Война и мир солдата Панкрата. Сказка-фарс
- -
- 100%
- +
– Посмотри на меня, Панкрат! – генерал взывает. Таким голосом, наверное, Иисус взывал над могилой Лазаря. – Открой глаза, сынок!
По речи чувствую, что он под мухой, глаза открываю и начинаю скромно улыбаться. А генерал громогласно объявляет журналистам:
– Закончилась Противочёртова Операция нашей славной победой! Слава богу, все враги-супостаты разбиты наголову и позорно бежали в близлежащее зарубежье зализывать свои страшные рваные раны. И огромный вклад в эту великую победу внёс вот этот обычный паренёк из глухой заполярной дыры, который не пощадил своих слабых сил и чахлого здоровья на благо родной страны. Под моим личным командованием он утёр нос всем знаменитым альпинистам, в кратчайшие сроки покорив знаменитую Джомолунгму, и оттуда весьма недвусмысленно показал миру чего на самом деле стоит наша горячо любимая Отчизна!
Тут генерал попытался наклониться ко мне и обязательно упал бы на мою исхудалую грудь, но журналисты его подхватили и снова поставили вертикально. Тогда он сорвал со своего мундира какой-то орден и прицепил его прямо на одеяло, которым я был тщательно обёрнут. После того выпрямился старик и отдал честь мне.
– Теперь твой он, сынок! Носи, Панкратушка! – крикнул, в пьяном умилении слезами заливаясь и по лицу их папахой размазывая. – Заслужил ты этот орден, геройская твоя харя! Раньше и я таким же ловким и отчаянным был, да вот доконали меня черти окончательно, и ныне я с восторгом отдаю эстафету и многолетний опыт молодёжи. Ещё чуть-чуть и начнёшь ты вместо меня чертей гонять по всем правилам военного искусства.
А вокруг фотовспышки щёлкают, видеокамеры моргают, журналисты шушукаются. Осознаю я, что в данной ситуации и мне следует ответное слово сказать пьяненькому генералу ради средств массовой информации, и пытаюсь приподняться на кровати, но присутствующие меня силой удерживают.
– Лежите, лежите, товарищ геройский воин, – шепчут. – Вы изранены вдрызг, вам вставать нельзя!
Я на орден глаз скосил, а на нём «За взятие Бастилии» выгравировано.
Почётно. Эксклюзивно. Значимо. Экскурс в мировую историю к тому же. В общем, вполне приятный орден попался, грех жаловаться.
– Что вы испытывали, выполняя такую важную задачу? – интересуются журналисты. – Не боялись ли?
– Испытывал я тогда огромную ответственность, – отвечаю осторожно. – А бояться мне было некогда, на меня там дел по самое горло навалилось. Одна боязнь у меня была – поручение не выполнить, тогда мне точно кранты были бы.
Тут одна маленькая шустренькая журналисточка вперёд всех просочилась, микрофон мне прямо в грызло суёт и губами надутыми шепелявит:
– Что вы скажете нашему государю при встрече, когда он вам звание Героя будет присваивать?
Тут у меня от удивления рот раскрылся, и медсестра, не желая упускать такого замечательного случая, игриво хихикнула и термометр мне туда сунула. Я для разъяснения ситуации генерала глазами поискал, но того уже из палаты вперёд ногами выносили – перебрал старичок на радостях. Выносят его санитары, а он весь беспомощный такой, обессиленный и вялый волочится по полу, и только губами песню строевую поёт. Вижу, что никто мне сюрприз не растолкует. Тогда притворился я вконец измождённым боевыми ранами, руки к обмороженному паху прижал, термометр из рота выплюнул и говорю многочисленной публике:
– Ах, оставьте меня, дорогие работники масс-медиа. Слаб я ввиду моего специфического ранения, и потому очистите помещение до лучших времён. Медсестра неудержимо желает со мной интимные процедуры вытворять.
Недовольные они такие стали, рожи скривили, будто каждый по ложке дерьма выкушал, но деваться некуда – вышли. А я медсестричку деликатно вопрошаю:
– Что это они про встречу с царём говорили? Или это померещилось мне по слабости моего истерзанного восприятия?
– Да нет, – отвечает она с милой ухмылкой. – Звание Героя царь лично присваивает, а значит и вам, голубчик, суждено по царскому дворцу пошляться за ради такого события. Вот немного оклемаетесь от своих нечеловеческих подвигов, прокапаетесь от последствий спиртового согревания, и вас туда моментально отволокут.
