Тайны двора государева
- -
- 100%
- +
Ничего не подозревая, готовясь ко сну, Аксинья сняла телогрею и исподнее, обнажила с крепкими, как орешек, сосцами торчащие груди.
Она доверчиво говорила:
– Вот все говорят: красивая, красивая! А я свою красоту проклинаю, ибо царский стремянный Никита Мелентьев набрел единожды ко мне, сиротинушке боярской, и потребовал, чтоб я вина на подносе ему дала. Увидал, подхватился: «Нельзя, говорит, такую принцессу прятать! Пусть в царицыном тереме поживет!» Да и государю про меня рассказал. Пришлось стонать, а идти в сие непотребное место. Коли когда по любви замуж выйду, как же я, испорченная, мужу законному в глаза посмотрю?
И, уткнувшись в плечо Бориса, Аксинья тихо заплакала. Борис, пламенея от страсти, нежно погладил ее по руке…
Сон в руку
На другое утро, согласно заведенному обычаю, гаремные девушки отправились в церковь. Сонька вела себя вельми странно: хихикала в кулак, вертелась возле царицы. Улучив момент, затараторила ей в ухо:
– Матушка-государыня! Нынче по нужде встала я да проходила мимо Аксюшкиной светлицы. Вдруг слышу – ушам не верю: несутся срамные звуки!
– Какие еще звуки? – Царица выпучила глаза.
– Какие при любви бывают! Аксюшка вскрикивала: «Еще-де, милый, еще!» Бесстыдство какое! А с кем она блудила – ума не приложу!
Смелая догадка мелькнула в голове государыни. Она строго погрозила пальчиком:
– Ты, Сонька, на ночь много, видать, фряжского лакала! Свар не затевай, язык прижми!
День прошел как обычно, а после обеда, отправляясь в опочивальню, государыня поманила «девицу Ирину»:
– Принеси мне твои вышивания, хочу успехи наблюдать.
Борис незамедлительно явился с вышивкой. Государыня работу смотреть не стала, а приказала:
– Что-то, Иринушка, сарафан на тебе в этом месте, ниже пояса, будто топорщится? Дай-ка поправлю! О, да у тебя, душа моя, игрушка тут занятная!
Повалился на колени Борис:
– Свет державный, государыня! Прослышал я про красоту твою, в самое сердце она меня уязвляху! Вот и приперся сюда тайно. Не гони, дай стопы поцеловать!
Раскатилась царица довольным смехом:
– Чего там – стопы. Целуй выше!
«Девица Ирина» покинула царицыну опочивальню часа через два. Сказывали, что дубовая кровать, стоявшая лет двести, в тот день развалилась.
Царица удивлялась:
– До чего ж сны верно сбываются! Не зря, видать, пригрезилась мне рыба лещ…
Девичий переполох
Царицыно счастье продолжалось, однако, не шибко долго. Сонька по глупости проболталась про «срамные звуки» Иоанну Васильевичу. Тот обыкновенно еще накануне объявлял о желании видеть в своей опочивальне ту или иную наложницу. Борис Ромодановский, собственно, на это обстоятельство и рассчитывал. Он полагал, что ему удастся вовремя бежать.
Теперь же государь появился в тереме мрачнее тучи. Ткнул перстом в грудь Бориса:
– Наслышан я, что ты мастерица сказки сказывать? Зело занятно сие. Иди, голубушка, ко мне в опочивальню! Застелишь постель. И сказку расскажешь.
Царица не смогла сдержать слез, Аксинья лишилась чувств. В Сонькиных глазах светилось злорадство. Гаремные девушки – а их до полусотни! – хотя и не понимали сути происходящего, но испытали необыкновенное волнение.
Далее… Впрочем, предоставим слово историку, писавшему: «Около полуночи Кремлевский дворец огласился исступленными криками Иоанна. Царь бесновался. Размахивая окровавленным посохом, он в одной сорочке бегал по палатам и грозил убить всякого, кто попадется ему на глаза. Не встречая ни одного человека, на котором он мог бы сорвать злость, Иоанн бросился на половину Анны, где царило полное смятение. Он распахнул дверь, но на пороге упал и забился в припадке. Только это спасло царицу от смерти. Как всегда, за припадком последовало состояние полной апатии. Его перенесли в опочивальню».
И далее: на полу якобы лежал труп – в луже крови. Труп был во многих местах прободен царским посохом. (Тем самым, которым Иоанну Васильевичу суждено было пронзить собственного сына.) Но опричники, выносившие убитого, шептались: это-де не Ромодановский, а слуга царев, которого, видимо, государь прикончил в гневе: «Не попадайся под горячую руку!»
