- -
- 100%
- +
— Что это такое? — слышу я холодный голос мужа сквось громкий крик новорожденной. — Этого не должно быть.
— Это твоя дочь, — говорю я со счастливой улыбкой, — правда она чудесная, Ивар? Только посмотри на ее глазки, они такие же голубые, как у тебя, — говорю я в изнеможении, лежа на кровати после родов.
Вопреки уверениям повитухи, вторые роды прошли гораздо тяжелее первых. Я уже начала замечать тревожные взгляды слуг, суетившихся вокруг.
Доктор, который явился спустя несколько часов только покачал головой и сказал, что теперь все решат только боги.
Но в конце концов все кончилось благополучно. Мне, совершенно изнеможенной, но счастливой, дали подержать новорожденного… Мне было все равно, девочка это, или мальчик, я была счастлива, держа на руках наше долгожданное дитя. Мне только хотелось, чтобы Ивар поскорее ее увидел.
Ничего, что это девочка, ничего, он поймет, он полюбит ее так же, как нашу первую дочь Лили.
Ивар бросает на меня странный взгляд, в котором мне мерещится разочарование. Чего только не покажется в неверном свете свечей.
— Снова дочь? — спрашивает муж раздраженно. — Ребенок не может быть моим. Я ждал наследника.
Он безразлично передает кричащую малышку повитухе, после чего поворачивается ко мне спиной.
— Постой, Ивар! Куда ты, любимый?
Он останавливается в дверях, поворачивается и отряхивает свою белую сорочку, словно отмахивается от грязи. Бросает на меня равнодушный взгляд и брезгливо кривит рот.
— Меня предупреждали, что брать в жены простолюдинку — плохой знак. Но я не послушал. Ты, должно быть, изменила мне.
От несправедливости этих слов словно нож вонзается в мое сердце.
— Подожди, но разве ты не видишь, что у нее твое лицо? — я чуть не плачу, видя его равнодушие. Пытаюсь встать с кровати, но лишь бессильно падаю на подушки. Этого не может быть. Ведь мы так ждали ребенка. Это должен был быть самый счастливый день.
Ивар снова подходит к кричащей малышке и долго вглядывается. Тень сомнения пробегает по его лицу, но он решительно качает головой, словно пытаясь выкинуть из нее непрошенную мысль.
— Сходство есть, — бормочет он, словно бы нехотя, — но…
Он знает, знает, что я не изменяла ему. Отчаянная надежда вспыхивает в сердце. Сейчас он одумается, извинится, возьмет ее на руки. Ну конечно, новорожденная растопила его сердце. Он умеет любить, ведь я же знаю его…
—… Но ведь бывали случаи, когда две девочки рождались подряд… — встревает смущенный распорядитель.
— Трижды за сотни лет! Я уверен, Элис изменила мне. Приберите тут все, и отмойте, — говорит Ивар жестко, — чтобы духу их тут не было к рассвету. Дочерей отправьте в замок моей матери.
От его жестоких слов все внутри обрывается и сердце сдавливает тяжелейшая боль.
— А что с леди Стормс, что с вашей женой? — дрожащим голосом спрашивает распорядитель.
— Она не жена мне более, — жестко отрезает Ивар, — обрейте наголо и отправьте к монашкам в горный приют. И чтобы без шума. Для всех она умерла родами.
— Ивар, постой, — говорю я, с трудом поднимаясь с кровати и выворачиваясь из рук пытающихся удержать меня слуг. — Я же твоя жена, разве ты разлюбил меня? Ты же знаешь, что я ни в чем не виновата, я не знала ни одного мужчины, кроме тебя.
— Жена должна давать сыновей, — говорит он со сталью в голосе. Если ты на это не способна, мне придется найти себе новую супругу.
— Но я…
— Я! Я! Я! Ты думаешь только о себе, Элис, тебе плевать на будущее моего рода. Впрочем, ничего удивительного, простолюдины все думают лишь о себе. Я был добр к тебе, а ты обманула меня, родив еще одну бесполезную дочь. Ты хоть понимаешь, чего не будет это стоить? Я вот вот должен был стать правой рукой короля, но кому нужен князь без наследника? Ты опозорила меня. Моя репутация под угрозой из за тебя.
— Но ты же любишь Лили, — рыдая говорю я, и хватаюсь за его рубашку пальцами. Ты полюбишь и вторую дочь, пожалуйста.