Вот тебе и раз! Раньше я о таком лишь мечтал, как о чём-то недосягаемом, а тут счастье само на блюдечко вывалилось! Лежу, всякие приятные фантазии в своей голове создаю и непроизвольно в потолок улыбаюсь.
А вечером ко мне Педро Фуэнтес пришёл в сопровождении двух своих коллег-товарищей в чёрных масках. Товарищи у двери встали, а Педро ко мне приблизился, обнял и говорит:
– Много мы с тобою, брат Панкрат, вместе пережили, а потому секретное начальство дало официальное разрешение сообщить тебе моё настоящее имя. Только учти, что если ты его ещё кому-нибудь скажешь, то мне придётся убить тебя методом удушения и инсценировать весь этот кавардак под эротическую асфиксию. Правила это предписывают.
– Ты не бойся, – говорю ему.– Хоть мне и интересно узнать, что такое эротическая асфиксия, но она не потребуется. Как тебя звать-величать по-настоящему?
– Сразу предупрежу, что семья моя корнями из древнего шляхетского рода. И зовут меня в соответствии с моим древним корнем – Дрочек Подлянский.
Я поразмыслил над услышанным и отвечаю ему честно:
– Может, ты и Дрочек, но я как-то к старому твоему имени привык. А потому, наверное, буду называть тебя по-прежнему – Педрой.
– Называй, – согласился он охотно и радостно. – А про настоящее моё имя тогда снова забудь, чтобы неприятностей не нажить случайно.
Я прекрасно понимал старину Педро – если б меня Дрочеком назвали, то и я такое имя в страшном секрете держал и убивал бы каждого, кому о нём удалось бы пронюхать. И то, что он мне его добровольно сообщил, говорило о высочайшей степени доверия ко мне и о безразмерном дружеском расположении.
Потом Педро-Дрочек развлёк меня подробностями, которые ожидают мою скромную персону в этой блистательной во всех отношениях Москве:
– Мне поручено сперва показать тебе достопримечательности, чтобы чем-то убить время в ожидании дня твоего торжественного награждения. Покатаемся пару дней туда-сюда по городишке, всякой милой ерундой позанимаемся. Потом тебя официально в Терем зазовут, царь Горох какой-нибудь красивый орден навесит, а опосля начнутся концерты, банкеты, танцы и прочая культурная вакханалия, которая продлится, как в сказке, ровно три дня.
– А после этого куда мне? – интересуюсь.
– Этого я не знаю, – признался Педро. – Это уже твоё начальство решать должно.
А через несколько дней я уже на своих двоих смог выйти из госпиталя, и Педро предусмотрительно отвёз меня к себе домой, чтобы, значит, я без присмотра по городу не шлялся и до дня награждения в какую-нибудь ненужную историю по своей дурости без него не влип.
Глава 7
Показал мне Педро газеты и журналы, которые вышли после того, как фотографии моего геройства попали в мировую прессу. В одной газете снимок был вполне правдоподобный – я во всей своей красе и рядом пол-Фуэнтеса флагом машущее. И заголовок – «Сто пятьдесят процентов абсолютного героизма». Остальные заголовки были похожие, одобряющие, вот только статьи из Заморского Королевства сочились неимоверной желчью и обидой. На обложке одного ихнего журнала я был в казацкой мохнатой шапке, под носом чёрные усы и вместо срама из шаровар у меня торчала ракета. Одной рукой я сжимал балалайку и грозил ею кому-то за горизонтом, а рядом вместо Педро валялся большой бурый медведь с бутылкой водки. Под всем этим безобразием продажный западный автор бездумно написал: «Опять тридевятовцы показали миру, что им нельзя доверять. Их пьяные казаки без спросу втащили ракету на Джомолунгму, что противоречит Самому Честному Договору о неразмещении ракет в чужих горах». Ну и прочая чушь в таком же духе. Педро сказал, что Заморским журналистам всё равно никто не верит, все прекрасно разглядели настоящий снимок и знают, что там была за ракета. Всем правительствам от случившегося очень весело, Заморского короля дружески подкалывают на всех официальных встречах, а в одном царстве даже памятник собрались поставить, изображающий меня аккурат в тот самый исторический момент выполнения миссии. В общем, ради такого стоило мне там, на Джомолунгме, корячиться.