Эпилог
Тут же после кровавой расправы в Кремле какой-то всадник, бешено погоняя коня, подлетел к дому князя Воротынского. Пробыл у него не более минуты и помчался дальше. Некоторые утверждали, что на всаднике было надето… женское платье.
Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что всадник предупредил князя о беде. Тот на скорую руку собирался, возки уже выезжали из ворот, когда их окружили конные опричники. Во главе их был Малюта Скуратов, лихо гарцевавший на вороном жеребце.
Воротынского отправили в застенок. Иоанн Васильевич требовал:
– Повинись! Нарочно, мне в унижение, прислал мужика в терем моей супруги законной? Кто сей наглец?
Подвешенный на дыбу, с вывороченными суставами, старый князь хрипел:
– Знать ничего не знаю! – Он еще надеялся спасти своих ближних.
Покончив с князем, государь кивнул Скуратову:
– Едем к дочкам Воротынского, поминки устроим!
На глазах Иоанна Васильевича опричники обесчестили девушек.
Справедливо полагая, что родственники Воротынского, зная о пристрастии государя переводить «изменников» под корень, постараются бежать, Иоанн Васильевич отрядил своего стремянного Никиту Мелентьева изловить оных.
Мелентьев, служивший не за страх, а за совесть, приказ выполнил. На другой день на дворцовой площади состоялась кровавая забава: голодные медведи растерзали несчастных людей.
Но накануне в царицыном тереме вновь произошло нечто необычное: светлица Аксиньи… оказалась пустой. Девица бежала. Сказывали, что побег устроил юноша, лицом поразительно похожий на Бориса Ромодановского. Влюбленных никто никогда более не видел: они словно растворились на безбрежных российских просторах.
Царица Анна успела свести счеты со своей обидчицей Сонькой Воронцовой. По приказу государыни верные ей опричники привязали девицу к деревянным козлам и двое суток насиловали ее. Затем Соньку вместе с козлами еще живой сбросили в Москву-реку.
Иоанн Васильевич был разъярен. То ли за этот грех, то ли еще за что, но царица Анна была насильно пострижена в монашенки под именем Дарья. Случилось это в Тихвинском монастыре 15 апреля 1572 года. Но четвертая жена Грозного прожила еще пятьдесят четыре года! Скончалась она в августе 1626 года, уже после воцарения Романовых.
Полынья
Необычное и страшное дело свершилось в любимой вотчине Иоанна Васильевича – Александровой слободе. Морозным ясным деньком ноября 1573 года, в канун Рождественского, или, как его называли, Филиппова, поста, на царский пруд, изобиловавший рыбой, согнали десятка два мужиков. На еще не окрепшем льду они пробивали громадную полынью. Их понукал усердный Никита Мелентьев, налево и направо раздавая затрещины. Этот воспитательный жест каждый раз встречался дружным хохотом: на берегах собралось множество любопытных. И хотя давно привыкли к государевым причудам, все ж удивлялись: «Обаче, зачем сия прорубь?» Стражники, сами толком ничего не знавшие, шутковали: «Раков ловить сей час полезете!»
Тайну знал лишь сам государь.
И сия тайна была ужасной.
Царская милость
В Кремлевском дворце вновь шумел пир.
Бояре, разодетые в тяжелые кафтаны золотой парчи с горностаевой опушкой, утробно рыгали:
– И то, последние разы гуляем! В Филиппов пост станешь тощим, яко овечий хвост.
Вот и отъедались, обжирались до бесчувствия, до несварения желудка.
Государь ел мало, но пил, как всегда, за троих. Внесли перемену кушанья. Восемь слуг водрузили на столы подносы с жареными журавлями. От каждого по кусочку отведал сам повар – таков порядок! Кравчий нарезал журавлей. Государь принял из его рук оковалок, обвел тяжелым взглядом сотрапезников: кому оказать почет, кого угостить?
Все замерли, а поп Никита, бывший некогда головорезом-опричником, потный, заросший волосом громадный мужчина, пробасил в ухо Скуратову:
– Тебе, Малюта, государь даст брашно…
Но царь обнес своего любимца, а кивнул стремянному:
– Сие от щедрот наших Никите Мелентьеву!
Мелентьев поднялся, поклонился столь низко, что смолянистые волосы свалились в лохань с солеными огурцами.
