиков, но я продолжаю. - Ты справишься, и не из таких передряг выбирались. Давай, просто будь осторожна и не касайся дерьма вокруг. И все будет хорошо...

Уши закладывает от дикого, переходящего в ультразвук свиста. Впереди что-то хрустит, и вагон резко подается вперед, от чего я теряю равновесие и падаю на спину. Туфли летят в разные стороны и, прижимая к груди сумку одной рукой, другой я пытаюсь собрать лопнувший на юбке шов.

Следом гаснет свет.

Тусклые лампы под потолком мигают молочно-белым и исчезают в темноте, оставляя в глазах фиолетовые разводы. Я чувствую, как поезд сбавляет ход и переворачиваюсь на живот, пытаясь разглядеть в темноте потерянные лабутены, когда вагон заполняет голубое сияние.

Отпечатки ладоней на окнах, дверях, потолке и кое-где на поручнях лучатся, словно неоновая краска. Тусклый, тошнотворный свет бьет отовсюду, и в нем, как бактерии под микроскопом, копошится что-то живое. В отпечатке совсем рядом со мной, словно маленькие муравьи, перебегают туда-сюда крошечные голубоватые точки.

Что это за фигня?!

От их движения свет подрагивает, мерцая всеми оттенками голубого. Я подаюсь назад, и мне кажется, что от отпечатков исходит мерное жужжание, как от телевизора или ноутбука, если он долго включен в сеть. Больше сотни отпечатков широких, сильных ладоней. И мерзкое копошение внутри. И мерзкое голубое мерцание. От панической атаки спасает остановка вагона. Поезд больше никуда не мчится, и вместе с осознанием этого факта меня накрывает какая-то безграничная эйфория.

- Ну, что, детка, кажется, у нас есть все шансы на победу. Даю десять к десяти, что ты выберешься из этого дерьма и встретишь утро в своей постельке, а?

Надо быть полной дурой, чтобы шутить в такой ситуации, но и другой я никогда не была. Схватив туфли, я возвращаюсь к началу вагона и дергаю ручку. Рельсы двумя серебряными кривыми уходят в темноту. Первый вагон исчез. Отцепил балласт и свалил, сволочь!

Я вспоминаю парня со станции и методично челкаю фалангами пальцев – старая привычка, которая помогает снимать стресс. Мать, помнится, как-то пригрозила мне артритом в старости, но я с бравадой отмахнулась.

Старость? Увольте, какая старость!

Но почему-то именно сейчас дожить до морщин и седин мне хочется как никогда, поэтому я перекидываю ноги в пустоту и медленно спускаюсь. Шелковая юбка цепляется за гвоздь на лестнице, распарывая боковой шов до бедра. Как полная идиотка, я тянусь к разрезу, теряю равновесие и падаю, больно прикладываясь спиной о шпалы.

Вспоминаю самые грязные ругательства и сажусь, отряхивая с окончательно испорченной одежды пыль, а потом впервые замечаю в сцеплении между первым и вторым вагоном людей.

Я вижу их нескладные фигуры в свете единственной лампы тоннеля, подвешенной высоко под потолком. Тусклое желтое пятно охватывает больше десяти человек, мужчин и женщин в потрепанных одеждах и без обуви. Они стоят неподвижно и смотрят строго перед собой.

После секундного замешательства, я встаю на колени. Их руки и ноги покрыты рваными, похожими на мох, наростами. Они почти не светятся в темноте, но я готова голову отдать на отсечение, что так же, как и в отпечатках ладоней внутри вагона, словно паразиты, в них копошатся маленькие голубоватые комочки.

Прежде, чем я успеваю отреагировать, люди снимаются с места. Все разом, будто под гипнозом, они шаг за шагом продвигаются вперед, и щебенка тихо шуршит под босыми ногами.

Травля.

Слово возникает в голове само собой. Просто всплывает, как иногда бывает со старыми болезненными воспоминаниями. Вспыхивает на секунду и придает мне адское ускорение. Босиком, позабыв про лабутены и прижимая к груди чудом уцелевшую сумку, я бегу вдоль путей. Удираю на пределе сил босыми пятками по шпалам. Пару раз срываюсь, грязно матерясь под нос и молясь всем Богам ничего не подвернуть и не сломать по пути. Дыхалку как подменили.

В отличие от Светы, я не дымлю по пачке в день, предпочитая модный нынче девайс, но и марафоны не бегаю. Сердце стучит в ушах, кровь горячая и густая приливает к щекам, и я чувствую, как в груди разливается пожар. А еще в тоннеле темно. Я в сотый раз жалею, что не поставила смартфон на зарядку, пока была у Виталика - фонарик сейчас мне бы не помешал.