Я пока царских почестей ожидал, от скуки захотел в Боярской Думе побывать. Как-никак они там нашу народную жизнь пытаются изогнуть к лучшему, а за некоторых из тамошних бояр я даже голосовал на выборах, так что очень хотелось их скопом повидать и низкий поклон отвесить до земли за весь наш народ, осчастливленный бесконечными реформами. Пристал я к Педро: мол, отвези меня туда да отвези на народных избранников в деле полюбоваться. Он сперва отмахивался, но потом видит, что я не отстану, выправил мне нужный мандат, посадил в машину с мигалкой и повёз меня с ветерком по встречным полосам в этот законотворческий вертеп.
Терем под Боярскую Думу отведён что надо – и красив, и высок, и просторен. Боярам там вольготно – хоть пляши и хороводы води всем гамузом одновременно. Перед теремом думским стоят экипажи золочёные, а меж ними лакеи боярские шныряют, сигаретки покуривают и меж собой свои разговорчики лакейские ведут. На всех посторонних посматривают высокомерно, рожи у них откормленные да холёные, ну и одеты явно не со складов гуманитарной помощи. На входе два холопа нас окликнули: мол, куда прёшь, босота? Но Фуэнтес на них замахнулся и так рявкнул, что они сразу поняли – барин в силе, раскланялись и пропустили нас.
А в той Думе боярской все бояре разделились на компании по интересам и по знакомству – на партии по-ихнему. И самая большая партия, под названием «Единая утроба» самый наибольший вес в Думе имеет при принятии решений важных: захочет эта «Утроба», чтобы какой-нибудь закон прошёл – и пройдёт закон, а не пожелает – тогда все остальные хоть порвись, а не получится закон в мир выпустить. На то они и бояре, чтобы волю свою показывать. А остатние партии там так, для массовки и дополнительного шума в праздники: партия мужиков-краснолапотников да партия вольных скоморохов. Краснолапотники ходят по Терему в специальных своих красных лаптях, в тулупах красными кушаками подпоясанных, «Единую утробу» громко хают и матерно критикуют по поводу и без повода, но голосуют всё равно как она прикажет, потому что бесплатной жратвой в думском буфете всё-таки эта самая «Утроба» заведует. А скоморохов держат, как я понял, вообще для балагана – чтобы бояр-депутатов развлекать в перерывах и во время заседаний. Вот эти скоморохи мне больше всех понравились: они во время заседания такие смешные выкрики делали, что я чуть живот не надорвал от смеха, а иногда вскакивали с мест и принимались драться – мордобой прямо в тереме устраивали, и остальные заседатели от того немалое удовольствие получали и имели возможность немного отвлечься от многотрудной государственной работы.
Мы с Педро на свободные местечки присели, а рядом какой-то единоутробный боярин спал, в стол мордой уткнувшись. Спит он, посапывает, из кармана у него поллитра початая выглядывает, а из носа здоровенная зелёная сопля выползает и на важные государственные бумаги прицеливается. «Этак он какой-нибудь важный документ соплёй-то измазюкает», – думаю в волнении, и бумагу у него из-под носа – вжик! – и вытянул. Боярин сразу глаз открыл и вопрошает строго:
– Ты чьих будешь, сукин кот? Чего это свои лапы к моей морде тянешь?
– Взводный Панкрат я, ваше боярство, – отвечаю по-военному. – Вы чуть было не соизволили государственный бумажный лист соплёй загадить, так я его согласно своему гражданскому долгу спас.
– А, слыхал я про тебя, – подобрел он и из кармана поллитру вынимает. – Молодец, Панкрат, бдительный ты. На-ка вот награду тебе за то, похлебай. И не буди больше, всё равно тут ничего интересного сегодня не случится, а мне вечером на ночное гульбище предстоит отправляться, так я выспаться хочу.
– Будет сделано, – отдаю ему честь. – Не извольте больше беспокоиться.
Боярин снова башкой в стол ударился, а я устроился поудобнее, из бутылки отхлёбываю да напряжённой работой Думы любуюсь.
Гляжу, на трибуну лезет волосатый мужичонка в армячишке и лаптях красных. Ревёт благим матом, грудь волосатую обгрызенными ногтями карябает и кричит:
– Доколе? Доколе над людом православным измываться будете, нехристи? Нешто души свои сатане напрочь продали и ничего человеческого в вас не осталось? Когда воровать перестанете, суки рваные, когда уж нажрётесь вы ворованным? Грядёт божий суд! – орёт он, руки к потолку вздымая как актёр в телевизоре. – Грядёт суд высший, и покарает вас господь по всей строгости небесного неподкупного законодательства!
