Собственность Дракона

6

— Сейчас же перестань меня трясти! — говорю я и с силой сбрасываю с себя ее руки. Непонятно, почему мне не пришло в голову сделать это раньше.

Она удивленно глядит, очевидно ошеломленная моей наглостью. Она-то ожидала, что я сейчас же упаду на колени и начну молить о прощении, целуя ее руки. Но что-то пошло не так.

— Я не узнаю тебя, Летиция.

— Вот и славно. Можешь выйти и закрыть дверь с другой стороны.

— Хорошо, что твоего отца нет здесь и он не слышит эти слова, — с горечью говорит она, заламывая руки.

— Если бы мой отец был жив, я бы не оказалась в этом ужасном доме.

Летиция хоть и была наивной девочкой, которая принимала практически все, что с ней происходит, как подлинный носитель философии стоицизма, но кое-что от ее сознания все же не утаилось. Она слышала разговоры, тут и там до нее доходили обрывки фраз, и в конце концов она кое в чем разобралась. Хотя из этих обрывков я сумела сложить всю картину куда более точно. Девочка, если бы понимала, как ее используют на самом деле, давно бы уже взбунтовалась.

Хотя нет… Летиция бы не взбунтовалась, она бы продолжала все терпеть и нашла бы способ уговорить себя, что так надо и таков ее жребий в жизни. Мне делается страшно от того, насколько человеку можно запудрить мозги, превратив его в покорный чужой воле инструмент.

Становится так жалко бедняжку, что я отчетливо скрежещу зубами, глядя на зареванное лицо мачехи. Льет слезы. Думает, что оскорблена до глубины души. Да если бы ей дать хотя бы малую долю тех несчастий, что пережила бедная Летиция, она бы ползала на коленях, умоляя о прощении.

— Твои притворные слезы меня не трогают, ясно тебе? — цежу я сквозь зубы. — Можешь оставить их для своего мужа, когда вы в очередной раз будете обсуждать то, насколько паршивая овца вам досталась в услужение.

— Что?

— Что ты слышала, Глория.

— Я… Да ты… Да как ты смеешь?

Она воздевает руки к небу, словно прося у местных богов заступничества, и разражается какой-то совершенно лишенной смысла тирадой. Ее лицо, и без того не слишком красивое, становится красным с зеленоватым оттенком, отчего оно становится совсем уж безобразным.

— Ты бесноватая!

Она делает какие-то странные пассы руками, как будто набирает щепотку невидимой соли и кидает в меня. Она проделывает это снова и снова с таким энтузиазмом, как будто это действительно должно изгнать из меня злых духов.

— Что ты делаешь?

— Изыди, злая сила, изыди! — словно в каком-то экстазе восклицает она. — Да помогут нам боги, да очистят они душу бедняжки.

— Хватит!

— Тебе станет легче, ты почувствуешь, дыши ровно Лети, я все сделаю. Сядь, сядь на кровать.

Я пожимаю плечами и сажусь, с улыбкой глядя на то, как она продолжает швырять в меня что-то, что видно только ей, и ее богам, кем бы они ни были.

Я со скучающим видом рассматриваю свои ногти и нахожу, что не мешало бы сделать маникюр. И только в следующую минуту осознаю, что тут вряд ли вообще слышали такие слова.

Если я тут останусь, нужно будет с этим что-то сдлеать.

Но в конце концов, бормотание мачехи и ее пассы руками начинают меня изрядно утомлять. Одно дело пару раз, это еще можно вытерпеть, но когда это длится уже пять минут, у любого нормального человека лопнет терпение.

— Да прекрати ты! — говорю я наконец. — Не видишь, не работает твоя методика изгнания злых духов.

— Сработатет! — упрямо отвечает она.

По лицу Глории струится пот, она так сосредоточена, что кажется, дейсвтительно верит, что сможет изгнать злого духа.

— Знаешь почему не сработает?

— Ничего не знаю и знать не хочу. Молчи, Лети, ты мешаешь мне.

— Не сработает, потому что нет никакого злого духа.

— Есть! Лети, злой дух есть и он терзает твою душу, делает из тебя чудовище. Открой душу, открой сердце и мы вместе изгоним его.

С изумлением вижу, как она падает передо мной на колени и умоляюще смотрит мне в глаза.

— Девочка моя, будь солнышком, произноси слова вместе со мной, мы пройдем через это вместе. Если ты не захочешь, ничего не получится.

Я вырываю руки из ее потных ладоней и пытаюсь оттолкнуть ее.

