Два лета одного года.

Казалось, размеренная городская жизнь, пусть и за колючей проволокой охраняемого солдатами периметра, шла своим чередом, однако Фрэнк за долгие годы пребывания в Париже так и не смог свыкнуться с тем, что соседство с волшебными существами из сказок и полузабытых легенд стало обыденностью.

– Волшебство. Детский восторг, – подумал мужчина, увидев, как один из зайцев закурил сигарету, огонек на конце которой отразился ярким пятном в бездонных черных глазах животного, довольно жуткая картина, даже если приходиться видеть ее изо дня в день. – Все вдребезги разбилось о суровую реальность.

По какой-то странной причине иностранцы быстро пристрастились к всевозможным соблазнам и суррогатным удовольствиям, словно скверна притягивалась к ним сильнее. В темных подвалах и катакомбах Парижа можно было без труда отыскать опустившихся на самое дно пришлых, вынужденных заниматься воровством ради препаратов из рук таких же иностранцев. Претворенная в реальности сказка оказалась не такой чудесной и лишенной черт торжествующего зла.

Фрэнк в очередном грязном переулке отыскал одноэтажное каменное строение с потускневшей от времени вывеской: «Хартман и компания». Его всегда забавляло, что эта «компания» состояла лишь из него одного, поскольку Фрэнк работал вместе, вернее, работал на Эрика, его старого приятеля еще со времен прежней жизни, если не считать редких обращений к электрику из соседнего магазина, где торговали люстрами, когда поломка оказывалась слишком сложной.

Пальто и шляпа повисли на гвозде сразу у входных дверей. Фрэнк надел на себя грязный халат и, с удивлением обнаружив, что длинные лампы на потолке были уже кем-то включены, оглядел остальное помещение. Все казалось неизменным: помимо нескольких стальных ящиков с инструментами и пары громоздких приборов в центре с важным видом, величественно и молчаливо красовался роскошный желтый кабриолет времен ревущих двадцатых. Даже со вскрытым кузовом и снятыми хромированными деталями автомобиль в грязном гараже крошечной мастерской на самом краю города смотрелся несколько неестественно, будто бы он был угнан и обречен оказаться проданным по запчастям на ближайшем автомобильном рынке.

Угрюмый герой в длинном халате неспешно приблизился к кабриолету, цепи ручного крана у потолка со вчерашнего вечера были собраны, а стальные ворота – закрыты на деревянный засов, хотя даже так внутри мастерской все еще было довольно холодно.

– Сегодня ты не весел, неужели этим утром тебя обделили розовым сахаром? – внезапно раздался голос Эрика, он незаметно для героя выкатился из-под днища кабриолета и, сняв одну из замасленных перчаток, следом помахал напарнику.

– Нет, просто я был огорчен, с порога узнав, что ты пришел в мастерскую раньше меня, – несерьезно пожаловался Фрэнк, худощавый Хартман встал с деревянной доски и выпрямился в полный рост, словно непредумышленно поравнявшись с коллегой. Масляные пятна на рабочем халате Эрика заблестели в свету электрических ламп, но даже так в его лице проглядывались умеренно аристократические ноты: вздернутый нос, большие глаза, густые брови и пышные рыжеватые волосы.

– Спешу заверить, ты не пропустил ничего важного. Я только заменил поврежденный участок топливной магистрали, – тяжело выдохнув, сообщил Фрэнку Хартман. – Что там со свечами в двигателе?

– Вчера задержался допоздна, но закончил. Думаю, уже можем поставить, проверить и вывезти на дорогу, где все будет видно предельно ясно, – предложил рассудительный герой, после чего оба мужчины в грязных халатах посмотрели на громоздкий двигатель, тот стоял на деревянных брусках в паре метров от машины.

Напарники работали над ремонтом кабриолета уже целую неделю, трепетно пересобирая каждый механизм, чтобы не разочаровать важного клиента и не остаться без средств к существованию. Фрэнк за это время успел неоднократно перебрать двигатель, заменив почти все на новые детали, благо заказчик, двухметровый прямоходящий волк с огромной челюстью и нюхом на прибыльные дела, был готов раскошелиться.

– Большой Больцман точно не останется недовольным нашей работой, – прокомментировал Эрик, с трепетом рассматривая сверкающие цилиндры и поршни, замененные и предусмотрительно вычищенные Фрэнком накануне, это, несомненно, радовало Хартмана, для которого словно и не существовало больше другой радости.