– Спаси Господь тебя, государь-батюшка! Мы все пьем за твое здравие – до дна!
– До дна, до дна! – загалдели за столом, жестами и поклонами выказывая свою преданность и любовь.
А далее случилось нечто вроде бы безобидное. Но как это бывает, имело оно самые неожиданные и страшные последствия.
Донос
Раскрасневшийся от выпитого, а больше от счастья, – сам государь его выделил! – Мелентьев вдруг обратился к царю:
– Иван Васильевич, батюшка ты наш! Как же мы тебя любим, как мы к Господу взываем о твоем благе, а эти бесовские отродья, изверги твои, заплутаи негодные…
Государь свел брови:
– Не гугни, стремянный! Какие заплутаи?
Мелентьев стукнул кулаком себя в грудь:
– Да бояре-изменники! Страдники позорные, они попрятали своих дочерей и жен по дальним вотчинам. А поч-чему? – Язык пьяно запнулся. – Мы-де знаем причину. Ишь, гнушаются…
За столом все враз смолкли. Стремянный говорил правду: Москва, устав от бесчинств Иоанна Васильевича, пустела с каждым днем. Но в присутствии государя такое мог ляпнуть или совсем глупый, или зело пьяный.
– Ты, стремянный, дело говори! – вкрадчиво молвил государь. – Али виновного назвать умеешь?
– Умею! – куражно выкрикнул Мелентьев. – Аз глаголю: быв намедни по твоему, государь, наказу в Серпухов-городе, заглянул вдруг в хоромы княжича Петра Долгорукого. Его отцу, изменнику, ты башку отсек. А княжич, вишь, скрылся из Москвы и болезным сказался. Аз скажу: здоровья его на троих хватит! И, вошед, наткнулся на сестру его Марию. Девица красоты… – Мелентьев вновь покачнулся, потерял и равновесие, и нить речи.
Побагровел Иоанн Васильевич до пота, на бритой голове выше уха нервно забилась жила. Он вцепился в подлокотники:
– Никита, возьми людей, сколь тебе потребно, и теперь же отправляйся к Долгорукому. Привезешь и его, и сестру Марию. Мой лекарь окажет недужному княжичу помощь, а Мария… я сам ее… посмотрю, хороша ли она. – Неожиданно растянул синеватые губы в улыбке: – Хороша, говоришь? Да ты, Никита, с пьяных глаз кочергу за хоругву примешь!
За столом раскатились дружным смехом.
* * *Через несколько минут из ворот Кремля вынеслась на площадь кавалькада – десятка три молодцов верхами. Впереди – царев любимец Никита Мелентьев.
Смотрины
На другой день, когда церковные колокола отзвонили обедню, в царские хоромы ввалился едва державшийся на ногах от быстрой езды и дальней дороги Мелентьев. На его плутовской морде была улыбка до ушей. Он бухнулся в ноги:
– Государь-батюшка, все исполнил по твоему хотению! Долгорукий, эта скорпия подколодная, успел сокрыть свою сестру у соседей. Обаче, от меня не спрячешься! Нашел ее и купно с братом доставил. Княжича закрыл в клеть, а Мария возле твоих дверей счастья ждет – тебя, батюшка, лицезреть жаждет.
– Пусть войдет! – кивнул царь.
Возглас восторга невольно вырвался у всех, кто находился в хоромах. Они увидали высокую, статную красавицу. Княжна сияла молодостью, телесной крепостью, матовой белизной лица. Крупные синие глаза глядели на мир добро, но вместе с тем и величественно.
Государь помумлявил враз пересохшими губами, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь нечто невразумительное, напоминавшее птичий клекот. В таком замешательстве царя еще никто не видел. Наконец хриплым, чужим голосом изрек:
– В Святом Писании сказано: «Честен брак и ложе не скверно…» Аз всегда рекох: блудный грех ведет к погибели души, а венец, Церковью освященный, – дорога в рай и рода продолжение.
Княжна с недоумением смотрела на тщедушного, облезлого старика.
Государь отпил из фиала вина и милостиво произнес:
– Ты, девица, будешь моей женой. Помнишь, как апостол Павел рече? «Лености ради в скверне не валяйся. Не призвал нас Бог на нечистоту, но на святость». Наш брак Создателю угоден. – Поманил пальцем священника отца Никиту, сейчас игравшего в шахматы. Некогда смолоду был он опричником, а в сан его возвел сам царь. Спросил: – Отче, ведь я от наших архипастырей разрешения на новый брак не добьюся?
