Хранительница пути

Пролог

В давние времена существовали два мира: мир богов и мир людей. Они были разными, как два дыхания одного существа – одно вечное, и одно хрупкое, быстрое, как удар сердца. Между ними лежала тонкая грань, сияющая, словно нить рассвета. По этой грани и ходила та, что соединяла миры мягкими, почти неслышными шагами. Рысь, хранительница перехода, проводница душ, спутница богов, их молчаливая тень и светлый голос, который слышат лишь те, кто слушает сердцем.

Когда людям становилось тяжело, боги спускались к ним не одни – рядом всегда шла рысь. Через неё души находили путь: одни возвращались к жизни, другие уходили в вечность. Каждый бог и каждая богиня оставили в рыси частицу себя. Так она стала не просто спутницей богов – она стала их хранителем и отражением, гибким, живым узором из сил и мудрости, что веками переплетались в её сущности.

С Фрейей рысь узнала, что такое материнская отвага – тихая, от которой дрожит воздух, но не дрожат руки. Когда богиня приходила за душами павших героев, чтобы увезти их в Вальгаллу, рысь шла рядом. Она была добрая и твёрдая, способная защитить даже тех, кто уже покинул земной путь. Говорили, что если последний взгляд умирающего воина падал на рысь, то дорога в мир богов становилась для него легче, будто кто-то сметал камни с его пути.

Во времена голода Артемида посылала рысь на землю помогать охотникам. Тогда она стала неуловимой, как ветер перед бурей, и научилась слышать то, что скрыто под листьями и снегом. Рысь обрела способность выживать в любых условиях – там, где гибнут звери и дрожат люди. Её следы были благословением.

Когда люди начали возводить первые города, Афина спускалась к ним, чтобы научить ремёслам, законам, морским путям. Рысь следовала за ней. Так хранительница перехода приобрела терпение, хитрость, мудрое лидерство и ловкость, с которой создаются великие вещи. Она наблюдала за тем, как из грубых камней рождается дом, из путаницы деревьев – корабль, а из человеческой слабости – стойкость. Рысь видела становление мира людей не меньше, чем сами люди, и нередко направляла их, появляясь в нужное место в нужный час, чтобы взглядом подсказать путь.

Живя среди богов, рысь обрела ещё и дар видеть тайное, потустороннее. Её интуиция стала острее клинка, а взгляд проникал туда, где заканчиваются слова. Она различала не только формы, но и тени форм, то, что скрывает душа в тишине. Никто не лгал рыси – не потому, что боялись, а потому что чувствовали: перед её глазами бессмысленно прятать правду.

Когда в мире богов разгорелась война, столь яростная, что само небо темнело от её пламени, богиня Макошь, покровительница женщин, судьбы и домашнего очага, решила спасти хранителей миров. Она спустилась с ними к людям и основала новую землю. Назвала её Русью – в честь тех, кто веками охранял души и границы между мирами. Так рысь стала духом этой земли, её образом: символом скрытой силы, внутреннего света и защиты, что стоит тише грома, но крепче камня.

Перед тем как уйти, Макошь наклонилась к рыси и сказала, что вернётся за ней, когда мир богов исцелится, когда гармония вновь наполнит небеса. Но годы шли, а она не возвращалась. Время текло всё медленнее, будто само ожидание стало вязким, как туман над полем. Боги исчезли, как река, спрятавшаяся под землю: не умерли – а стали шёпотом, дыханием, намёком, который чувствуют лишь те, кто по-настоящему ищет.

Пока боги ещё ходили среди людей, между мирами тянулись светлые тропы. По ним переходили души, вести, сны. Люди умели слышать шепот леса, понимали знаки ветра, видели тех, кто стоял на границе миров. Иногда, вечером, оглянувшись на тропу, путник замечал мелькание рыжего силуэта – и знал: это добрый знак, знак того, что его путь благословлён.

Но с уходом богов связь слабела. Люди перестали вслушиваться в тишину, редко поднимали взгляд к звёздам и всё реже вспоминали тех, кто защищал их, оставаясь невидимым. Тропы между мирами постепенно скрылись под ветвями забвения. Места, где раньше сходились судьбы и духи, стали обычными холмами, перелесками, пустошами, и только ветер знал их настоящее имя.