– И, наверняка, не станет пробовать нас на вкус, – отшучивался герой, с опаской вспоминая острые клыки звероподобного заказчика, также Фрэнк не хотел признавать, что ему будет по-настоящему жаль расставаться с кабриолетом, словно он уже успел к нему привязаться. Это было легко объяснимо, ведь в предыдущие месяцы мастерская занималась только избирательным ремонтом разнообразного колесного хлама.

После непродолжительной паузы Фрэнк, точно обратившись к самому себе, сказал:

– Удивлен, что ты не дал ей имя.

– Правда: но ведь мы не в кинофильме или глупом романе. Получить роскошный кабриолет после десятка развалин на колесах – хороший знак, а нас заказ особенный, сравни работы живописца, – неясно ответил Хартман, потирая руки тряпкой.

Фрэнк осторожно потянул кран в сторону центра помещения, тот заскрипел, тяжело проползая по рельсам на потолке, а внимательный Эрик без труда стащил с него цепи и осторожно бросил на пол между двигателем. Сработавшиеся за годы напарники понимали друг друга без слов и, умело присоединив кран к громоздкому механизму, подняли его у себя над головами в паре метров от сверкающего чистым глянцем кабриолета.

– Надеюсь, ты понимаешь, что всего одна ошибка будет стоить нам мастерской, – сообщил Хартман, осторожно придерживая повисший в полуметре над полом двигатель, пока напарник неспешно тянул кран вперед, чувствуя, как на его рассеянном внимании сказывается бокал розового сахара, выпитый в «Вавилоне» получасом раннее.

В этом деянии не было ничего постыдного, поскольку после краха старого мира удрученные положением горожане с удивлением обнаружили, что легкое опьянение ничуть не мешает работе, быть может, именно поэтому спиртовая промышленность в ее новом виде оправилась от катаклизма одной из первых, обеспечив все оставшееся в пределах периметра население стабильными поставками. Как часто любили говорить горожане: «Третий признак конца света сразу после предречения на фасаде собора парижской богоматери и последующей гибели миллиардов людей в поступи белого тумана – повсеместный алкоголизм вместе с возросшим интересом к хорошей музыке».

– Мы бы никогда не смогли перенести его без помощи крана. Считай, у нас не было выбора, – удовлетворенно высказался Фрэнк, после того как парой легкий рывков расположил громоздкий двигатель прямо над пустующим корпусом, длинный капот был снят предварительно.

Еще пара рывков и механизм оказался внутри, точно встав на свое место, корпус кабриолета прогнулся к холодному полу, а резиновые шины передних колес заметно вздулись. Следом Фрэнк без дополнительных указаний отыскал в ящике гаечный ключ стандартного размера и передал его напарнику, чтобы тот, в очередной раз ловко нырнув под днище машины, всего за пару минут мастерски соединил коммуникации.

Героям оставалось только залить масла и не самое дешевое горючее, прежде чем, наконец, можно будет завести роскошный кабриолет.

– Обычно мы ограничивались пробным запуском внутри гаража, надеясь, что машины вообще смогут завестись и не развалиться, – не без иронии заметил Фрэнк, по рельсам на потолке отгоняя громоздкий кран с длинными цепями в сторону.

Хромирование детали корпуса сияли в свете электрических ламп, точно как изумительная ткань твердых кресел роскошного салона. Кабриолет постепенно приобретал правильные очертания, и оставшаяся часть работ была завершена всего за полчаса.

– Без ключей ее будет не так просто сдвинуть с места, – произнес довольный Хартман, звонко зазвенев ключами зажигания после того, как возвратился из собственной комнатушки, в которой от предыдущего владельца конторы помимо радио остался старый письменный стол и железный сейф. Эрик использовал его для хранения бутылок с коньяком, отшучиваясь, что объема сейфа будет с лихвой хватать для банка средней руки, не говоря о крошечной мастерской. И он нисколько не обманывал своего старого приятеля еще по довоенным временам.

Поймав ключ из рук развеселенного успехом коллеги, Фрэнк с нетерпением провернул его в гнезде под изящной деревянной панелью с выпуклым спидометром, в следующую секунду обновленный двигатель под глянцем длинного капота взревел, а напарники услышали чистый стук пришедших в движение цилиндров.