— Это уже слишком, не буду я ничего говорить. Оставь меня в покое.

— Ты должна стать такой, как была прежде. Такой же милой и славной Лети, которую все так любят. Просто повторяй за мной.

Я закатываю глаза, не зная, как избавиться от этой сумасшедшей тетки. Если из кого и надо изгонять духов, так это из нее. Духов назойливости.

— Если я скажу, чего ты там хочешь, ты отстанешь от меня и дашь мне побыть наедине? — Наконец говорю я, вдруг осознав, что иначе мне от нее не отделаться.

— Да! Только скажи! Повторяй за мной, деточка, и все будет славно.

— Она бормочет одно предложение, и я пытаюсь повторить его, как слышу. За ним она говорит еще одно и я повторяю.

На третьем предложении я начинаю чувствовать странную дрожь во всем теле.

И эта дрожь мне совсем не нравится. Мои губы перестают меня слушаться и голова вдруг начинает нестерпимо кружиться.

— ВОт, вот, умница, девочка моя, получается! Злой дух ослабевает!

Она трожествующе улыбается.

— Дальше, дальше, милая, повторяй, не мешкай.

7

— Эээ, — протягиваю я, словно сквозь сон. — Подожди-ка.

— Говори, говори, милая, не останавливайся, только не останавливайся.

Мотаю головой, прогоняя то, что насылает на меня мачеха. По спине пробегает целый табун отвратительно резвых мурашек и замирает где-то в пятках, вместе с моей душой.

Так дело не пойдет. Это что же получается? Тут есть драконы, мужики, которые клеймят людей почем зря, да еще и эта совершенно неприметная с виду тетка владеет какой-то магией?

— Повторяй, повторяй, — шепчет она, пока я судорожно пытаюсь привести кружащийся надо мной потолок в какое-то более или менее стабильное положение. Дается мне это с трудом, но все же постепенно кружение и морок начинают отступать.

— Это что же вы делаете, тетенька? — спрашиваю я, уже немного приходя в себя. — Вздумали использовать магию?

Она застывает, вдруг прекратив бормотать, и с испугом смотрит на меня.

— Никакой магии, деточка, ровно никакой магии, только разрешенные инквизицией заговоры.

Ну да, конечно, разрешенные. Летиция может быть и овечка, и круглая дурочка, но даже она в курсе, что никаких разрешенных заговоров не бывает и простые люди без соответствующего разрешения не имеют права пользоваться чарами.

Любыми чарами, и особенно такими.

— А ну-ка перестань, Глория, —строго говорю я, чувствуя, что изрядная доля сил и решимости вернулась ко мне.

Надо же, чуть не подловила меня. Страшно подумать, что бы было, если бы я продолжила за ней повторять. Меня бы вытолкнуло из этого тела и я бы улетела в другой мир? Или я умерла бы окончательно?

Липкий страх проникает куда-то в затылок и растекается по сознанию. Прошлась по самому краю.

С этой теткой нужно держать ухо востро. Она явно скрывает куда больше сюрпризов, чем можно представить.

Перехватываю ее руку, когда она в очередной раз пытается посыпать меня невидимой солью, или чего она там воображает, и мне сразу же становится легче.

— Ай, — вскрикивает она.

— Я тебе покажу "ай". Прекращай ворожить, иначе я за себя не ручаюсь, поняла?

— Изыди, злой дух! — верещит она так, словно ее режут, хотя я точно знаю, что боли ей не причиняю.

— Правильно, кричи громче, чтобы все сюда сбежались, — говорю я, глядя в ее хитрые глазки. — Отличные будут свидетели того, что ты творишь. И когда сюда прибудет какой-нибудь заезжий инквизитор, он будет очень рад узнать, что тут пользуются неучтенной магией. И я подозреваю, что после визита летающего дракона тут скоро будет целая толпа служителей.

— Ты никому не скажешь, Лети. Ты же моя воспитанница, я же вскормила тебя вот этими руками. Я же холила тебя и лелеяла, а ты… Да что с тобой?

Все же мои слова явно на нее подействовали. Это надо запомнить.

Я начинаю толкать мачеху к выходу.

— Давай-ка мы с тобой определим, как будет проходить наше общение, — говорю я. — Ты не будешь врываться в мою комнату и пытаться меня зомбировать, а я сделаю вид, что ничего не было и ты не пыталась вытянуть из меня душу этими бормотаниями.

— Зомби... Что? — спрашивает она, услышав незнакомое слово.