Рысь долго пыталась удерживать границу в одиночку. Она ходила вдоль старых троп, пытаясь вдохнуть в них жизнь, и слушала, как мир людей меняется. Порой она видела детей, которые, играя, будто случайно замечали её силуэт. Их глаза наполнялись удивлением и странной тоской – но, вырастая, они забывали то мгновение, как забывают сон. Рысь понимала: связь еще теплится, но всё слабее.

Со временем люди стали бояться того, чего не понимали. Стали жестокими, оборвав жизнь некоторых из хранительниц для своих корыстных целей – искали в них силу, которую можно украсть, не понимая, что такую силу можно только принять с благоговением. Кровь некоторых хранительниц окрасила землю, и лес вздрогнул от боли. Тогда выжившие ушли в самые густые и древние чащи, туда, где туман не рассеивается даже днём, а корни старых деревьев помнят шаги богов.

Рысь осталась одна на границе огромного, но оглохшего мира. Её тропы стали тише и темнее, а ночь – её единственным собеседником. Иногда она садилась на краю холма, откуда когда-то открывался переход, и слушала – долго, терпеливо, надеясь услышать шёпот Макоши. Но в ответ ей приходил лишь ветер, несущий запах сырой земли и старых листьев.

Исчезнувшие хранительницы верят: когда-нибудь найдётся человек, которому всё ещё нужны они – проводницы между мирами – и который захочет вернуть связь, утерянную веками. Тот, кто снова поднимет взгляд к звёздам и услышит то, что давно забыто. Тогда рысь вновь возведет мост: невидимый, но крепкий, ведущий туда, где ждёт тишина, куда человек сам бы никогда не дошёл без небесных троп.

Пока же она ждёт. Страж древний, одинокий, но не сломленный. Рысь охраняет Русь так, как когда-то охраняла тропы богов – мягким шагом, ясным взглядом, сердцем, способным распознавать истину во мраке. И хоть люди её почти не видят, иногда на рассвете кто-то замечает на снегу след, исчезающий в тени леса. Одинокий, чистый, уверенный. И те, кто знает древние сказания, понимают: хранительница перехода всё ещё рядом. И мир ещё не потерян.

Глава I. Жизнь без богов

Прошло уже несколько сотен лет.

Когда-то люди приходили к хранительницам свободно – без страха, без сомнений, так же просто, как идут к огню в морозную ночь. Они знали лесные дороги, умели слышать дыхание ветра, понимали язык, на котором говорят деревья. Читали следы, оставленные богами на земле, так, будто это были строки древней книги, понятной каждому, кто жил в гармонии с миром. Тогда рыси – хранительницы перехода – вели людей по между мирным тропам, помогали исцелять сердце, возвращать утраченное и отпускать то, что давило на душу. И каждый, кто встречал их, уходил иным: смиренным, спокойным, мудрым, будто прикоснулся к тайне, которая больше самого человека.

Но время текло, поколения сменяли друг друга. Нити между мирами начинали истончаться, сначала незаметно, а затем почти стремительно. Люди приходили всё реже, переставая верить в старых богов. Они разучились слышать шорохи, в которых таились подсказки, перестали замечать следы, оставленные духами. Их спешка становилась громче, чем голоса леса, их страх – тяжелей, чем тишина, а желание владеть – сильнее, чем умение слушать. С каждым веком всё меньше людей заходило так глубоко в лес, чтобы обрести смирение, чтобы душа очистилась настолько, чтобы увидеть тропу, ведущую вглубь мира.

Однако не редкость людей была главной причиной угасания древней силы в крови хранительниц. Что-то куда более тихое и опасное поселилось в сердцах людей. Предки тех, кто когда-то приходил за ответом, постепенно утратили веру, их знания потускнели, а пустоту заполнил страх. И там, где раньше человеку было достаточно закрыть глаза и слушать, чтобы услышать мир, теперь он слышал лишь собственное дыхание. Там, где раньше в полночь слышались мягкие шаги духов, теперь стояла пустота.

В эту пустоту люди начали вкладывать то, что было им ближе всего: желание владеть. Некоторые увидели в рысях не духовных проводников, а источник силы. Они поверили, что древняя мощь хранительниц – это не дар, а добыча, не знание, а ресурс, который можно украсть, обуздать, продать за золото или власть. Они искали в них крови, которой нет цены, кожи, что якобы хранит удачу, костей, которым приписывали чудотворство. Самые отчаянные, те, кто боялся того, чего не понимал, нашли в рысях угрозу. И начали охоту.