Несколько самодовольный Хартман, предварительно еще раз убедившись, что из-под днища кабриолета не капает топливо вперемешку с маслами, сказал:

– Признаюсь, весь оставшийся день я готов прыгать от счастья.

– Тормозная система работает исправно, а остальное, как принято говорить в других автомастерских этого города, – второстепенно, – рассказал герой, украдкой нажав на педаль, что отдавала усилием в ногу.

В скором времени к молчаливому ликованию коллег деревянный засов с ворот был снят, приоткрыв глазам напарников серость свинцового неба, по помещению мастерской загуляли холодные ветры. Однако внимание задумчивого Фрэнка в очередной раз привлекли лепестки увядающих цветов в окне двухэтажного дома с бедным фасадом на противоположной стороне переулка. Подъезд выходил на параллельную улицу.

Герой сам не знал, по какой причине он, порой оставаясь в мастерской до глубокой ночи, всматривался в окно на втором этаже: прекрасные цветы впервые появились на подоконнике в последние дни августа, когда утопающий в колючей проволоке Париж на короткий срок преображался, наполняясь светом потускневшего солнца. Извечная мгла оставляла горожанам лишь пару светлых дней в году…

– Скрипка. Изящная мелодия, которую мне удавалось услышать только поздним вечером, когда я оставался совершенно один. Приглушенный, скорее даже плачущий звук доносился до мастерской именно из этого окна, что было приоткрыто лишь в короткие промежутки летнего зноя, когда город задыхался от пыли и копоти, исходящей из труб множества мануфактур, – пронеслось в мыслях зачерствевшего Фрэнка, словно его сердце с первой встречи стало оттаивать. – Должно быть, Хартман никогда не слышал ее здесь, хотя я ведь даже не знаю, кто скрывается за этой чудной мелодией.

Безумный порыв героя совершенно внезапно оказался остановлен тенью, возникшей на брусчатке перед ним словно из ниоткуда. Одинокую фигуру Фрэнка в момент объял яркий свет.

Герою в длинном грязном халате на мгновенье показалось, что он словно был сражен короткой автоматной очередью, словно секундой ранее он был расстрелян: беззаботный Эрик лишь решил проверить работу фар, прежде чем заглушить двигатель кабриолета. Фрэнк обернулся. Он не был ослеплен, а лишь мысленно еще раз запечатлел яркую вспышку зажегшихся в один миг огней, навивающих полузабытые образы. Свет мощных прожекторов, что прорезали ночной полумрак у передней линии окопов.

– Старина, что-то стряслось? Помоги мне вытолкать машину из гаража, или мы никогда не сможем прокатиться на этой красотке по городу, – обратился к напарнику Хартман с темноватой бутылкой с коньяком в руках, вырвав героя из пелены воспоминаний, настигших его в самый неподходящий момент.

– Конечно, – не без усилия ответил Фрэнк. – Просто о чем-то задумался.

Элегантные фары над скругленными крыльями автомобиля уже потухли, а из-под длинного капота не вырывалось ни звука.

Напарники освободились от грязных халатов и уже в своих привычных одеждах осторожно выкатили кабриолет из мастерской. Эрик закрыл ворота гаража изнутри на засов и вышел через двери, его излюбленный напиток – мутный коньяк с привкусом топленой горечи, что так не нравился Фрэнку, уже лежал в бардачке.

– Не подумай, что я забыл про твои слова, отпущенные в адрес коньяка из довоенных запасов, – произнес вдруг рыжеволосый Хартман и вытащил из кармана своего светлого пальто бутылку с розовым сахаром, этикетка уже успела отклеиться.

Фрэнк, на чьем лице уже расплылась благодарная улыбка, сидя на месте водителя, еще раз своим взглядом отыскал окно на втором этаже дома напротив, после чего заверил напарника:

– Предпочитаю эльфийский суррогат малоприятному напитку, разбавленному на всех этапах перевозки внутрь периметра.

Пассажир вновь оставил комментарий героя без внимания, вместо чего приложился к коньяку.

– Всего на несколько часов прикоснуться к роскоши, – не без сожаления признался Хартман, обычно он не любил говорить о прошлом, словно боялся взглянуть на себя настоящего. – Кажется, я уже начал забывать прежнюю жизнь, тогда мы ведь были соседями.