– Зело супротивные они! – прогудел тот. – Да и то, брак-то пятый по счету…
– А ты обвенчаешь?
– Апостол Павел рече: «Таков нам нужен архиерей, преподобен, незлоблив». Ты, государь, силен, я же немощен. Как же можно противиться? Не нашим глупым умом твою мудрость судить. Скажешь – и еще десять раз венцы на главы возложим. – Никита завел хитрые глаза к небу.
Иоанн Васильевич стал загибать на руке пальцы:
– Нынче у нас день памяти преподобного Феодора Студита, завтра – преподобного Нила, в четверток – Иоанна Златоуста, а потом – апостола Филиппа. Четыре денечка, отче, до поста осталось. Послезавтра и надо венчаться. – Протянул чарку: – Пей, отче, чтобы супружество мне в радость было! – Взглянул на Марию: – Что, девица, хочешь, поди, царицей стать?
Княжна потупила очи, но твердо произнесла:
– Государь, кто ж не желает такой радости? Я и в мечтах не дерзала, не заносилась столь высоко. Да только, государь, желаю я оставаться… безбрачной.
Все так и ахнули. Побледнел Иоанн Васильевич, пожевал узкой полоской губ, зашипел:
– Ты, дура, что такое шлепаешь языком? «Безбрачная»! Зане тебе не люб я? – Иоанн Васильевич раздул волосатые ноздри.
Мысль о безбрачии пришла княжне в голову только сейчас, но мысль эта не испугала Марию. Она решила: «Лучше в монастырь, чем в постель к этому чудовищу, убившему моего отца!»
Государь жестко добавил:
– Послезавтра свадьба! Готовься к ней, девица. И помни слова Писания: «Ходи с лицом веселым и не угашай духа своего!»
* * *Начались свадебные хлопоты.
Приготовления
Во дворце поднялись стук и беготня. Слуги стелили новые ковры, еще прежде доставленные из Персии. Накрывали богатыми уборами широкие лавки и подоконники. Смахивали пыль с киотов, вешали шитые жемчугом застенки на образа, наливали с верхом в лампады масло.
Заготавливали для свадебных столов провиант. Возы севрюги, судаков, снетков белозерских, бочки с икрой паюсной и зернистой, с килькой и лососиной малосольной, грибами солеными и сельдями астраханскими, с языками говяжьими и поросятами парными, с лебедями живыми и журавлями морожеными, с телятиной парной и зайцами ободранными тащились бесконечно через Боровицкие и Спасские ворота.
В натопленной бане мыли сенных девок. Их уже ждали казенные венцы и телогреи. Им предстояло рядить невесту.
А для той уже приготовили шелковую белоснежную сорочку, чулки охряные, такого же цвета рубаху до пят с жемчужными и изумрудными запястьями, тончайшего шелка летник с рукавами до полу, с разрезами для рук. В нарочно изготовленной коробочке принесли свадебный подарок жениха – богатое ожерелье с лалами и алмазами: как солнце горит, цветами разными переливается, глаз отвести нет возможности!
Дело оставалось за малым. Портнихи, числом в пол-дюжину, подгоняли невесте по фигуре широкий опашень тонкого сукна и цвета клюквы, сверху донизу одна к другой пуговки перламутровые пришиты прочно, а еще поверх наденется подволока сребротканая.
Работа спорилась ладно.
Венчание
В Спасо-Преображенском соборе тщательно законопатили окна и все щели – ни малейшего дуновения! Натопили до одури, надышали – хоть в обморок вались!
Служил Никита в новой тяжелой ризе, необыкновенно трезвый и серьезный.
Сотни огоньков свечей дрожали в позолоте паникадил, подсвечников. Дюжина великанов-дьяконов, исходивших потом и не смевших утереть чело, размахивали тяжелыми кадилами. На левом и правом клиросах – яблоку упасть некуда. То плечо к плечу стоят хористы, громкогласно и сладко вздымают под высокий купол божественные слова. Ах, лепота неземная!
Разомлевшие бояре старательно крестятся, отвешивают поклоны, бухаются на колени. Невеста – заглядение: статная, красивая.
Государь был хмур. Церковные иерархи и сам патриарх, вопреки всем царевым унижениям, просьбам слезным и угрозам, разрешения на этот брак не дали: православие-де запрещает вступать в супружество более трех раз!
«Ну, вы за сию строптивость еще восплачете слезами кровавыми!» – со злобной решительностью думал Иоанн Васильевич.
Иерихонским ревом долголетия возгласил дьякон.