Так союзники духов стали добычей людей. Те, кого почитали и к кому приходили за тишиной, теперь вынуждены были скрываться. Их уважение сменилось охотой, и многие хранительницы погибли не там, где кончается путь души, а под руками тех, кого когда-то спасали. Их кровь впиталась в землю, а лес, некогда приветливый, стал глухим и тревожным. Мох на старых корнях погасил свой серебристый блеск, реки, что знали песнь богов, потускнели, и даже утренний туман перестал подниматься так высоко, словно боялся людей.

Оставшиеся хранительницы ушли в самые глухие, самые древние места, куда не ступала нога человека. Там, где корни старых сосен переплетались, как руки предков; где свет солнца едва касался земли; где воздух хранил память о тех временах, когда боги ещё дышали среди живых. Там старые хранительницы сохраняли остатки силы. Они ещё слышали шёпот прошлого – тихий, будто голос богини, забытой, но не исчезнувшей. Они помнили, что когда-то ходили между двух миров, что тропы духов были для них ясны, как речная гладь в морозное утро.

Но открыть переход они уже не могли. Их свет угасал, как угли под мокрым снегом. Годы, одиночество, страх, потеря сестёр – всё это изъяло силы из их крови. Они были слишком стары, слишком утомлены временем; их сила истончилась, как голос того, кто слишком долго звал в пустоту. Они слышали – но не видели. Помнили – но не могли повторить. Хранили знания – но не владели ими. Они были последними носителями древней памяти, но память эта была связана узлом, который никто не мог развязать.

Иные, молодые рыси, не успевшие уйти вместе с хранительницами, потеряли память полностью. Они стали теми, кого сегодня знают люди: хищницами ночи, дикими, независимыми, свободными от всего, что связано с духами. Их глаза всё ещё были ясными и внимательными, но в них больше не отражался мир между мирами. Они слышали лишь ветер, но не его речь. Чувствовали ночной лес, но не его тайну. И даже в самую темную ночь, когда тропа духов едва заметно дрожала в воздухе, эти рыси пробегали мимо, не замечая ничего, кроме добычи. Мир разделил их на тех, кто помнит, но не может, и тех, кто живёт, не помня вовсе.

Так продолжалось долго – слишком долго для обычной жизни, но слишком мало для вечности. Мир менялся, сжимался, становился грубее. Люди строили города, вырубали леса, забывали древние имена богов. Старые духи уходили в тени, растворяясь, как дым. Казалось, что тропу между мирами больше не возродить, что память о богах останется лишь эхом, комочком мха на старом камне или странным чувством, которое человек не сможет объяснить. Но мир не забывает тех, кто когда-то ходил по его скрытым дорогам. И если в нём возникает пустота, то приходит время, когда сама судьба стремится её заполнить.

Однажды, среди этой новой, дикой, тяжёлой жизни, родилась рысь – не в роду хранительниц, что ещё слышали, но не могли открыть путь, а среди тех, кто давно стал просто зверем. Это была обычная рысь с виду: рыжее пятнистое меховое облако, слепые глаза, слабые лапы. Но в том неуклюжем сжатом комке была ещё одна деталь – едва заметная складка морды, похожая на улыбку. Не человеческую и не звериную, а ту хрупкую, узнаваемую в одно мгновение линию, которая почему-то остаётся в памяти дольше, чем любой цвет или звук. Как будто сама природа, запутавшись в собственных узорах, оставила на её мордочке отпечаток тихой радости – память о том, чего она ещё не знала, но уже несла в себе. В её появлении было что-то, что можно почувствовать только сердцем мира: лёгкое дрожание воздуха, слабое свечение, будто в глубине леса вспыхнуло забытое имя.