Фрэнк, выкрутив белоснежный руль вправо и тяжело выдохнув, ответил:

– Так уж устроена человеческая память: раньше я тосковал по тем счастливым денькам, когда еще на мир не снизошел белый туман, теперь привык к нынешней жизни, а прошлой будто и не было вовсе, или она случилась не со мной.

Кабриолет неспешно выкатился из переулка к узкой улочке, водителю казалось, словно он в этот миг всецело ощущал машину, каждую ее деталь изнутри, чувствовал каждый оборот двигателя, точно продолжение собственного тела.

– Ведь тогда мы бы могли позволить себе купить подобные вещицы, – заметил тоскливый Эрик, затертая шляпа смешно лежала на длинных локонах его рыжих волос, будто бы за прошедшие с конца света двенадцать лет он ничуть не изменился.

Хартман был намного младше Фрэнка, хотя сейчас это было почти незаметным: война и повсеместная нищета старила людей. В прошлой жизни двадцатидвухлетний Эрик, будучи студентом именитого университета, в котором преподавал Фрэнк, проживал в соседнем с ним доме. В следующий раз они встретились в Париже, окруженным периметром и колючей проволокой, повзрослевший Хартман пригласил соотечественника на работу в купленную в кредит мастерскую с условием делить все поровну.

Приятный ветерок тормошил волосы пассажиров.

– Знаешь, старина, – последовательно проговорил безропотно придавшийся воспоминаниям Фрэнк, обогнув медлительное такси. – Как бы я не старался, я никак не могу вспомнить тебя студентом.

– Как интересно, – почти удивился Эрик, наполовину опустошив бутылку с мутной смесью. – Профессор Фаренгейт в любое время в блестящих туфлях и отглаженной белой рубашке с галстуком цвета граненого сапфира.

Вспомнивший в мельчайших подробностях обстоятельства прежней жизни пассажир со всем вниманием принялся через боковое зеркало рассматривать удаляющийся силуэт Эйфелевой башни, претенциозно утопающей в непроницаемом тумане. Желтый кабриолет выкатился за пределы 17 квартала прямо на широкий проспект, пропуская колонну броневиков с крестами периметральной гвардии, на стальных крышах которых виднелись грозные пулеметные гнезда со стрелками в белоснежных плащах и противогазах с красными линзами.

– Под граненым сапфиром ты, верно, подразумевал синий цвет? – далеко не сразу усмехнулся Фрэнк, вспомнив коллекцию галстуков одинаковых цветов, подаренных Эмилией через несколько месяцев после знакомства. Внимательный Фаренгейт также вспомнил, как перед их свадьбой пообещал надевать один из них на работу каждый день.

Приятели замолчали, думая каждый о своем. Пустой взгляд Хартмана был устремлен к заросшей высоким кустарником железной дороге, что шла параллельно проспекту, поднимаясь проржавевшим полотном одноколейного моста. Поезда уже давно не ходили по этому пути и были брошены неподалеку, словно став памятником ушедшей навсегда эпохи, где люди могли оставаться близки даже на расстоянии многих тысяч километров, ведь преодолеть их тогда не составляло никаких затруднений.

В развалинах железнодорожной станции теперь гнездились птицы. Помимо привычных ворон, сопровождающих яркий кабриолет своими жадными взглядами, здесь встречались какие-то причудливые розовые пернатые с вздернутыми клювами, издали напоминающие фламинго. Должно быть, они пришли в Париж из иного мира, а периметральная гвардия посчитала их соседство с горожанами безопасным.

– Довольно редко удается встретить что-то яркое среди серости этих грязных улиц, быть может, именно поэтому руководство не приказало огнеметчикам сжечь гнезда этих псевдофламинго? – подумал вдруг Фрэнк Фаренгейт, потеряв из виду колонну бронемашин.

Минутой позже водитель, к собственному удивлению, обнаружил, что кабриолет клонило вправо, вынуждая его прикладывать некоторые усилия, чтобы продолжить движение в прямом направлении.

– Нужно проверить давление в шинах, – доложил полный уверенности Фрэнк.

Эрик хотел ответить молчанием, поскольку в такие моменты старался не мешать напарнику, чутью и опыту которого он всецело доверял, ведь без него ему бы пришлось нанимать несколько человек.

