Кинотеатр Золотой экран

Глава 1

В кинотеатре «Золотой экран» пахло временем. Не пылью и затхлостью старых чердаков, а именно временем – сладковатым ароматом карамели из автомата восьмидесятых, запахом натертой мастикой паркета в фойе и той особой прохладой, которая бывает только в затемненных залах, где годами крутят чужие жизни на целлулоидной пленке.

Ника любила этот запах. Наверное, потому что другой жизни у нее не было.

Она поправила бархатную перегородку на кассе, проверила билетную ленту и посмотрела на пустующее фойе. Семь вечера пятницы. В соседнем торговом центре, сверкающем неоном новомодных мультиплексов, сейчас яблоку негде упасть. Там едят попкорн ведрами, надевают 3D-очки и вздрагивают от запрограммированных скримеров. А здесь… здесь шла «Амаркорд» Феллини. На тридцати пяти миллиметрах. Для трех с половиной зрителей.

Ника взглянула на часы. До начала сеанса пятнадцать минут. Пенсионеры, ее постоянные гости, обычно приходят заранее, чтобы занять свои любимые места – шестой ряд, ближе к проходу, чтобы ноги не затекали. Сегодня, судя по проданным билетам, придут двое. Семейная пара, которая ходит сюда сорок лет подряд.

– Ника, дочка, закрой дверь, дует! – раздалось из полумрака зала, куда уже прошаркал сторож дядя Коля с ведром и шваброй.

– Хорошо, дядь Коль.

Она вышла из-за стойки, поправляя тяжелую деревянную дверь с медной ручкой. В стекле отразилась она сама: темные волосы, стянутые в небрежный пучок, большие серые глаза, в которых, кажется, навсегда поселилась усталость, и губы, на которые она уже неделю забывала нанести блеск. Двадцать семь лет. Администратор кинотеатра, который медленно, но верно умирал.

Зазвонил телефон. Старенький, допотопный аппарат на ее столе затрясся мелкой дрожью.

– Кинотеатр «Золотой экран», – автоматически ответила она.

– Ника! Привет! – голос подруги Алисы ворвался в тишину, как звонок будильника. – Ты на работе? В эту пятницу? Ты с ума сошла! Мы идем в «Атмосферу», там диджей из Москвы, мальчики такие…

– Алис, у меня сеанс.

– Опять эти старики? Ника, они же умрут, а ты так и останешься в этом мавзолее. Плюнь, закрой дверь и приезжай. Жизнь проходит мимо!

Ника посмотрела в окно на улицу, где зажигались фонари, под которыми не было ни души.

– Жизнь, – повторила она задумчиво. – Жизнь, Алис, это не только диджей из Москвы.

– Ой, все! Ты безнадежна. Целую, романтичная ты наша!

Гудки.

Ника положила трубку. Романтичная. Смешное слово. Романтика умирает там, где начинаются счета за отопление и долги по аренде. Ей принадлежала лишь четверть этого здания – наследство от бабушки, которая работала здесь билетершей с самого открытия в 1952 году. Остальные доли выкупила какая-то инвестиционная компания, и теперь они ждали, когда Ника созреет для продажи, чтобы снести все к чертям и построить очередной фитнес-центр.

Сеанс начался. Ника привычно прошла в будку киномеханика, где над аппаратурой колдовал пожилой Григорич. Пленка мягко шуршала, проектор стрекотал, как кузнечик, и на экране побежали первые кадры. Итальянское провинциальное детство, дурачества мальчишек, грустный клоун на велосипеде.

Она спустилась в зал. Присела на последний ряд, откуда было видно два седых затылка. Старики держались за руки. На экране шла сцена, где мальчик Титта смотрит на роскошную табачницу Вольпину, и его сердце заходится от первого, еще детского, но такого сладкого томления.

Ника сглотнула. Зависть – плохое чувство. Но сейчас она завидовала той простоте чувств, той эпохе, когда любовь была долгой, как кинопленка, и не обрывалась на полуслове.

Она незаметно выскользнула в фойе. Тишина давила на уши. Часы показывали половину десятого. Сеанс закончится через час, потом надо выключить свет, проводить Григорича, проверить запасный выход.

Ника села за свой столик, подперла щеку рукой и уставилась в пустоту. Внезапно ей показалось, что в глубине фойе, у лестницы, ведущей на балкон, кто-то есть. Тень. Движение.

Она вскинула голову. Никого.

«Нервы, – подумала она. – Скоро совсем одна тут ночевать буду».

Она встала, чтобы пройтись, унять дрожь в коленях. Подошла к старым афишам в деревянных рамках. «В джазе только девушки», «Сладкая жизнь», «Шербурские зонтики». Ее любимые.

Внезапно за спиной раздался звук. Тихий, щелкающий. Как будто кто-то поворачивает старую задвижку на входной двери.

Ника замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Сеанс идет. Дверь она запирала всегда, чтобы никто не ворвался посреди фильма.

Она медленно обернулась.

Входная дверь была заперта. Но в фойе… в фойе кто-то стоял.

Мужчина.