Ну слава богу, хотя бы про зомби в этом безумном мире не слышали, можно немного расслабиться и выдохнуть с облегчением.

— Не важно, — бросаю я. — Главное, чтобы ты перестала орать и ворожить и дала мне отдохнуть, у меня от всего этого начинается мигрень.

— Я знаю заговор от мигрени! — загораются у нее глазки.

Похоже, она вообще меня не слушает или делает вид.

— Хочешь, я сделаю заговор и пройдет боль? — заговорщицки шепчет она, хватая меня за руки.

— Ну конечно! Разумеется, давай, начинай бормотать! — говорю я с сарказмом и закатываю глаза.

— Вот и славно. Отличный маленький секрет, маленький заговорчик, ничего тут такого нет, — начинает она хлопотать как ни в чем не бывало. Слюнявит палец и принимается чего-то чертить им в воздухе.

— Хватит! — не выдерживаю я. — Никаких заговорчиков, никаких бормотаний, иди отсюда и не дергай меня. Если ты мне будешь нужна, я позову.

Я, наконец, выталкиваю ее из комнаты, захлопываю дверь у Глории перед носом, и прижимаюсь спиной к двери.

Вот ведь какая липкая тетка, настырная, как стадо носорогов.

— Лети, — слышу я стук в дверь с той стороны. — Мы изгоним из тебя дух! Я буду молиться за тебя всю ночь, коленки в кровь раздеру, на камнях буду стоять, но вымолю твое излечение.

— Пожалей себя, Глория, иди чаю попей или позвони подружкам, а от меня отстань!

— Чего сделать подружкам?

Прикусываю язык.

Надо поменьше болтать, надо держать себя в руках. Надо играть роль Лети, а то, чего доброго, они и вздумают натравить на меня этих инквизиторов, хоть я и слабо представляю себе, кто они такие. Скудные познания Лети в этой области мало что проясняют. Достаточно уже и того, что одно упоминание о них заставило мачеху испугаться.

— Посплетничай, — нахожусь я, — с подругами, расскажи им, какая у тебя неблагодарная падчерица.

Я почти чувствую, как она мотает головой и горестно картинным жестом всплескивает руками.

— Я поговорю с твоим мужем, Лети, вместе мы пройдем через это.

Его еще тут не хватало…

Проворачиваю ключ в двери и изо всех оставшихся сил задвигаю тяжеленный комод так, чтобы нельзя было ворваться в мою комнату без труда.

Проходной двор.

Пусть хотя бы помучаются, чтобы сюда зайти в следующий раз.

— Прошу меня не беспокоить! — кричу я через дверь.

А потом падаю в кровать и погружаюсь в воспоминания Летиции. Мне нужно знать о ней как можно больше, чтобы они перестали называть меня бесноватой. Мне нужно играть ее лучше. Первое, что мне теперь нужно, это втереться в их доверие, раз уж отсюда мне некуда деваться.

8

Пока копаюсь в её горестных воспоминаниях, переполненных предельным количеством постоянных пинков, упрёков и придирок, меня начинает слегка потряхивать.

До 12 лет Летиция спокойно жила с отцом, который души в ней не чаял. Он был ловким ремесленником и изготавливал удивительной красоты предметы мебели, которые сбывал где-то в столице. Зажиточные горожане считали за честь получить какой-нибудь резной стул или изящный стол от мастера Рингольда.

Мать Летиции умерла ещё при родах, и долгие годы Мартин Рингольд жил одиноким человеком, воспитывая дочку и вкладывая в неё столько же любви, сколько в свои изделия из дерева.

Он желал ей только лучшего, но его мягкость в воспитании и желание оградить маленькую Лети от всего плохого в этой жизни привели к тому, что она оказалась совершенно неготова столкнуться с настоящим миром, где бывает не только добро, любовь и тёплое семейное отношение, но и люди, для которых нет такой подлости, на которую они бы не пошли, чтобы заполучить чужое добро.

И, судя по всему, Глория была как раз из таких.

Когда отец Летиции привёл в дом Глорию, жизнь Лети постепенно начала рушиться: сначала с самых краев, потом всё ближе к основе её жизни, к её отцу. В какой-то момент Летиция не успела опомниться, как его не стало.

Бросая грязные комья земли на его гроб, она не могла понять, как возможно, что её отец жил, а теперь не живёт. Она думала об этом всё время, замкнувшись в себе, совершенно перестав на какое-то время воспринимать окружающую реальность.