Повели вокруг аналоя. Узловатыми пальцами с короткими широкими ногтями государь взял узкую холеную кисть Марии. И злоба почему-то с новой силой вспыхнула в груди его.
К целованию поднесли большой серебряный крест. Согласно чину, Мария опустилась на колени. Священник Никита, повернув лицо к государю, нараспев возгласил:
– Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть человеческая грешна и немощна!
Стоявшие поблизости Басманов и Мелентьев явственно услыхали:
– Уязвлю, уязвлю!
Брачный пир
– Слава те, Господи! – Алексей Басманов тайком подмигнул Мелентьеву. – Венчание к концу идет, ноги совсем уж взомлели.
– Да и с самой зари во рту маковой росинки не было! – сглотнул слюну тот. – Нынче чрево свое потешим, царский стол – обильный.
Вскоре гости двинулись из Спасо-Преображенского собора в трапезную. Столы на три сотни самых почетных гостей ломились от яств и напитков.
Грозный, как всегда насупленный, напомнил:
– И для черни не жалейте брашна и питий! Пусть помнят щедроты Иоанна Васильевича. Ведаю, любит меня народ, ибо вас, бояр, в трепете держу.
– Истинно так, батюшка, обожает тебя чернь, яко отца родного.
Сели за столы, заскрипели под тяжестью тел добрые лавки, коврами устланные.
Опрятные и благолепные мужички-игруны завели музыку на сурьмах, бубнах, тарелках. Их сменили сенные девки с подблюдными песнями, ужасно почему-то тоскливыми.
Государь подал знак, и девок прогнали взашей. Зато Иоанну Васильевичу понравились молодые плясицы, которые складно и степенно вели хороводы.
Гости же не могли оторвать взглядов от царицы. Она была полной противоположностью сумрачному мужу: лицо ее светилось бесконечной добротою и юной прелестью.
Сидевший рядом царь – тщедушный, с впалой грудью, бритоголовый, с красным крючковатым носом, сумрачным взглядом крошечных глазок – напоминал ощипанного воробья, по ошибке залетевшего на чужой шесток.
Иоанн Васильевич, человек неглупый, кажется, осознавал свое убожество. И это явно бесило его. По свадебному чину молодым вовсе нельзя пить и не положено набивать чрево. Государь же то и дело прикладывался к золотому с червлением кубку, и кубок в его с набухшими венами руках зримо трясся. Он уже успел возненавидеть свою новую, пятую по счету жену. И ему вдруг захотелось при всех унизить эту красавицу, показать ее никчемность и малую значимость.
В знак того, что он будет говорить, государь поднял кубок. В мгновение ока за столами все стихли. Усиленно прокашлявшись, сипло произнес:
– В писаниях святых отцов как сказано? Что есть жена? Это есть сеть для прельщения человека. – Он уперся красноватыми глазками в Марию. – «И светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа». – Государь назидательно вознес худосочный перст. – Жена есть покоище змеиное, болезнь скорбная, бесовская – тьфу! – сковорода, соблазн адский! – И он вдруг засмеялся одним ртом, показав мелкие изъеденные зубы, а глаза остались мертвыми, даже морщинки вокруг них не собрались.
Вкушавшие государево брашно дружно поддержали:
– Правильно речешь, батюшка! Это все одна бесовская сковородка.
Иоанн Васильевич вдруг рыкнул:
– Ух-х, гулены, хор-роводники! Пр-рочь! Молодым опочивать пора!
Осоловевший на голодный желудок от вина Мелентьев сдуру осмелился возражать:
– Государь-батюшка, посиди с нами! Ведь еще и первую перемену горячего не подавали.
Иоанн Васильевич окончательно рассвирепел:
– Отца своего будешь учить детей делать, выблядок поганый! Смотрю, смелы вы тут стали не по чину-званию.
Гости повели молодых в сенник.
Путь-дорожка
Гульба, как и прилично свадебному торжеству, длилась всю ночь и плавно перешла на утро. Некоторые, упившись, валялись на лавках, а иные и под оными. Возле дворца гулял простой народ: пили за государя-благодетеля!
И все время, сменяясь, звонари били в колокола.
За разговорами и шумом в государевой трапезной никто не обратил внимания на вошедшего Малюту Скуратова. Тот вырвал из рук пробегавшего мимо слуги большой серебряный поднос и с размаху грохнул им по углу стола. Резкий звук заставил шумевших смолкнуть. Скуратов гаркнул:
– Государь уже собирается, скоро тронется в Александровку. Всем сказано ехать вслед. – Усмехнулся: – Упившихся покласть в сани, на ветру быстро очухаются.