У меня от его криков аж спина похолодела, но остальным выступление мужика не приглянулось, видать.
– Хорош дурку валять, Генка! – с хохотом орут ему из зала «единоутробные». – Ты эту речь намедни уже толкал, хватит зря глотку драть! Ты чего-нибудь новое состряпай поинтереснее, а уж потом на трибуну лезь! Председатель, лиши его слова и пинка под задницу дай!
Мужичка с трибуны спихнули бесцеремонно, и на его место сразу вскарабкался толстый скоморох в ярких одёжах. Этого слушать было веселее: он всех и каждого матом изругал, с песнями и прибаутками на трибуне поскакал-поизгалялся, потом разошёлся вконец и председателю в харю плюнул. А когда за ним охрана погналась, он умудрился и их всех заплевать прежде, чем его изловили, угомонили и на место спровадили. Все в зале аплодировали и со смеху по полу катались, и я вместе с ними. Радостно мне стало, как в хорошем цирке на представлении.
И вдруг выходит откуда-то из тёмного уголка пред очи присутствующих никто иной как наш премьер-министр. Его появления никто не ожидал – он потихоньку, без предупреждения наведался и потому, видать, увиденное его немного обескуражило.
– Что ж это такое тут творится? – спрашивает он, растерянно глазами моргая. – Лично я наивно предполагал, что Боярская Дума разными нужными думами занимается и прекрасные законы в жизнь претворяет, а вы, оказывается, только зря государственный хлеб с маслом жрёте! Вот ужо скажу государю нашему, чтобы разогнал он вас, скотов бесполезных – станете на паперти милостыню просить!
– Брось врать-то, Митька! – орут бояре. – Это ты первее у нас милостыню начнёшь просить, а нам до милостыни как до Киева на танке! Поезжай подобру – поздорову отседова, не нарушай наш жизненный уклад привычный.
Покраснел от возмущения премьер-министр, планшетом как иконой на них машет и пищит испуганно:
– Вы мне не угрожайте, а то вот я вас… У меня не забалуете!
А бояре в ответ только ржут по-конски и бумажками в него бросаются. А несколько самых рьяных с мест сорвались и побежали к премьеру, чтобы, значит, публично унизить и выкинуть со двора. Бедный министр аж зажмурился от страха, как вдруг гляжу – а около него невысокий и крепенький мужичок образовался! И как только он образовался, так сразу в зале все стихли и замерли. Даже мухи перестали крыльями махать и на пол попадали, а те бояре, что к премьеру подбегали, застыли как детской игре «Море волнуется раз». Мужичок строго на всех посмотрел, подошёл к этим замершим радикалам и всех их на пол побросал, а к одному, особо перед тем на премьер-министра оравшему, даже какой-то болевой приём применил.
Я присмотрелся: ох, а ведь это сам Горох Горохович в Думу закатился! Вот это сюрприз!
После исполнения болевого приёма разогнулся-выпрямился царь, а перед ним уже «единоутробные» стоят со свежеиспечённым, ещё дымящимся хлебом и новонамолотой солью на крахмальной скатерти, синхронно кланяются до земли и хором напевно причитают красивым, хорошо поставленным многоголосьем:
– Спасибо тебе, царь наш батюшка, что почтил нас, ничтожных холопов, своим присутствием! Спасибо тебе за то, что вразумил нас, безумных, и направил на путь истинный! Не виноватые мы в глупостях и беспорядках, это всё вот эти! – И на поверженных царём нахалов показывают. – Они вечно воду мутят и срывают заседания, поэтому поделом им твоё наказание справедливое!
Но царь глядит на них гневно. Тихонько подошёл, хлебушка ломоть отломил, в соль макнул и ближайшему боярину яростно силой в пасть натолкал! Тот отплёвываться боится, всхлипывает и лишь мычит на пониженной громкости, покуда крошки у него из носа и ушей не посыпались.
– Нажрался, любезнейший? – спрашивает его государь.
– Благодарю, ваше величество, – отвечает тот с набитым ртом. – С вашей федеральной помощью сыт.