— Всякому свойственно умиляться при виде малых детей, — говорит он и разжимает мои пальцы. — Прощай, Элис, запомни этот день и радуйся, что я оставил тебя в живых, проявив милосердие. Тебе будет самое место среди монахинь, таких же нугодных богам пустышек, как ты. Возможно там, ты сможешь отмолить у богов свои грехи.
— Какие грехи? Я ничего не сделала! Ивар, постой!
Он разворачивается, и сквозь пелену слез я вижу его удаляющуюся спину.
-- Я обязательно рожу тебе сына, пожалуйста, только не отворачивайся от меня, — рыдаю я.
— Поздно, Элис, один раз я уже поверил тебе.
Я не обращаю внимания на руки, хватающие меня со всех сторон. Горло сдавливает сильнейший спазм. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу, пытаюсь кричать, но не слышу собственный крик.
— Начинайте приготовления к отбору, у меня больше нет времени, мне нужен наследник! — слышу я громкий голос Ивара доносящийся из коридора.
— Пустите меня, пустите, — кричу я, — я должна сказать ему, он должен выслушать.
— Успокойтесь, леди Стормс, не заставляйте нас применять грубую силу.
— Ведь это же не правда, ведь он же сказал это в сердцах, вы же не станете его слушать.
Я с надеждой смотрю на распорядителя Даррена, но он отворачивается и снимает очки, после чего начинает нервно протирать их платком, так, словно это самое важное дело в его жизни.
Нет. нет, это, должно быть, какой-то дурной сон. Сейчас я проснусь и все будет хорошо, Ивар будет рядом, мои дочки будут со мной, будет солнечное утро и радость, и смех…
Вдруг, новорожденная, которая притихла на несколько мгновений, должно быть испугавшись шума, снова начинает кричать.
От ее крика все внутри меня сжимается.
— Дайте мне ее, пожалуйста, дайте мне мою дочку. Я успокою ее, — умоляю я, пытаясь вытянуть руки.
— Унесите дитя, — говорит Даррен, морщась от громкого крика младенца. — и позовите цирюльника.
2
Несколько дней назад
— Папа, — говорит малышка Лили, забегая в столовую, где мы с мужем завтракаем, — сколько же мне еще ждать братика?
— Совсем скоро он появится, — говорит муж, подхватывая сильными руками дочку, и сажает ее себе на колени. Он глядит на меня с улыбкой. — Но лучше об этом знает твоя мама. Так что спроси ее.
— Она не говорит когда, а я уже устала ждать, скажи ей, чтобы поторопила его, — хнычет малышка.
Я любуюсь тем, как солнечные лучи играют золотыми волосами дочери, и едва сдерживаю смех от того, с каким трудом Ивар подбирает слова.
Властному князю Ивару, владетелю западных земель и первому претенденту на пост правой руки короля, который не привык сдаваться перед лицом любых трудностей, явно крайне тяжело втолковать малышке, что дети не появляются по приказу.
— Ведь он будет драконом, совсем как ты, и он сможет летать? — спрашивает Лили.
— Конечно, — говорит князь, он будет наследовать все наши земли и станет величайшим драконом, какого видел свет. Он будет летать выше всех облаков и горных вершин и быстрее молнии.
— Быстрее, чем ты? — широко раскрыв глазки спрашивает Лили.
— Конечно! Со временем он превзойдет даже меня.
Ивар подходит ко мне с дочкой на руках, и прикасается пальцами к моему животу. Я чувствую тепло исходящее от них и по всему моему телу пробегает волна мурашек.
— Твой брат будет очень сильным. И если честно, Лили, я уже чувствую его мощь, хоть он еще и не рожден. И скажу тебе по секрету, — говорит он дочке, — я сам жду не дождусь, когда он появится на свет. Но всему свое время. Надо только запастись терпением. Это должно случиться со дня на день.
— А что если родится девочка? Что если у меня будет сестренка? — спрашивает Лили и ее глазки загораются от этой новой мысли.
— Нет, это невозможно, — улыбается Ивар, — в нашем роду два раза подряд девочки не рождаются.
Он отпускает дочь и поправляет складки на комзоле.
— Беги, поиграй, — говорит он и с улыбкой глядит, как она, словно птичка, беззаботно вылетает из столовой, перебирая маленькими ножками.
Муж приближается ко мне и нежно взяв мое лицо в свои руки целует меня.
— Я с нетерпением жду нашего сына, Элис, — шепчет он мне на ухо, — время подходит.
— Но что если?…
— Никаких если, Элис, ты родишь мне сына, — отрезает он голосом, не терпящим возражений.