– Большой Больцман предупреждал, что машину клонит вправо. Это уже не наши заботы. Попробуй поддать газу, – напомнил Фрэнку Хартман и, развалившись в кресле, любезно протянул ему розовый сахар. Водитель не стал отказываться от излюбленного напитка даже за рулем.

– Никогда бы раньше не подумал, что однажды мне придется работать в парижской мастерской вместе со своим старым соседом, занимаясь ремонтом машин, – в очередной раз признался вслух Фрэнк и сделал несколько глотков эльфийского напитка, словно сейчас он находился у барной стойки Олафа в «Вавилоне». – Жизнь, как люди, переменчива.

Эрик снял шляпу, от чего локоны его рыжих волос грациозно взвились, и предельно серьезно отшутился:

– В это ты, конечно, прав: теперь и не знаешь точно, что будет завтра, и не принесет ли оно тебе смерти. Остается только пить, немного работать, чтобы чем-то оплачивать выпивку и надеяться на лучшее, словно мы живем даже не одним днем, а одним мгновеньем…

– Мгновеньем, запечатленным в бокале розового сахара или, в твоем случае – коньяка, пусть даже после войны его совсем разучились делать.

Оба героя понимали, насколько слова Хартмана были близки к истине, видя, как обитатели последнего города доживали свои дни в праздном веселье. Казалось, злополучное пророчество на фасаде собора парижской богоматери уже и не выглядело столь устрашающе, точно бы разгневанный непослушанием бог решила изжить всех людей, а лишь служило напоминанием об уже произошедшем конце света.

Эрик с пьяным упоением вслушивался в рев мотора под капотом и, обессиленно усмехнувшись, задался вслух вопросом:

– Разве так мы представляли себе конец?

– Странно замечать, что столь категоричное слово вошло в оборот, будто бы все стали так просто относиться к смерти, – заметил Фрэнк.

Внимательный и одновременно с этим легкомысленный Фаренгейт объезжал многочисленные ямы на дороге, за состоянием которых уже никто и не следил, точно как и за ветшающим водопроводом и канализацией. Все, что рано или поздно приходило в негодность, зачастую было просто нечем заменить, в этом и заключалась суть краха цивилизации: поезда, самолеты, корабли ржавели без дела, спутники бессмысленно болтались на орбите, а столичные вокзалы использовались в качестве складов и автомобильных рынков.

– Получается, все мы стали товарищами по несчастью, обреченными застать конец в этом городе за километрами колючей проволоки. Как глупо, но одновременно с этим поучительно, не находишь? – выговорился Хартман, заметив, как напарник уже опустошил всю бутылку, но запросто продолжал вести кабриолет по проспекту, где тут и там слышалась музыка, в основном – джаз.

Казалось, словно все горожане сговорились вновь пережить эпоху ревущих двадцатых, хотя большинство из них могли видеть эти времена только в старых кинофильмах или на страницах романов. Фаренгейт допускал, что, вполне возможно, это случилось само собой.

– Мой друг, для моего бывшего ученика ты слишком пьян, – заметил Фрэнк, в очередной раз лихо выкрутив руль, из-за чего кабриолет выскочил на соседнюю полосу, обогнув грузовик, в открытом кузове которого стоял громоздкий рояль.

– Ничуть не меньше вашего, профессор Фаренгейт, – произнес рыжеволосый Хартман, чье лицо растеклось в довольной ухмылке.

Трубы мануфактур в зеркале заднего вида пропали из виду, равно как и силуэт Эйфелевой башни, окончательно утонувшей в серости свинцового неба. Набегающий ветер бодрил или скорее даже отрезвлял героев. Мимо кабриолета проносились немногочисленные машины разных времен. Витрины магазинов, фешенебельные отели, шумные рестораны, парижские домики с аккуратными фасадами и крошечными балкончиками остались далеко позади. Коллеги приближались к границам города. Вот уже и насквозь проржавевший мост железнодорожного полотна резко оборвался, лишь на самом краю пути стоял искореженный одинокий вагон, который уже никогда не прибудет в пункт назначения.