За столами недовольно зашушукались:
– Недоумение одно! Чего это вдруг – ехать? Вроде бы не собирался.
* * *Не прошло и часа, как длиннющий кортеж карет, рыдванов, возков, пошевень, саней двинулся по улицам Москвы. Под полозьями весело хрустел свежий снежок. В оранжевом диске повисло морозное солнце. Из сотен печных труб шли веселые дымы. Толпы народу стояли вдоль улиц, приветственно махали рукавицами, низко кланялись государю и молодой царице:
– Многие лета и поболее наследников! – И восхищались: – А государыня и впрямь хороша собой, краше не бывает!
Та, словно рождена была для трона, ласково улыбалась всем: юродивым, ремесленникам, нищим, торговым людям, клосным, бродягам…
Черная тайна
Спустя четыре часа, обкусывая сосульки с бород, с трудом двигаясь в тяжелых шубах, гости спешились у царского дворца в Александровой слободе.
Иоанн Васильевич, за всю дорогу не проронивший ни единого слова, ни разу не ответивший на приветствия, подозвал Никиту Мелентьева и Малюту Скуратова. Он что-то буркнул им и закосолапил в свои покои – вкусить винца и вздремнуть после дороги.
Мелентьев же засуетился, приказал:
– Бегом десятка два мужиков на пруд – полынью пробивать!
…Толпа любопытных, собравшаяся на берегах, наблюдала за работой и рассуждала:
– Не иначе как сам государь пожелал рыбку свежую к столу выловить! Вон и креслице ему служивые тащат, на лед ставят. Дай Бог здоровья Иоанну Васильевичу, добрый он у нас! Не то что в чужеземных странах короли-нехристи. А наш, сказывают, сегодня прикажет угощение в честь своей свадьбы посадским выставить. А рыба – для закуски!
Другие возражали:
– Было бы чего выпить, а закуска – лишнее! Можно из дому чего свое принести, огурец соленый али капустки.
* * *Тем временем обнажилась ото льда темная тяжелая вода. Ратные люди, помахивая копьями и бердышами, не допускали на лед любопытных. А тех прибывало все более и более – из окрестных сел и деревень тащились: чего, мол, еще учудил государь-батюшка?
Мороз крепчал, но никто не расходился. Солнце окрасилось кровавым цветом и потянулось к закату. Перламутровый горизонт начал темнеть.
Вдруг широко распахнулись ворота дворца. Появился сопец с трубой, приложился, разрезав воздух резкими звуками. Стаи ворон всполошно поднялись в небо.
И тут показался в богатом убранстве, прижимая кривоватыми ногами сытые бока жеребца, сам Иоанн Васильевич. В нескольких саженьках сзади каурая кобылка, понуро опустив голову, тащила легкие пошевни.
Народ ахнул:
– Кто, кто в пошевнях, да еще нагишом?
Действительно, в пошевнях навзничь лежала раздетая догола царица Мария. Ее запястья были вервием приторочены к облучку, отчего казалось, что Мария распята. Видать, ее давно держали на морозе, ибо тело сделалось совсем белым, словно фарфоровым.
За пошевнями двигались стражники. Жуткая процессия остановилась на берегу. Стремянный Никита помог государю слезть с жеребца и под локоть повел к креслу.
Народ увидал, что по щекам Марии стекают, медленно застывая, слезы, а губы шепчут отходную молитву. На ее лице был написан немой вопрос: за что?
И этот вопрос ропотом повторился в толпе:
– За что казнит? Зачем лютует царь?
И народ вдруг двинулся вперед, словно желая отбить беззащитную жертву. Но стражники грозно ощетинились копьями, кому-то бердышом полоснули по лицу, кровью брызнули на снег, зашибли до смерти, и толпа покорно откатилась назад, стихла.
Иоанн Васильевич, опасливо косясь на людей, дал торопливый знак Скуратову:
– Начинай!
Тот вышел вперед и обратился к толпе:
– Православные! Се узрите, как наш православный государь карает изменников, не щадя никого. Долгорукие хитростью обманули государя, повенчали его на княжне Марии. А Мария-то еще до венца потеряла свое девство, слюбилась с кем-то. И о том государю ведомо не было! И что много говорить? Государь, будучи безмерно добр, решил с изменницей поступить по-христиански, все простить ей и отдать ее на волю Божью.