Он садится на корточки и снова касается моего живота, теперь уже двумя руками.
— Я назову тебя Торвальд, — говорит он, — мы все ждем тебя, сын.
Несмотря на его улыбку и ласковый взгляд, я успеваю заметить как его властное лицо на мгновение мрачнеет. Это длится всего какую-то секунду, но ее хватает, чтобы сердце мое болезненно сжалось.
Он прав, конечно же это будет мальчик. Безусловно. Иначе и быть не может.
Но даже если девочка… Я уверена, что он будет счастлив в любом случае… Ведь он же любит меня, любит дочку. Ведь иначе и быть не может.
Настоящее время
Почему он так жесток теперь? Почему все они вдруг против меня? Ведь это же мои слуги, я давно знаю каждого из них. Почему они так безразличны ко мне теперь? Разве я не была добра к ним? Разве не заботилась об их семьях?
— Смотрите, чтобы она не вырвалась, приказания князя нужно выполнить как можно скорее, — сухим безжизненным голосом говорит Даррен, надевает очки и протирает тем же белым платком свою лысину, покрытую потом. Его крупные черты лица, которые всегда казались мне милыми и забавными, теперь видятся зловещими, я не могу поверить, что этот добрый с виду человек, каким я всегда его считала, может быть таким сухим и безжалостным.
Слуги укладывают меня на кровать, и прижимают мои руки и ноги, чтобы я не могла шевельнуться.
— Пожалуйста! Скажите, что это неправда! Он не мог сказать это всерьез!
Распорядитель смущенно прячет глаза.
— приказ был отдан ясно и четко, госпожа. Я должен выполнять приказы князя, это все, что я могу сказать вам. Если вы будете сопротивляться, вы лишь навредите себе, не более того. А я бы этого не хотел, помня вашу доброту ко мне.
Я вижу, как уносят мою новорожденную дочь, которая продолжает заливаться плачем, и в сердце моем что-то надламывается, что-то как будто обрывается и я начинаю истпытывать настоящий животный страх. Страх, что я никогда больше ее не увижу, что они разлучат меня с ней навсегда, едва я успела узнать ее. И Лили… Моя маленькая Лили, неужели они не дадут мне ее увидеть? Бедная малышка.
По щекам моим текут слезы, но я даже не могу смахнуть их, потому что мои руки крепко удерживают, не давая мне шелохнуться.
— Мир жесток, дочка, — слышу я в голове слова своей матери, которые она так любила повторять, — он жесток и не терпит слабости. Слабая женщина — не больше, чем рабыня, если попадает в руки безжалостного мужчины.
Я пытаюсь выкинуть из головы эти слова, но они проявляются все яснее. Только теперь я понимаю правдивость этих слов. Но что толку? Теперь слишком поздно.
— Мужчины пользуются нашей слабостью, чтобы достигать своих целей, а мы жертвуем своей силой ради собственного благополучия, слепо отказываясь от себя, ради их будущего.
Теперь эти давно забытые слова всплывают передо мной, словно свидетельства моей наивности и глупости. А ведь раньше я считала их всего лишь выражением злости обиженной женщины. Отмахивалась и беззаботно глядела в будущее.
Неужели она была права? Неужели то, чему я противилась всю свою юность, сохраняя веру в чистую любовь, на самом деле было страшным обманом?
Все это правда. То, что происходит — правда. Все, что она говорила, тоже правда.
Что же мне делать, мама?
Я пытаюсь заставить ее образ дать мне ответ, я умоляю ее, чувствуя нестерпимую боль внутри и снаружи, боль, которой не чувствовала никогда в жизни. Но она лишь смотрит на меня, словно пытается заставить меня саму найти ответ, как она делала всегда.
Он предал меня. Он оставил меня. Нет… Пожалуйста… Этого не может быть.
— Может, — словно бы говорит мама, безмолвно глядя на меня своими мудрыми усталыми глазами.
— Поосторожнее с ней, — слышу я голос Даррена сквозь пелену черной сгущающейся боли, вызванной беспросветным отчаянием. — Поднимите, поднимите ее. Осторожно. Кажется, она теряет сознание. Откройте окно.
Я чувствую, что один из слуг отпускает меня, а второй держит не крепко, отвлекшись на суету вокруг.
Лили! Я должна увидеть Лили.
От этой мысли у меня словно бы открывается второе дыхание, в груди словно бы появляется второе сердце. Я резко дергаюсь и вырываюсь из хватки держащих меня рук. От неожиданности я чуть не падаю на поол, спотыкаясь о что-то, лежащее под ногами.