С самого раннего детства в ней было что-то иное. Что-то, что не принадлежало миру, в котором она родилась. Пока другие рысята спали, она часто поднимала голову, будто чувствуя шаги, которых никто не слышал. Пока её мать рыскала по ночи, защищая детёнышей от холода, она медленно поворачивала уши, словно ловила бесшумный зов. Когда для остальных рысей шорох листьев был всего лишь признаком добычи, она слышала в нём голоса – древние, мягкие, будто дыхание тёплого ветра, касающегося её ушей. В нем она чувствовала не просто холод или запахи – она ощущала отголоски историй. Как будто кто-то рассказывал ей о том, что было задолго до её рождения: о богине, что плела судьбы; о тропах, по которым ходили души; о памяти, запечатанной в каждой капле росы. Иногда, глядя на солнце, уходящее за тёмные кроны, она чувствовала, что за горизонтом есть нечто большее, чем ночь, – тонкое дрожание границы между мирами.

Она росла хищницей: быстрой, гибкой, сильной. Она ловила мышей и зайцев, как и другие рыси, училась выживать, прятаться, охотиться. Но внутри неё жила память, которой не могло быть. Память тех, кого она никогда не встречала, чьи силуэты давно растворились в тумане. Это была древняя, незримая нить, тянущаяся к ней через века. Она не знала слов, но в душе понимала: её путь иной. Она ощущала всем существом, что граница между небом и землёй всё ещё существует – не исчезла, а лишь закрылась. И в её венах горела искра, слабая, но настоящая. Искра, достаточная для того, чтобы однажды снова коснуться этой границы. Такие существа не рождаются случайно. Их выбирает сама судьба. Мир не может вечно жить без дороги, что ведёт к гармонии. И если старые силы угасают, всегда рождается кто-то, в ком они просыпаются снова – тихо, незаметно, словно шёпот в густой ночи. Без грома, без знаков, без чудес, которые видят люди. Но достаточно глубоко, чтобы изменить всё.

И однажды должна появиться та, кто сможет вновь открыть путь – не ради богов, не ради славы, а ради заблудших душ, которые всё ещё ищут возвращения к себе. Этой рысью была она.

Глава II. Начало пути

Она росла среди диких рысей – тех, кто знал лишь охоту, силу и холодные законы леса. В их мире не было места сомнениям, мечтательности, долгим паузам или поискам смысла: каждый день требовал ни от кого не зависеть, быть быстрым, ловким, внимательным, жить так, будто каждое утро может оказаться последним. Рыси рождались для того, чтобы выживать, охотиться, защищать территорию и не жалеть о том, что приходится убивать. Но с самого начала было заметно: она – чужая среди своих.

Когда она начала вставать на лапы, мать смотрела на неё так же, как на других детей. Наблюдала, как они учатся ползать, путаться, натыкаться на корни, глотать слишком большие куски мяса, играть, цепляясь за хвост друг друга. Все было привычно, предсказуемо – пока не появились первые странности. Другие рысята с рассвета и до заката играли в охоту: бросались на тени, на падающие листья, на собственные хвосты. Их движения были острыми, нетерпеливыми, жадными до силы. Они рано понимали вкус прыжка, толчка, схватки. Лес был их учителем, но и противником. Она же – слушала.

Иногда она останавливалась посреди поляны и, вытянув шею, замирала. Трава вокруг дрожала от ветра, птицы перекликались, вода шумела вдалеке – но её уши ловили что-то ещё. Будто в шелесте, в обычных для зверей звуках был спрятан тихий зов, который никто кроме неё не слышал. Мать толкала её носом, подталкивала под бок, рычала коротко и глухо – как рыси делают, вместо слов:

– Двигайся. Следи. Смотри под лапы. Не упускай добычу.

Но девочка будто и не слышала. Её глаза становились глубокими, спокойными, будто чистые озёра на рассвете, когда свет лишь касается поверхности, а тишина отражается более точно, чем всё остальное.

В другой раз, когда они учились выслеживать зайца или молодого оленя, она вдруг поднимала голову вверх. Не просто так – а резко, словно какой-то неосязаемый поток воздуха или света прошёл над ней. Мать раздражённо царапала землю передними лапами – жест рыси, который заменяет длинный окрик:

– Опять! Опять ты где-то там, а не здесь. Так тебя убьют. Смотри вперёд, а не в облака!

Мать думала, что её дочь рассеянная, слабая, неуклюжая, непрактичная. Что она не понимает охоты. Что её нужно учить жёстче, возвращать в реальность. Но девочка просто слушала то, что не умела объяснять.