– Ну и слава богу, – улыбнулся царь лучезарно и к остальным свой лик светлый обратил: – Этот хлеб всем вам и будет пищей на три дня, ну а пить будете то, что с собой всегда носите – водку и прочие жидкости. Если узнаю, что кто-то где-то ещё что-нибудь втихаря сожрал – того сгною воеводой на мысе Канин Нос или на острове в море Лаптевых. И епитимью на вас всех официально накладываю – сто двадцать раз спеть государственный гимн. Громко и с выражением, а также с непрерывной видеофиксацией всего этого мучительного процесса. Охрана, запереть двери, и никого не впускать и не выпускать три дня! Будут знать как мово Митьку забижать, стервецы!
Тут я запаниковал: ежели и меня со всей этой оравой запрут, то моё награждение сорвётся, и останусь я с носом вместо обещанных привилегий! Вскакиваю и кричу государю:
– Ваше величество, достопочтенный царь! Осмелюсь доложить, что я среди этой низменной публики человек посторонний и мне как бы наказание совсем ни к чему – я должен вскорости пред вами появиться для приятного ритуала награждения!
Смотрю, его величество нахмурил бровки, на премьер-министра вопросительно поглядывает, а тот лишь плечами в ответ жмёт – мол, не пойму о чём речь. Разволновался я окончательно, через бояр к трибуне прусь и кричу на ходу:
– Панкрат я! Тот самый, что с горы срамом махал для иностранных фотографий!
И вижу, что вспомнил батюшка меня, распознал – заулыбался во весь рот, руки расщеперил, меня обнимать собираясь.
– Так вот ты какой, взводный Панкрат! Дай поглядеть на тебя живого и невредимого!
Встал я перед ним, постоял пока государь на меня насмотреться изволил, а потом осторожно объясняю:
– Я тут по глупому любопытству очутился, очень уж мечтал эту дурацкую Думу вблизи посмотреть. Насмотрелся вдоволь и прошу нижайше: не оставляй меня с ними, ваше величество, надолго. Забери отседова и меня и Педро – друга моего боевого.
– Педру я и без тебя не оставил бы, – отвечает царь. – Мы с Педрой ещё по моей службе знакомы, не раз вместях крупные боевые операции проворачивали. Как твой кишечник, друг мой Педро? – спрашивает он Фуэнтеса, который тоже незаметно к нам приблизился.
– Так выпал он весь из него на Джомолунгме, – отвечаю я за скромного своего товарища. – Ранение было серьёзное. Сейчас новый наращивает.
– Про джомолунгмское ранение я в курсе, – говорит царь. – Только я про его проблемы врождённые спрашиваю – он, если долго в мирной обстановке пребывает, то газами начинает страдать жутко. Страдает так, что у других глаза режет, мысль мутится и дыхание останавливается. Тогда лучше его куда-нибудь срочно в горячую точку отправлять или хотя бы просто пострелять дать чуток – тогда его попускает ненадолго. Так что ты учти это, если в будущем неладное носом почуешь.
Налюбовался на нас государь вдоволь, потом заявляет:
– Вот что, ребята. Нечего вам тут на самом дне общества обитать, низменные эмоции получая. Поедемте-ка ко мне, во дворец закатимся, а там вы без труда сможете всяких великосветских манер нахвататься и полезные для жизни знакомства завести. Чем чёрт не шутит, вдруг и невест себе в царском окружении выберете? Тогда вообще нам вместе весело жить станет: будем на рыбалку ездить, в спортзал ходить и временами сюда заявляться – особо пакостных бояр по рылам бить, чтобы руку царскую над собой чуяли.
Тут и премьер-министр встревает в разговор.
– Ах, как это было бы прекрасно! – вскрикивает. – Ведь у нас как раз сегодня вечером показ нового танка для иноземных послов запланирован! Вот Панкрат мог бы этот танк и в деле продемонстрировать! Представляете, какая сенсация: герой Джомолунгмы да ещё на новом секретном танке!
До того эта затея Гороху понравилась, что он даже обнял министра и по волосёнкам потрепал.
– Решено! – кричит. – Едем ко мне и баста!
Хоть танками мне рулить и не доводилось ни разу, но против государевой воли не вякнешь – сели мы в его карету и помчали в царский дворец. А думские бояре остались взаперти своим делом заниматься – ковригу хлеба жевать и гимн многоразово распевать.
Глава 8
Как только мы во дворец царский приехали, то не успели ещё из кареты выбраться, как к царю уже министры всякие бегут, будто тараканы на хлебную крошку. У одного курс падает, у другого бюджет трещит, у третьего статистика ухудшается. В общем, царь на разрыв.