Внимательный Фрэнк коснулся педали тормоза, и кабриолет плавно замедлился, подползая к возникшей словно из ниоткуда бетонной линии, что была непрерывна, образуя замкнутый контур периметра вокруг всей столицы. Безликая серость сплошного фортификационного сооружения выглядела устрашающе: опустевшие дома вблизи, всюду разбросанные мешки с песком и огневые точки. Линии высоких заборов с колючей проволокой, несравнимых с колоссальной мощью бетона городской стены, источали лучами мощных прожекторов, точно украшенные гирляндами рождественские елки.

– Не знаю, кем себя возомнили эти солдаты, но архитектор периметра явно черпал вдохновение из остатков берлинской стены, – пожаловался Хартман, он упоминал об этом всегда, когда герои приближались к воротам, вырезанным прямо в монолитном бетоне.

– Будто бы на всем свете помимо Берлинской стены более не существовало подобных сооружений.

Монструозное укрепление высотой в восьмиэтажный дом ощетинилось рядами причудливых стальных вышек спиралевидной формы, производящих удручающее впечатление на Фаренгейта, которому неоднократно доводилось слышать об этом грубом стальном частоколе. Фрэнк также не мог определить наверняка, был ли символ нового мира так похож на остовы военных радаров времен холодной войны между востоком и западом, во всяком случае, в городе о них мало кому было что-либо известно. Поговаривали, что только благодаря спиралевидным вышкам на стене периметра Парижу удалось избежать незавидной участи, постигшей весь остальной континент после встречи с белым туманом.

– Первое время, когда я оказался в Париже, подумывал податься в периметральную гвардию, ведь в те годы она почти целиком состояла из числа солдат разбитой армии, – поделился воспоминаниями водитель, со всем вниманием рассматривая сплошную бетонную линию, во многом похожую на стены средневековых крепостей, только за место каменных башен периметр обрамляли причудливые железные конструкции.

– И почему вдруг передумал? Слышал, принимают только людей и платят там тоже неплохо, – спросил заскучавший Хартман, вытащив из кармана пальто паспорт полноправного гражданина города. – Точно больше, чем в мастерской.

Фаренгейт повторил за напарником и также, но несколько боязливо вытащил паспорт на чужое имя.

Еще десять лет назад за столь желанный документ были готовы заплатить всеми оставшимися деньгами или даже рискнуть жизнью в опасном деле, лишь бы получить возможность жить внутри городских стен в мнимой безопасности. Белый туман продолжал свой кровавый поход по континенту, не различая между собой ни людей, ни пришлых, он забирал души всех, до кого ему удавалось дотянуться, оставляя после себя лишь стаи черных ворон, будто бы находил в этих особенных птицах достойных приемников этого мира. Предместья Парижа не стали исключением.

В тот год Фрэнку очень повезло: старый приятель по университету сумел достать ему спасительный документ, позволивший герою пересечь линию периметра накануне трагедии. Потерявшему все и даже свое имя Фаренгейт повезло. Снова, словно бы сама судьба насмехалась над ним, позволяя ему жить благодаря чреде случайных совпадений. Знакомство с Рене Локампфом стало одним из таких совпадений.

Кабриолет неспешно подползал к воротам, дьявольские вороны описывали круги в хмуром небе прямо над головами героев, точно издали наблюдая за ними, как за актерами в какой-то тоскливой театральной постановке, которая была не нужна ни артистами, ни зрителям.

Оставивший вопрос приятеля без внимания, водитель, наконец, вымолвил:

– Понял, что больше не желаю проводить оставленные мне годы в сапогах и шинели где-то на грязном блокпосту с винтовкой в руках, пусть и за какое-то жалованье.

– Вот так просто?

– Да, разве нужны еще какие-то причины? – бесхитростно подтвердил Фрэнк, его коллега, обладатель рыжих волос, провалился в полусон.

За неприступными стенами с восточной окраины Парижа уже давно никто не жил, даже группы мародеров и отчаянных контрабандистов старались лишний раз там не появляться, поскольку поговаривали, что на оставленных людьми улицах происходила разного рода дьявольщина, от чего боевые вертолеты периметральной гвардии ежечасно прочесывали кварталы вдоль морской преграды. Так было и сейчас.

– Напомни, мой друг, в какой момент мы решили, что пустая трасса за столичными стенами идеально подходит для испытаний наших изделий? – искренне поинтересовался Фрэнк, услышав узнаваемый гул пары приближающихся с юга вертолетов, что приободрил даже полусонного Хартмана.