— Ловите ее, недоумки!
Сломя голову я бегу по коридору, чувствуя, как за мной по пятам топочут несколько пар ног в тяжелых сапогах.
Что я делаю? Они догонят меня, догонят и схватят. Как же колотится сердце, ничего не вижу. Почему так темно? Поле моего зрения сужается до маленького тоннеля, и я едва могу разглядеть, куда мне нужно бежать.
Бросаю взгляд в черные окна. Тонкая полоска зари едва брезжит где-то вдали. Сейчас глубокая ночь. Неужели прошло столько времени?
Поворот, еще один. Охранник в тяжелых блестящих доспехах ошарашенно смотрит на меня, но пропускает.
— Леди, что случилось? — слышу я его окрик, но не обращаю внимания.
Я перепрыгиваю через две ступеньки, поднимаясь наверх, туда, где находится детская. Шаги преследующих меня слуг остаются где-то позади.
Я тяжело дышу, но знаю, что не смотря ни на что, я в жизни не бегала так быстро. Им не догнать меня.
— Лили! — кричу я и буквально влетаю в детскую.
Но ошарашенно застываю на пороге.
Ивар осторожно держит спящую Лили на руках, а та обнимает его за шею.
Он бросает взгляд на меня и я вижу драконью ярость, полыхающую у него в глазах. Ярость, готовую вырваться наружу неуправляемым огненным вихрем.
— Тебя не должно здесь быть, — раздраженно бросает мне он. — И прекрати орать, ты разбудишь Лили.
Я, словно завороженная, гляжу, как маленькие пальчики дочки цепляются за его воротник, и единственное, что мне сейчас хочется, это прижать ее к себе, вдохнуть запах ее ангельских волос. Держать и никогда не отпускать. Она такая маленькая, такая хрупкая… Как она будет без меня?
От одной мысли об этом меня разрывает на части. За что? За что он подвергает меня такой пытке?
— Дай мне ее, пожалуйста! — произношу я шепотом и делаю осторожный шаг навстречу.
3
— Тебя больше нет, — говорит он тихим глубоким голосом. — Для всех ты мертва, в том числе и для нее. Не заставляй меня принимать решение, которого я хотел избежать и подчинись. Ты должна исчезнуть. Я так решил.
Его властные черты заостряются и я вижу образ проступающего сквозь них черного дракона с пылающими глазами.
— Ты даже не дашь мне попрощаться с ней? — спрашиваю я. — Почему ты так жесток, Ивар? Ведь я же любила тебя, я отдала тебе все, что у меня было.
— Не устраивай истерик, Элис, ради блага нашей дочери. Ты уже натворила довольно бед, которые теперь расхлебывать мне. Не впутывай в это еще и дочь. Смирись с тем местом, что я определил для тебя и будь благодарна. Не заставляй меня жалеть о моем милосердии по отношению к тебе.
— Благодарна? — шепчу я делая шаг навстречу Ивару.
За спиной я слышу приближение шагов слуг, их гулкая поступь звучит как роковые барабаны, отсчитывающие мгновения до моей смерти.
Они пришли. Сейчас они заберут меня и уже не отпустят. Сейчас они разлучат меня с ней навсегда.
Я падаю на колени перед мужем и заливаясь слезами прошу его:
— Пожалуйста, ради всего хорошего, что было, — дай мне хотя бы попрощаться с ней.
Но лицо его ничего не выражает, ни намека на жалость, ни намека на сострадание. Только маска безразличия и отвращения.
Я чувствую, как за моей спиной встают люди и кладут мне тяжелые руки на плечи.
— Простите, князь, — сдавленно говорит распорядитель, кланяясь чуть ли не до пола. — Я виноват, я готов ответить.
— Ответишь, Даррен. Каждый из вас ответит. — Говорит он шепотом, — Уведите ее отсюда, она напугает ребенка. Делайте то, что было велено.
Он отворачивается с Лили на руках и я слышу ее сонный голосок.
— Папа, а братик уже появился?
— Нет, дочка, — говорит Ивар, братик появится попозже.
— А где мамочка?
— Мамы сейчас нет.
— Я здесь! — кричу я, но мой голос едва слышно. Из горла вырывается только тихий всхлип.
Меня выволакивают из комнаты и закрывают дверь детской.
Отрешенно, словно со стороны, я наблюдаю за тем, как меня тащат обратно. Словно со стороны вижу себя, пытающуюся вырваться, но руки и ноги не слушаются.