– Ты уж прости, Панкрат, – говорит, – но сам видишь – ни минуты покоя мне не дают эти делопроизводители. Такое ощущение, что специально дела придумывают, лишь бы мне отдохнуть не дать. Давай-ка ты сам тут погуляй, освойся. Всем здешним говори, что находишься под моим личным покровительством и опекой, а ежели какое мурло обижать тебя начнёт или разговаривать высокомерно, то сразу в дыню бей – скажешь, что от меня ему привет. Лады?
– Лады, ваше царское величество, – отвечаю. – Вашим-то благословением с дынями я легко справлюсь.
Перекрестил меня батюшка и поскакал по многочисленным лестницам дворца в неизвестном трудовом направлении. А мы с Педро стоим, дворец разглядываем: стены из мрамора разрисованы всякими картинами историческими да разные золочёные рельефы на них понавешаны, потолки сплошь узорчатые, а на них люстры не абы какие китайские, а самое настоящее произведение искусств. Я кусочек краски от настенных изображений отколупнул, понюхал, полизал – ну мать ети! – даже краска у них какая-то дорогущая и качественная, а не такая, что я у себя на работе крал. В общем, сплошной парадиз.
Тут Педро в царской охране знакомых приметил и начал с ними всякие секретные темы языком трепать. А мне ведь не положено при разговоре секретных агентов присутствовать – за это по их секретным правилам можно и с жизнью распрощаться, – потому я потихоньку в сторону отошёл и побрёл по коридорам расположение дворца изучать и по возможности с придворными людьми знакомиться.
Вдруг вижу, что в одной из комнат какое-то приличное общество скучковалось: придворные барышни в полуобнажённых платьях духами пованивают, светские мужики с намытыми шеями и в наглаженных портках меж ними шныряют в реверансах. Дай, думаю, повращаюсь в таких высоких сферах – авось, научусь чему-нибудь приличному. Подошёл, прислонился к стенке около одной внешне приятной особы, у официанта расхожего с подноса стакашок шампанского тяпнул – стою и попиваю, мизинчик оттопыря. А особа эта ближняя что-то носом водит и тревожно на меня поглядывает. Водила, водила носом, а потом и говорит:
– Вы, сударь, простите меня великодушно, но вонь какая-то от вас исходит неимоверная. Я, конечно, подчиняясь правилам придворного этикета, промолчала бы, но уже невмоготу. И чем от вас так вонять может, скажите на милость? Я хоть и светская львица, но таких запахов во дворце отродясь не нюхивала.
К своим запахам я, само собой, не так строг, как к посторонним – трудно свои запахи распознать, но я догадался о возможном источнике и засмущался жутко. Нас ведь во дворец, можно сказать, с пылу-с жару повезли, некогда нам было приготовиться и наряды переодевать – вот и получилось так, что приехал я в государево жилище в тех самых носках, которые ещё до Джомолунгмы на себя напялил. Они, может быть, и не старые ещё носки, и дырок на них не ахти как много, но боярышня-то в теремах да замках росла, подобных предметов туалета никогда не нюхивала, а потому сей аромат ей в диковинку показался.
– Вы, гражданка светская львица, пардоньте мне мой запах, – вежливо ей отвечаю со светской улыбкой на устах. – Данная вонь – моё легкомысленное упущение и безответственный просчёт. Но раз уж я попал в такую ситуацию, а вы обратили на это внимание, то будьте любезны, закройте свою пасть и ничего остальным не говорите, потому что я нахожусь здесь по приглашению самого Гороха Гороховича, и он своим монаршим повелением разрешил мне подобные высокомерные разговорчики пресекать любым способом вплоть до битья морды. Так что экскьюземуа, мадам боярышня, терпите.
Забурлило у неё внутри, от гнева стала красной как насосавшийся комар, но молчит – то ли воспитание великосветское сыграло роль, то ли боязнь в дыню получить. А я, чтобы обстановку разрядить, начал ей анекдоты армейские рассказывать, и немного погодя она у меня уже хохотала на весь дворец как дура и про носки мои перестала вспоминать. А ещё чуть опосля я её потихоньку за задницу приобнял и начал даже на ушко всякие эротические мерзости нашёптывать. Стоим вместе, прекрасно время проводим.
– Ой, Панкрат, – говорит она вдруг, – а видишь вон того мужика придворной наружности, что около золочёной урны трётся?