Он стоял спиной к ней, разглядывая афишу «Унесенных ветром». На нем был идеально сидящий темно-синий костюм в тонкую полоску, двубортный, с широкими лацканами. Шляпа-федора скрывала волосы. В руке он держал тонкую трость с серебряным набалдашником.

Ника хотела спросить, как он вошел, но язык прилип к небу. Это было невозможно. Совершенно невозможно.

Мужчина, словно почувствовав ее взгляд, медленно повернулся.

У нее перехватило дыхание.

Красивый. Это слово было слишком бледным, чтобы описать то, что она увидела. Высокие скулы, волевой подбородок, четкая линия губ. Но главное – глаза. Темные, глубокие, они смотрели на нее сквозь полумрак с такой интенсивностью, что Нике показалось, будто ее пронзили насквозь. В них горел странный огонь – не то интерес, не то древняя, давно забытая тоска.

– Простите, – выдохнула Ника. – Кинотеатр закрыт. Мы не продаем билеты после начала сеанса.

Губы мужчины тронула легкая, чуть надменная улыбка. Он сделал шаг к ней. Трость бесшумно коснулась паркета.

– Я не за билетом, синьорина, – произнес он. Голос у него был низкий, бархатный, с легким, едва уловимым акцентом. – Я ищу кое-что… или кое-кого.

Он подошел ближе. Ника почувствовала запах – дорогой табак, древесный одеколон и что-то еще, сладковато-терпкое, как старый коньяк. От этого запаха у нее слегка закружилась голова.

– Кого? – спросила она, ненавидя себя за то, что голос дрожит.

Он остановился в полуметре от нее. Посмотрел сверху вниз. И улыбнулся уже шире – обольстительно, уверенно, так, как улыбаются только мужчины с черно-белых фотографий прошлого века.

– Вас, – просто ответил он. – Я искал женщину, которая любит кино больше, чем шумные компании. Которая остается одна в пустом театре, когда весь город танцует. Скажите, вы верите в любовь с первого кадра?

Ника растерялась. Это был какой-то абсурд. Флирт? Галлюцинация? Но он стоял здесь, живой, настоящий, источая такую магнетическую, пугающую и манящую энергию, что у Ники вспотели ладони.

– Я… я администратор, – глупо сказала она. – Мы закрыты.

– Администратор, – повторил он, смакуя слово. – Какое строгое, но красивое слово. А как ваше имя, администратор?

– Ника.

– Ника, – он произнес ее имя так, будто пробовал дорогое вино. – Богиня победы. Вы знали? В Древней Греции Ника – та, что приносит успех.

– Я знаю, что мне сейчас пора закрывать кинотеатр, – отрезала она, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

Он не двинулся с места. Только снял шляпу, открывая безупречно уложенные темные волосы с благородной сединой на висках.

– Успеете, – мягко сказал он. – Фильм идет еще двадцать минут. Ваши зрители увлечены. Посвятите это время мне.

– С какой стати? – выпалила Ника, чувствуя, как внутри разгорается странный, незнакомый азарт.

– С той, – он склонил голову набок, – что сегодня в этом зале показывают фильм о памяти и мечтах. А я, поверьте, знаю о мечтах всё. Особенно о тех, которые сбываются после полуночи.

Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, с длинными пальцами, без единого кольца. Тыльная сторона покрыта легким загаром.

– Позволите пригласить вас на танец? Прямо здесь, под музыку, что доносится из зала.

Из динамиков действительно лилась тягучая мелодия Нино Рота. Пустой холл, старый кинотеатр и этот незнакомец в костюме сороковых.

– Это безумие, – прошептала Ника, но руку свою вложила в его ладонь.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев. Они были прохладными, но касание обожгло, словно электрический ток. Он привлек ее к себе, положил другую руку ей на талию, чуть выше, чем это принято сейчас, – по-старинному собственнически.

Они закружились в медленном танце посреди пустого фойе. Ника чувствовала твердость его груди под тканью пиджака, чувствовала его дыхание на своей макушке. Он вел уверенно, легко, будто они танцевали вместе тысячу раз.

– Ты дрожишь, Ника, – прошептал он, переходя на «ты» так естественно, будто иначе и быть не могло.

– Мне страшно, – честно призналась она.

– Не бойся, – его губы почти касались ее виска. – Я не сделаю тебе больно. Я только хочу, чтобы ты вспомнила, каково это – желать.

Музыка стихла. Они остановились. Ника подняла голову и встретилась с его взглядом. В его глазах плескалась такая бездна одиночества и одновременно страсти, что у нее сжалось сердце.

– Кто вы? – выдохнула она.

Он усмехнулся уголком губ.

– Это неважно. Важно то, что я вернусь. Завтра. В это же время. Если ты захочешь.

Он отпустил ее, надел шляпу и, не оборачиваясь, направился к выходу. Дверь распахнулась перед ним, хотя Ника была уверена, что она заперта.

Она стояла, оглушенная, не в силах пошевелиться. А когда опомнилась и выбежала на крыльцо, на пустынной улице под фонарями не было ни души. Только легкий ветер гонял по асфальту обертки от конфет.