Но реальность не заставила себя долго ждать и обрушилась на Летицию в виде мачехи. Которая, не успела земля остыть на могиле Мартина Рингольда, сразу же вышла замуж за своего брата.

Точнее, она сказала Мартину, что это её брат. На самом же деле это был её любовник, который просто жил рядом, пока Мартин ещё был жив, и оба они водили Мартина за нос, делая вид, что они брат и сестра.

Перед смертью Мартин взял с неё обещание позаботиться о девочке, а взамен завещал всё своё имущество, рассудив, к сожалению, совершенно несправедливо, что Глория обойдётся с Летицией по-доброму.

При одном воспоминании о лучезарных глазах её отца в сердце моём раскрывается любовь Летиции и призрак её горя, которое она испытала, когда её отец покинул этот мир и несла с собой все эти годы, прошедшие со дня его смерти.

Она хранила воспоминания о нём, как драгоценности, эти воспоминания сияют в её сознании так ярко, словно сделаны из чистейшего золота. Только эти воспоминания и вера, вера её отца в то, что мир на самом деле добр, и если ты будешь относиться ко всем с добром, то мир отплатит тебе, держали бедняжку на плаву все эти годы.

Она придумала для себя, что всё, что происходило с ней все эти годы после смерти отца — это испытание. Испытание, которое она, Летиция, должна пройти с честью, чтобы встретиться с отцом там, на небе, откуда он, конечно же, постоянно за ней присматривает, придавая ей сил.

Когда отец её умер, Глория сразу же распродала все вещи.

Летиция со слезами на глазах смотрела, как Глория распродаёт за гроши бесценные инструменты, которые её отец собирал по всему свету долгие годы. Она видела, как Глория выбрасывает всё, что казалось ей не имеющим ценности, и бесконечно тратит сбережённые отцовские деньги на безвкусные наряды и предметы роскоши для своего любовника.

Поняв, что Глория выбросит или продаст всё, что было дорого её отцу, Летиция решилась на удивительно смелый для своей робкой души шаг. Она спрятала самые любимые и ценные отцовские книги, инструменты и вещи, соорудив импровизированный тайник под половицами хозяйственной части дома. Она потратила на это уйму времени, потому что могла работать лишь в ночные часы, когда Глория и её любовник Люсьен спали без задних ног, отдыхая от безделья.

Больше всего она боялась, что они услышат стук молотка и скрежет пилы по дереву. После каждого движения девочка оглядывалась по сторонам, прислушиваясь, не идёт ли кто.

Чтобы сделать ящик, который будет выдвигаться из пола, если нажать на определённом месте на половице, у Летиции ушли все её знания, которыми делился с ней отец, и целый месяц бессонных ночей.

Но когда тайник был готов, она была самой счастливой девочкой на свете, зная, что отец её гордился бы пусть и неумелой, пусть и кривоватой, но её первой серьёзной работой.

Она бережно сложила вещи в тайник, целуя каждую в память об отце, и загнала воспоминания о нём в самый дальний ящик. Где я их и нашла.

Я чувствую, что есть что-то ещё, что-то очень важное, но память Летиции словно не хочет делиться этим даже с нею самой. Слова отца, сказанные ей незадолго до его смерти. Слова, которые она предпочла забыть.

Пытаясь вспомнить их, я не замечаю, как постепенно погружаюсь в тревожный сон.

_____

дорогие читатели, очень рада, что вам нравится моя книга. Спасибо вам за вашу активность и поддержку. Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение и не стесняйтесь оставлять комментарии, с большим удовольствием читаю все!

9

Просыпаюсь от того, что кто-то изо всех сил долбит в дверь, пытаясь выломать её. За окном тёмная ночь и почти ничего не видно. В первую минуту я не понимаю, где нахожусь, и мне кажется, что я в своей квартире в Москве.

— Игорь? — говорю я в темноту, машинально пытаясь позвать мужа. И тут всё вспоминаю. Я вовсе не дома. И даже вовсе не в своём мире, и никакого Игоря тут нет. Воспоминания обо всём произошедшем со мной сразу обрушиваются на меня, сдавливая сердце.

В дверь продолжают долбить с неистовой силой. Я слышу громкое злобное пыхтение, и мне становится по-настоящему страшно. Оказывается, незаметно для себя я успела уснуть, убаюканная воспоминаниями Летиции. А теперь кто-то вспомнил обо мне. Не нужно долго гадать, кто этот кто-то.

— Открой немедленно, — ревёт Альфред. — Если ослушаешься, можешь пенять на себя. Я твой муж и требую открыть!