А, может, это пранк или какое-нибудь локальное ЧП? Ну, мало ли, и эти люди просто хотят мне помочь? Не переставая бежать, я оборачиваюсь через плечо. Не будь дурой, Марина! Если они хотят помочь, то почему молчат? Почему не кричат тебе вслед: «Остановитесь! Вам туда нельзя! Что вы здесь делаете?»

Неее-ет, я кожей чувствую, что ничего хорошего от них можно не ждать и припускаю вперед с удвоенной силой. Тоннель резко поворачивает вправо, рельсы обрываются, и я чувствую под ногами мокрый песок. Он холодный, и на мгновение меня берет оторопь, но шаги преследователей быстро возвращают мозги на место, и я пробираюсь вперед, шаря руками по стене в поисках убежища. Кем бы они ни были, их физической подготовке можно только позавидовать. За все время не издали ни звука, даже дышали ровно, хотя я от бега взмокла, как последняя скотина.

Когда-то в детстве казаки-разбойники, прятки и подобные игры доставляли мне массу удовольствия. Но, участвуя в них, я всегда была на стороне ищущих, была охотником. И сейчас, играя роль жертвы, я понимаю, что, чем ближе они приближаются, тем сильнее хочется кричать. Глаза почти привыкли к темноте, и я могу различать отдельные контуры предметов, избегая препятствий, но спасительного выхода нигде нет.

Если я не найду, куда спрятаться, мне конец...

Я делаю шаг и чуть не наступаю в плотное голубое скопление мха прямо перед собой. Грязно ругаюсь, чувствуя, как корчится все внутри от брезгливости, и бегу мимо. Воздух надо мхом, пропитанным голубоватым сиянием, вибрирует, и я ощущаю исходящее от него тепло.

Такое родное, словно рядом самый близкий человек.

Черт, меня уже глючит!

Песок сменяется ровным полом, состоящим из бетонных плит, выложенных стык в стык. Здесь голубые образования встречаются чаще. Воздух заряжен теплом и кисловато-сладким запахом, и я вижу липкие голубые наросты на бетонной поверхности стен, арматуре и металлических штырях, торчащих из пола. Они не светятся так ярко, как следы в вагоне поезда, и, кажутся совсем не живыми – по крайней мере, я не вижу этого суматошного копошения внутри – но стоит приблизиться, как они преображаются, начиная пульсировать.

Они манят, играют с образами и ассоциациями, поют в голове сладкими голосами, зовут и уговаривают. Желание прикоснуться, которые вызывают эти галлюцинации, пугает до чертиков, и я дергаюсь в сторону, но ногу опять сводит судорогой.

Бежать дальше нет сил. Я оборачиваюсь. Преследователи в каких-то двадцати метрах позади, но двигаются хаотично и беспорядочно, перебираясь от одного голубого образования к другому, совсем потеряв ко мне интерес. Они ступают босыми ногами в светящийся мох, закатывают глаза, как в религиозном трансе, и он размеренно пульсирует вокруг, то поднимаясь по коже до колен, то опускаясь вниз. Я отворачиваюсь, борясь с тошнотой.

Что же, мать твою, здесь происходит и как мне отсюда выбраться?! Осматриваюсь. Здесь тоннель ощутимо расширяется, куполообразный потолок уходит вверх метров под тридцать, теряясь в темноте, а в бетонных стенах, то тут, то там, проявляются арочные углубления. Из них на меня безразлично смотрят десятки голубых глаз. Я не вижу ни лиц, ни тел – только контуры покрывающего кожу светящегося мха с рваными краями. Они не предпринимают попыток схватить меня, только наблюдают из своих укрытий.

Сатанисты, мать их...

Я, наконец, замечаю в паре метров от себя вбитые в стену ржавые поручни, уходящие к потолку. Спасение! Превозмогая боль в ноге, перекидываю длинный ремешок сумочки через плечо. Ступень за ступенью, все дальше и выше. До одури страшно остановиться и посмотреть вниз. Заставляю себя не думать о том, что кто-то из преследователей, может быть, сейчас лезет следом, чтобы голубой рукой схватить меня за ногу, но все же не выдерживаю и бросаю короткий взгляд через плечо.

Черт, ну, зачем я обернулась!?

Несколько человек, оказавшихся достаточно далеко от светящихся наростов, оглядываются, перешептываясь друг с другом. Значит, все-таки не немые, сволочи! Потная ладонь соскальзывает с металлического поручня, и я инстинктивно вскрикиваю, но меня поглощает темнота, в которой теряется потолок, и я плачу от облегчения. Высоко, шатко, но всяко дальше от этих размалеванных уродов.

Так, мать, соберись! Ты еще не дома, нечего сопли распускать, пошла вперед! Ты еще не выбралась, еще не выбралась, не будь тупой… Рука нащупывает ступень, потом еще одну… а потом только глухую стену.

ГЛАВА 3

Нет, только не это!