Ника медленно поднесла к лицу свою правую руку. На ладони, там, где ее касались его прохладные пальцы, остался маленький старый билет. Пожелтевший, с обрезанным краем. Контрамарка в кинотеатр «Золотой экран» на фильм «Касабланка». Датированная 1952 годом.

Глава 2

Ника не спала всю ночь. Билет лежал на тумбочке, и в лунном свете казалось, что цифры «1952» светятся фосфором. Она трогала бумагу – она была настоящей, шершавой, с фабричными ворсинками. Она нюхала ее – пахло старым архивом, сыростью и… тем самым коньячным парфюмом.

Утром она первым делом позвонила Алисе.

– Алис, приезжай. Срочно. Я, кажется, сошла с ума.

Алиса, высокая блондинка с идеальным маникюром и циничным складом ума, появилась через час, привезя с собой кофе из дорогой кофейни и скептицизм размером с Эйфелеву башню.

– И ради этого ты выдернула меня из постели? – спросила она, разглядывая билет. – Ника, это старый билет. Такие на барахолке продаются по три рубля за пучок. Может, он у тебя в бабушкином сундуке лежал?

– Не лежал. Я его вчера нашла… в руке, после того как потанцевала с призраком.

Алиса присвистнула.

– С призраком? Ника, детка, у тебя давно не было мужчины? Это называется галлюцинация на почве воздержания. Организм требует, а ты ему Феллини крутишь. Сходи уже на свидание, наконец.

– Алиса! Я серьезно! – Ника вскочила с дивана в своей маленькой квартирке над кинотеатром. – Он был здесь! Он танцевал со мной! От него пахло…

– Чем пахло? Нафталином? – хохотнула подруга. – Слушай, сходи к врачу. Или, наоборот, жди следующей встречи. Знаешь, если тебе так веселее, пусть будет призрак. Только, чур, я – подружка невесты на твоей свадьбе с привидением.

Ника махнула рукой. Алиса была безнадежна.

Весь день она провела как в тумане. Проверяла билеты на дневные сеансы (детский утренник, два раза «Ну, погоди!» на старой пленке), пересчитывала выручку, которая не покрывала даже зарплату Григорича, и постоянно смотрела на часы.

Он сказал: «Я вернусь, если ты захочешь».

Хотела ли она? Разум кричал: «Это безумие! Это опасно!». Но тело… тело помнило его прикосновение к талии, его голос, его запах. Впервые за пять лет после того, как ее бывший парень, устав от ее «занудства» и любви к старому кино, ушел к бойкой менеджерше из салона связи, Ника почувствовала себя ЖЕНЩИНОЙ.

К вечеру она надела свое лучшее платье. Темно-синее, с открытыми плечами. Купила в автомате нормальный попкорн, а не тот, что дядя Коля жарил неделю назад. Накрасила губы красной помадой.

Сеанс в этот вечер был последний – «Римские каникулы» с Одри Хепберн. Зрителей сегодня не было вообще. Ни одного. Григорич покачал головой:

– Ника, дочка, может, не будем крутить? Электричество зря жечь?

– Будем, Григорич, – твердо сказала она. – Иди домой. Я сама закрою.

Он удивился, но спорить не стал.

В десять вечера кинотеатр погрузился в тишину. Только проектор в будке работал вхолостую, гоняя пленку по кругу в пустой зал. Ника сидела в фойе на диванчике, поджав ноги, и смотрела на дверь.

Стрелка часов ползла мучительно медленно. Десять пятнадцать. Десять тридцать.

«Не придет, – подумала она с горечью. – Алиса права. Показалось».

Она опустила голову. В груди заныло от разочарования, такого острого, какого она не испытывала со школьных времен.

И в этот момент свет в фойе мигнул.

Ника вскинула голову.

Он стоял в дверях, ведущих в малый зал, хотя минуту назад там никого не было. Сегодня на нем был светлый костюм, белая рубашка и тонкий черный галстук. В руке – вместо трости – букет. Белые розы, длинные, с едва раскрывшимися бутонами.

– Добрый вечер, Ника, – произнес он своим низким голосом. – Вы ждали?

Она встала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Я… я не знала, придете ли вы.

– Я всегда прихожу туда, где меня ждут, – он подошел и протянул ей цветы. – Возьми. Они подходят к твоим глазам.

Она взяла розы. Лепестки были прохладными и влажными, словно их только что срезали в саду.

– Спасибо, – прошептала она. – Но… как вы вошли? Двери заперты.

Он загадочно улыбнулся и кивнул в сторону зала.

– Сегодня «Римские каникулы». Мой любимый фильм. Знаете, я видел его премьеру в этом кинотеатре. В пятьдесят третьем. Зал был полон, женщины плакали, когда принцесса уходила от журналиста.

Ника вздрогнула. Пятьдесят третий? Ему на вид было около сорока.

– Вы шутите?

– Никогда не шучу о кино, – он протянул ей руку. – Пойдем. Посмотрим вместе. Я расскажу тебе тайны, которые знает только пленка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.