— Я не желаю тебя видеть! — кричу я через дверь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. Стараясь, чтобы в нём не было слышно страха. Ещё не хватало, чтобы он врывался сюда. Ну уж нет.

С содроганием вспоминаю, как он приходил к Летиции по ночам, вот как раз по таким тёмным и страшным ночам. Проникал к ней в постель и требовал, а точнее брал то, что хотел. Она чуть ли не каждый день терпела его огромную тушу на себе, пытаясь изо всех сил внушить себе мысли о том, что именно так и нужно, что она должна терпеть, и боль, которую она всякий раз испытывала, — это то, что и должно быть.

Тот мужчина сказал не убегать, он сказал это твёрдо и ещё сказал, что я куда сильнее, чем мне кажется. Но что он может знать? Откуда у меня возьмутся силы? Конечно, сработала какая-то странная защита от отметины, что он на мне поставил, когда Альфред решил меня ударить, но сработает ли она снова? И что будет, если он не будет меня бить, а решит просто надругаться?

Неизвестно, что будет. Ну почему этот человек не мог объяснить мне всё как следует? Надо было удирать отсюда. Бежать куда-нибудь в лес, питаясь подножным кормом и ночуя на деревьях. Не такая плохая жизнь. Там наверняка есть какие-нибудь ягоды, грибы… Да что угодно лучше, чем терпеть рядом Альфреда!

Распахиваю окна и смотрю вниз. И тут же встречаюсь с глазами слуги Альфреда, который держит в одной руке факел, а в другой — большого чёрного пса на цепи. За его спиной стоит несколько мужиков, и они явно ждут, что я могу снова улизнуть через окно. Проклятый Альфред.

— Не советуем вам прыгать. Мы срезали кусты, и, скорее всего, вы переломаете ноги! — добродушно кричит слуга и награждает меня улыбкой. — Вам запрещено покидать покои — ни через окно, ни через двери.

Наконец я слышу хруст ломаемого дерева. Оборачиваюсь и вижу, что Альфред проломил кусок двери и тянет руку, чтобы достать из замка ключ, который я там оставила.

Ах ты сволочь!

— Проваливай! — кричу я изо всех сил. — Я не желаю тебя видеть!

Он убирает руку, и я вижу в проломе его раскрасневшееся лицо, освещённое лампами из коридора.

— Лучше открывай по-хорошему, пока не поздно, девочка, — его голос становится елейным и сладким. — Я не причиню тебе никакого вреда. Я же твой муж. Я пришёл проведать тебя, как положено мужу, и исполнить свой супружеский долг. Ведь ты не станешь спорить, что это необходимо?

Я судорожно оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, чем можно будет огреть его, когда он наконец прорвётся внутрь, а в этом у меня нет никаких сомнений.

Надо же было быть такой дурой. Не убежать, когда была возможность, да ещё и завалиться спать, в то время когда надо было действовать. Как действовать и что делать, я совершенно не знаю, но уверена, что надо было предпринять хоть что-то.

Но теперь уже думать об этом бесполезно.

— Не хочешь по-хорошему, Летиция, тогда будет по-плохому.

Он делает резкий рывок, и комод, которым я перегородила путь, почти разлетается на части. Альфред вваливается в комнату в сопровождении мачехи и её мужа.

— Простите, голубчик, простите, что она так себя ведёт. Я клянусь вам, на ней какая-то порча. Она не виновата, в ней говорит какой-то злой дух.

— Разберёмся, что за дух, — говорит Альфред, в два мощных шага приближаясь ко мне.

Он хватает меня за руку и, чуть не выдергивая её из сустава, бросает на кровать.

— Все вон отсюда! — рычит он. И Глория, чтобы не попасть под горячую руку, тут же пятится назад, оставляя яркую масляную лампу на полу. Свет, исходящий снизу, делает вид Альфреда ещё более зловещим.

— Только попробуй пальцем меня тронуть! — угрожающе говорю я, прижимаясь к стене.

Альфред начинает расстёгивать рубашку, а затем принимается за свои штаны.

«У тебя гораздо больше сил, чем ты думаешь, метка поможет тебе», — звучат в голове слова незнакомца, прокручиваясь снова и снова.

Когда полуголый Альфред пытается схватить меня, я резко дергаюсь, отпрыгиваю в сторону и бегу к выходу. Но он успевает схватить меня двумя руками и притянуть к себе. От него пахнет потом и неистовой злобой. Он приближает своё лицо близко-близко к моему и рычит.