Судорожно шарю ладонью по бетонной поверхности, но тщетно. Дальше нет ничего. Ни ступеней, ни двери. Ровным счетом ничего. Лестница никуда не ведет. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не завыть в голос. Это конец. Дальше пути нет.

Обезумевшая, я крепко цепляюсь за металлическую ступень, и тут чья-то рука грубо хватает меня за запястье и тянет влево. Я кричу так, что связки не выдерживают, и голос срывается на хрип. Как безвольный мешок, соскальзываю с лестницы, больно ударяясь коленями о стену, и чувствую под грудью проем. Сильные руки затаскивают меня в темноту и грубо закрывают рот рукой.

- Я помогу тебе выбраться, если возьмешь меня с собой.

Во все глаза смотрю на голубые наросты по рукам и скулам человека. Тонкие, как змейки, линии обхватывают предплечья, скрываясь под безразмерной жилеткой работника метро. Светоотражающие полосы поблескивают в матовом свечении паразитов.

- Я спасу тебя, если ты мне поможешь, согласна?

Киваю по инерции, и он медленно убирает руку от моего лица.

Не дышать, не прикасаться к нему! Разум кричит бежать, бежать что есть сил, но куда? Отвратительные разводы на теле незнакомца подрагивают, и я сильнее вжимаюсь в стену. Снизу доносятся возня и скрип металла. Парень в светоотражающей жилетке работника метро выглядывает из проема, а потом берет меня за руку и тащит за собой во тьму.

Когда вижу над головой затянутое тучами небо, чувствую дуновение холодного ветра, убеждающего меня в том, что я все еще жива, даже не удивляюсь тому, что очутилась на другом конце города у давно заброшенного перерабатывающего завода. Я вырываю руку из хватки незнакомца и иду по дороге в сторону ближайшей остановки. Только бы повезло словить такси!

На свет мы появились из канализационного люка - вовек не отмоюсь от это вони, Боже! И теперь мой любимый костюм отправится на помойку вслед за воспоминаниями об этом дне. Сердце колет скорбь по лабутенам. Новеньким, чистеньким и ни в чем не виноватым.

Сволочи, как же я всех ненавижу!

Передергиваю плечами и оборачиваюсь. Парень идет за мной, но близко не подходит. Возьми его с собой, совсем охренел! Наркоша, наверное, приведешь такого в дом и потом найдешь себя в пустой квартире. Вынесет все, не задумываясь.

- Куда ты идешь? - спрашивает вроде буднично, а я вся подбираюсь.

На открытом пространстве его голос другой - низкий и грудной, он непроизвольно вызывает на разговор, который я бы предпочла даже не начинать.

- Не твоего ума дело!

Впереди маячат первые жилые постройки, несколько фонарей вдоль дороги и одинокая остановка – стеклянный короб с лавочкой и табачным ларьком. Прибавляю шаг и останавливаюсь под фонарем, в самом освещенном месте у дороги, а незнакомец садится на лавочку, не сводя с меня глаз.

Игорь

Молодая, не старше тридцати, шатенка среднего роста с красивым тренированным телом. Скорее всего, достаточно обеспеченная… и вся такая сложная. Что же она делала ночью в метро? Интересно… возможно, я видел ее раньше? На телевидении, например. Кто знает.

Память в последнее время подводит чаще, чем раньше, так что иногда Игорь и сам не знает, что было на самом деле, а что навеяно спорами. Вот, например, о спорах.

Он осторожно чешет голубые образования на руках. Когда он о них думает, они почему-то всегда чешутся. Почему он так их называет? Игорь не помнит. Знает только, что они появились недавно… может быть, месяц или около того.

Откуда? Тоже хороший вопрос. Вот у других они живут годами, иногда даже с рождения, но он ни разу не видел, чтобы споры позволяли женщинам беременеть. А она их боится. Не так как он когда-то, а глубоко подсознательно. Это видно по тому, как она смотрит на него, а ведь он спас ей жизнь.

Наросты чешутся сильнее, и Игорь чувствует непреодолимый голод. Чтобы сдержаться, обхватывает лавочку по обе стороны от себя и с силой сдавливает. Дерево хрустит под пальцами.

- Как тебя зовут? – выдавливает, кое-как справившись с собой.

Она не отвечает. Вообще никак не реагирует на его слова.

- Меня… - на секунду задумывается. – Игорь… кажется.

Как бы глупо это не звучало, но он действительно вспоминает свое имя с трудом. Пока оно еще не стерто спорами, наверное, стоит его записать. Он сделает это обязательно, когда найдет ручку и бумагу. А потом он запишет много чего еще.

– Как ты оказалась под землей?

Никакой реакции.

- Я ведь спас тебе жизнь.

Она оборачивается. Игорь понимает, что она смотрит на синие отметины на его теле.