Однажды, когда небо ещё было серым от утреннего холода, её первородная хранительница – мать – повела её в низкую ложбину. Там часто паслись молодые косули: они были быстрыми, осторожными, но не опытными. Идеальная добыча для тренировки. Трава звенела под лапами. Мать ступала мягко, уверенно, её мышцы были как натянутые струны. Девочка знала, как повторять шаги. Она знала, как двигаться. Её учили. Но всё время что-то другое отвлекало её внимание – то, чего никто не видел. Мать остановилась, присела, приготовилась к рывку. Жестом хвоста приказала дочери делать то же. Та присела – но через секунду снова подняла голову, будто тонкий, почти неслышимый звук коснулся её внутри. Она смотрела не на добычу, не на запах, не на движение. Она смотрела в глубину леса – туда, где казалось пусто, пока не прислушаешься. Её уши дрогнули. Глаза расширились. Мать резко повернулась. Выражение её морды было жёстким, но не враждебным – скорее, отчаянно требовательным. Она медленно, почти мрачной тенью, обошла дочь, оценивая её бесполезность в этот момент. Не кусая, не шипя – просто вытесняя её обратно в нужное положение. Потом мать щёлкнула челюстью – коротко, резко. Это был не рык и не угроза. Это было:

– Хватит. Идём.

Но девочка снова остановилась. Она осторожно коснулась лапой куста рядом. Не для игры – будто пытаясь показать. Она и сама не знала, что именно. Просто внутри что-то трепетало – ощущение, будто куст сохранил чью-то память. Как будто он дышал иначе.

Мать смотрела на неё мрачно. Она не понимала. И поэтому отвернулась, делая несколько быстрых шагов прочь, даже не проверяя, идет ли дочь следом. Это и было ее недовольство – холодное, без слов. Её молчание было громче крика.

Девочка задержалась. Её плечи подрагивали, не от холода, а от попытки хоть как-то объяснить то, что невозможно понять. Она провела лапой по воздуху в сторону леса, где её что-то звало, словно спрашивала:

– Ты тоже это чувствуешь? Хоть немного?

Ответа не было. Только материнская тень, застывшая на каменной гряде, с непоколебимым, тяжёлым взглядом. Так звери ругают своих детей – молча, присутствием. Жёстко, как ветка, хлещущая по морде.

То, что рождалось в девочке, было тихим, смутным, необъяснимым. Она не знала ничего о древних хранительницах, о переходах между мирами, о богах, которые когда-то ходили между живых. Никто не знал. Люди, звери, духи – всё давно забыто . Но иногда, в шорохе листьев, она улавливала странные переливы, будто лес говорил на языке, который она должна понимать, но ещё не может. Порой в ветре ей казался чужой шаг. Не звериный, не человеческий, а какой-то иной – слишком лёгкий, слишком древний, слишком пустой. Временами солнце садилось так, что воздух дрожал, как перед грозой. И у неё перехватывало дыхание, будто кто-то невидимый проходил рядом, касаясь её тени. Она не понимала, что это значит. Не знала, что это за голоса, движения, ощущения. Но знала одно: Она смотрит туда, куда другие не смотрят. Тянется к тому, чего другие не замечают. Чувствует то, о чём другие даже не догадываются. И чем старше она становилась, тем сильнее это ощущение.

Мать видела в этом только опасность. Рыси не терпят отвлеченности – она стоит жизни. И каждый раз, когда девочка вновь замерла, вслушиваясь в туман или следя за светом, мать становилась всё жёстче. Она не кричала – звери редко кричат на детей. Но её молчание становилось каменным. В нём было беспокойство, то самое, что знакомо любой матери: Почему она странная? Почему не такая, как другие? Почему не делает то, что должна? Но мать не могла ничего изменить.

И девочка тоже. Она чувствовала, что её странность – не ошибка. Что-то в ней звало, толкало вперёд, иногда путая, иногда пугая, но никогда не отпуская. И в глубине леса, в той самой неприметной тени, куда она так часто всматривалась, будто шевельнулось что-то старое. Не предвестие беды. Не голос. Даже не мысль. Скорее – ожидание. Будто кто-то или что-то только и делало, что ждало её первого шага. Она ещё не знала, что впереди её ждут испытания, которых ни одна рысь не переживала. Не знала, что та странная, невидимая нить, тянущая её через лес, – не случайность и не ошибка. И что её путь начался не тогда, когда она впервые подняла голову вверх, а задолго до её рождения. Но в тот день, среди утреннего холода, среди хруста травы, среди молчания матери и дыхания ветра, она впервые почувствовала: её странность – это не слабость. Не угроза. Не случайность.