Вижу как они связывают меня и сажают на стул, а передо мной встает грузная фигура цирюльника.
Слышу оглушительный звук ножниц у самого своего уха, остригающих волосы. Распахиваю глаза и вижу, как на пол летит один золотой локон за другим. Мои драгоценные волосы, волосы, которые я не стригла ни разу в жизни, падают на грязный пол, по которому топчутся сапоги цирюльника.
Я смотрю на это словно бы со стороны. Золото в грязи.
Это не может быть правдой. Мама! Пожалуйста, скажи, что это сон.
— Сохрани то, что можешь, девочка, — слышу я шепот у самого своего уха. Волосы отрастут, раны затянутся. Но память останется. И когда придет время, ты все вернешь.
— Я не могу, это конец, — сотрясаюсь я в рыданиях, чувствуя, что сердце вот вот разорвется от нестерпимого горя. — Я не смогу пережить это.
Еще один щелчок лезвий и еще один золотой локон падает на пол. Голове становится холодно.
Что это за голос?
Я пытаюсь оглядеться по сторонам.
— Не вертите головой, госпожа, — грубо говорит цирюльник, грузный мужик с большим красным носом и клочковатой бородой. — А то, чего доброго, ухо вам отхвачу или глазья выколю ненароком, ножницы остры.
Его равнодушная мозолистая рука крепко держит меня за затылок, чтобы я не дергалась.
— Как я могу вернуть все? — спрашиваю я, словно сквозь сон, обращаясь к голосу, что слышала у себя в голове.
— Волосья-то отрастут, госпожа, — говорит цирюльник. Так заведено, их стригут, они отрастают. Это вашему благородтву ножницы отродясь были неведомы, а обычных девок стригут то и дело. Ежели волос хороший, то дамам обеспеченным на украшение пригоден. Ежели плохой, то в печь.
Он продолжает что-то говорить, но я чувствую, что весь мир начинает кружиться, сердце в груди тяжело бьется и в глазах внезапно темнеет.
— Найди наследие, которым пренебрегла, — слышу я голос, перед тем, как совсем потерять сознание.
4
Грубые мужские руки хватают меня со всех сторон, дергают и тянут меня. Сгнившие зубы скалятся в сладострастных улыбках. Я пытаюсь отвернуться, пытаюсь высвободиться, но они лишь смеются, видя мою беспомощность. Они сдирают с меня одежду и хохочут, подбадривая друг друга.
— Пожалуйста, не нужно.
— Такая юная, такая красивая, мы с тобой позабавимся.
— Нет, пожалуйста.
Я чувствую, что сердце мое вот вот выпрыгнет из груди. Лихорадочно смотрю по сторонам, пытаясь найти хоть кого-то… И в ужасе вижу среди них Ивара. На голове его черный капюшон, он смотрит равнодушно, и лишь глаза его едва заметно светятся.
— Пожалуйста, скажи им, Ивар.
Но он лишь качает головой, продалжая безмолвно наблюдать, как люди терзают меня, царапая грязными ногтями мою нежную кожу.
— Прикажи им остановиться, пожалуйста, ради всего святого!
— Так тебе и надо, неверная, — говорит он, и равнодушно глядит, как они впиваются своими зубами в мое тело.
И тут я просыпаюсь от собственного крика.
Хватаюсь за сердце и дышу, как раненное животное, шумно и отчаянно.
— Тише, тише, глупая, не кричи, разбудишь мать Плантину. Она будет недовольна. — слышу я сдавленный шепот откуда-то сбоку и чья-то рука накрывает мой рот.
Не могу понять, где я нахожусь. Вокруг темно, все ходит ходуном и меня шатает из стороны в сторону.
— Где я?
— Головой ударилась? — шепчут в ответ. — Мы на пути из города. Не помнишь, как тебя поймали солдаты?
— Какие солдаты?
— Ну точно пришибленная. По случаю смерти своей женушки, наш князь совсем сдурел, и решил выслать всех шлюх из города. Она, говорят, умерла родами, вместе с его наследником. Кто видел его, говорят на нем лица нет. Так страдает. Уж мы бы его утешили, верно девчонки?
Снова сдавленный смех, теперь уже со всех сторон.
— Подождите, — говорю я, — но я не должна быть здесь, мне нужно домой, к моим девочкам, в замок…
— В замок? Так ты что же, не просто шлюха, а из благородных?
Сдавленный смех с другой стороны.