Это – начало пути.

Глава III. Дар или проклятье?

Лес перед сумерками будто вымер. Не было ни птиц, ни треска веток – лишь густое, вязкое молчание, от которого даже воздух становился тяжелее. Сырость висела под кронами деревьев плотными слоями, и каждое движение – ветра, зверя, даже самой земли – словно пробивалось через невидимое сопротивление. Казалось, лес не хотел раскрывать своей глубины.

Мать почувствовала это первой. Она шагала быстро, бесшумно, как тень старого камня, не желая задерживаться под низкими влажными ветвями ни лишнего мгновения. Её плечи были напряжены, хвост подрагивал – всё её тело говорило одно: в этом воздухе есть то, что не нравится лесу. Но девочка ощущала в той же сырости не отталкивание, а что-то другое – тихое биение под корнями, будто глубоко-глубоко в земле жил чей-то давний пульс. Она ловила его не ушами, а кожей, позвоночником, внутренней дрожью. И хоть это биение было слишком слабым, чтобы различить смысл, оно будто звало её – не вперёд, а внутрь, в саму сердцевину мира. Она остановилась, втянув воздух, и коснулась носом коры ближайшего дерева. Лес здесь был обычен, холоден, мокр – но вдруг ей показалось, что на коре проступает что-то похожее на знак. Не образ, не слово – память. Слишком древняя, чтобы понять.

Мать обернулась. Её взгляд был острым и недовольным: опять смотришь туда, где ничего нет. Она толкнула дочь плечом, не рыча – но в каждом её движении было требование: идём, не задерживайся. Девочка послушно двинулась вперёд, но всё же обернулась на миг. Ей казалось, что древесная корка будто дышит. Будто кто-то просит: заметь меня, вспомни меня… Но она ещё не умела понимать таких просьб.

Когда они вышли на знакомую каменную гряду, мать замедлила шаг. Здесь воздух стал суше, холоднее. И запахи – резче. Девочка уловила аромат сырой земли, мха, давнего волчьего следа… и что-то металлическое, неприятное, будто старое железо, которое давно впитало в себя злость. Мать встрепенулась, хвост напрягся, уши дрогнули. Она уловила запах раньше дочери – запах человека. И не того, что ходит тропами и уважает лес, а того, кто пришёл брать, а не жить. Девочка этого не поняла. Она стояла у каменной расщелины, вглядываясь в темноту. Там, где обычно был только холод, сегодня мелькало что-то другое – чужой, неясный свет, будто скользящие узоры, нарисованные невидимой кистью. Она слышала не слова, а обрывки мыслей: кровь… мост… память… возвращение… Слова были чужие, древние, не для ушей рысёнка. Она не понимала смысла – только чувствовала, что эти шорохи для неё важны. И спрашивала себя: смогу ли я когда-нибудь понять это? увидит ли мама то, что вижу я? или я навсегда останусь одна в этих чужих бликах?

Мать подошла ближе, тихо коснулась её плеча. Её движение говорило: не сейчас, малышка, не здесь. Но девочка не пошла. В глубине расселины тени будто шевельнулись, сплетаясь в силуэты – изломанные, словно обгоревшие. Они были похожи на тех, кто когда-то ходил между мирами. И девочке стало страшно – не потому, что это было опасно, а потому, что ей казалось: они знают её. Мать обошла пару камней, проверяя ветер – и в этот миг услышала ещё один запах. Второй человек… Совсем рядом. Тихий, тяжёлый, уверенный. Он ставил капкан, не торопясь, будто делал это сотни раз. Опасность была уже в воздухе и мать не заметила как девочка – снова отстала. Она всё ещё смотрела в расселину, ощущая на себе невидимый взгляд. Она не понимала, что именно её тянет – голос или память.

И в этот момент первый человек увидел её. Он стоял у дерева – тёмная фигура, плечистая, с запахом старого пота и железа. На нём висела петля – грубая, толстая, натёртая звериной кожей. Он посмотрел на рысёнка и… улыбнулся. Хищно, хладнокровно.

– Вот ты где… маленькая… – прошипел он, будто боялся разбудить кого-то. – Я же говорил, найду тебя.