— Расслабься. Тут никто не осудит. Уж больно личико у тебя чистое, и зубки все на месте. Видать недавно в нашем деле. Да и скажу тебе откровенно, я тоже не считаю себя шлюхой. Мы тут все святее матери первого дракона, именно поэтому едем в монастырь.
Еще одна вспышка смеха и приглушенное шипение.
Я начинаю различать силуэты людей, сидящих напротив меня и по сторонам. Очевидно, мы едем в какой-то большой повозке, человек двенадцать, не меньше. Все обриты наголо и все девушки, одетые в пеструю рваную одежду.
Я трогаю свою голову и нащупываю вместо своих прекрасных золотых волос лишь колючий ежик бритого черепа. Мои волосы, они остригли их. Я вспоминаю грубые руки цирюльника, вспоминаю всю ту страшную ночь и меня начинает колотить сильная дрожь.
Ужасный сон, сменился не менее ужасной реальностью. Я чувствую запах немытых тел, ощущаю колючие, плохо оструганные доски сиденья, гляжу на храпящую старуху монахиню, которая спит в углу, подложив под голову подушку и только теперь начинаю осознавать, что произошло на самом деле.
Прошедшие несколько дней вспоминаются, словно все было в тумане, словно я была окутана непроглядным саваном бредовой лихорадки.
Я слышала голоса, видела каких-то людей. Меня куда-то вели, кто-то что-то мне говорил, но все это было словно не со мной.
Пытаюсь остановить рвущиеся наружу слезы, но они льются не спрашивая меня. Текут по подбородку, стекают по шее и попадают на ворот грубой серой рубахи.
— Я не должна быть здесь, — говорю я, — я нужна им, моим дочкам…
— Смотрите, сиятельство плачет, — шипит откуда-то грубый женский голос.
— Заткнись, Мати, — говорит та девушка, что разговаривала со мной, — иначе я вырву твой грязный язык и скормлю первой встречной собаке.
— Если надо поплакать, можешь плакать, говорит девушка и приобнимает меня за плечи, накрывая голову своей рукой. Я плачу на ее плече и ругаю себя за то, что не могу сдержаться.
— Простите, — говорю я.
— Ничего, все в порядке. Меня зовут Клементина, это шлюшье имя, но оно мне нравится. А как меня матушка назвала, будь она проклята, я уже и не помню.
— Элис, — говорю я и вытираю слезы, — приятно познакомиться.
— Элис, совсем как покойную женушку князя, — слышится комментарий от кого-то. — Ну точно, светлость.
— Заткнулись все! — Вдруг слышу я истошный вопль из угла. — Раскудахтались, куры проклятые. Я вам покажу!
Старуха три раза бьет в стену возле себя, после чего повозка останавливается.
— Кто шумел? — требовательно орет она и я вижу даже в полутьме, как из ее рта вырываются слюней, орошая тех, кто сидит рядом.
Сразу несколько пальцев молча указывают на меня.
— Сиятельство орало во сне, — говорит обладательница грубого голоса. — А мы пытались ее утихомирить. Она думает, что чем-то отличается от нас и ей тут не место.
— Не место?
Старуха встает на ноги и пригибается, чтобы не удариться об крышу повозки. В два шага она подходит ко мне и хватает меня за ухо.
— Тварь ты такая, мать Плантина покажет тебе, где твое место.
Старуха буквально выдирает меня со скамьи, хватая огромными сильными ручищами и швыряет в конец повозки, а потом выкидывает на в дорожную грязь. Я едва успеваю подставить руки, чтобы не удариться лицом, но больно бьюсь коленками.
Слышу, как она спрыгивает вслед за мной, и тяжело дыша, приближает свое лицо к моему.
5
— Абсолютно никому нет дела до того, кто ты такая, ты поняла меня? — шипит она мне в лицо, прижимая мою голову ручищей к земле, отчего я вскрикиваю. — Заткнись! Если ты хочешь болтать, хныкать и рассказывать всем небылицы, я буду учить тебя до тех пор, пока ты не усвоишь урок. Теперь ты принадлежишь нашему всеблагому огнедышащему богу, да благословенно будет пекло из которого он вышел, и если я еще раз услышу, что ты болтаешь о своей прошлой жизни, я выбью все твои беленькие зубки. Ты никто, и пока у тебя даже нет имени. Так что поднимай свою тощую задницу, залезай в повозку и сиди как мышь, пока я не разрешу тебе открыть рот. Ты поняла меня?