Восставшие из рая

Глава десятая

Прощай, прощай, и помни обо мне.

То, что это был призрак – первая стадия, – мы поняли сразу. Почти совсем прозрачное существо, сквозь которое было отлично видно стену и ворох смятого сена у этой стены.

Но одновременно можно было достаточно хорошо различить лицо призрака, да и всю его фигуру в светлом просторном платье. Только это была не бабка. Это была девушка. Довольно красивая и с очень грустным лицом. А еще у нее не хватало одной руки. Правой. От кисти до локтя. Потом я внимательно вгляделся в ее черты, и мне почудилось что-то знакомое…

Наверное, такой могла быть та умиравшая на хуторе бабка, когда ей было лет восемнадцать.

Бакс глядел на призрак стоя, при этом неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Здравствуйте, – наконец выдавил он.

Девушка ненадолго задержала на нем взгляд, мельком взглянула на меня и уставилась на Тальку. Талька тоже смотрел на нее и молчал.

А потом губы девушки шевельнулись, и в сарае тихо прошелестело первое слово призрака:

– Здравствуйте.

Голос девушки оказался неожиданно скрипучим и не слишком приятным.

Некоторое время все молчали.

– Это вы там… на хуторе? – невпопад осведомился я лишь для того, чтобы прервать эту затянувшуюся паузу.

– Я, – кивнула девушка.

И, чуть помедлив, добавила:

– Вы у меня Дар забрали. Его полторы сотни лет копили, растили… по наследству передавали. А теперь – на три части. Да вы все равно не поймете. Не наши вы.

– Это почему же не поймем? – обиделся несколько пришедший в себя Бакс. – Мы – ребята понятливые, даром что покойные. И насчет Дара вашего в том числе. Так что давайте разбираться вместе. Только сначала хоть познакомимся. Бакс. Анджей. Талька.

– Вилисса, – ответила девушка-призрак и впервые улыбнулась.

Глава одиннадцатая

…С незапамятных времен, когда забытые гении ломали головы, сочиняя первые строки «Махабхараты», «Сказания о Гильгамеше» или «Нюргун Боотура», – с тех самых времен, а может быть, еще ранее, начали рождаться не совсем обычные дети. Нет, внешне-то они были совершенно нормальными – ели, спали, пачкали шкуры и пеленки, и рогов у них на лбу отнюдь не наблюдалось. Разве что нет-нет да сквозило в их взгляде нечто такое, отчего не только их товарищам по играм, но и многим взрослым становилось не по себе.

И язык такие детки совершенно не умели держать на привязи. Молчит дитя, молчит – и вдруг как примется вещать не своим голосом о том, что грядет, или что происходит в соседней деревне, а то и вообще неведомо где… и лишь через месяц докатывалась весть о нашествии варваров или смене династий.

Шалости шалостями, а ведь сбывается…

И не только это водилось за необычными чадами – обидит кто малолетка, а после животом с полгода мается или вовсе Богу душу отдает. Хоть и Богу, а жалко – душа ведь своя, разъединственная!

И то еще бывало, пойдет такой ребеночек в лес за ягодами – ягод не принесет, зато расскажет, как выходили к нему из чащи три здоровенных волка и как они играли все вместе в разные детские игры. Родители, понятное дело, не верят, смеются. Чадушко – в слезы. Идемте, мол, покажу – и шел, и показывал, и волосы у взрослых дыбом вставали…

Росли странные дети, вырастали, влюблялись, становились в свою очередь родителями – и рождались у них наследники, тоже зачастую довольно странные. Да только скоро сказка сказывается, а все остальное помедленнее происходит. Мало кто из таких детишек успевал дожить до совершеннолетия, а уж тем паче – до старости. Обычно считалось, что тело ребенка облюбовали злые духи для своих душных шалостей, и духов сих надлежит изгнать, а лучше – истребить.

И истребляли. Зачастую вместе с ребенком.

А выжившие – наиболее скрытные или наиболее удачливые – искали в себе новое, неведомое и иногда находили; искали себе подобных – и тоже иногда находили; делились опытом, летали на шабаш, или как оно там у других народов прозывается, книги тайные писали да читали, а то и веселились изрядно – когда кругом свои, чего бояться-то?

Добро творили и зло творили. Творили вроде поровну, как и все люди, да только злое – оно заметнее…

Ну а со временем обнаружилась у ведьм с колдунами (как звало их простонародье) еще одна интересная особенность. Для обычного человека после смерти три пути есть: вниз, вверх и по кругу – когда душа его в чужое тело вселяется. Обычно – в ребенка новорожденного или еще не родившегося. Правда, памяти у простой души немного, и начинает ребенок жить как бы заново. А у Ведающих – не так. Переносится душа его после смерти в мир иной – и не в верхний там или нижний, а в действительно иной. Такой же, как наш… вернее, такие же, как наши, – да не совсем. И начинает жить там по-новому, поскольку Дар умершему память при переходе сохраняет. Там и тело себе новое выращивает – по мере того, как разлагается его прежнее тело в прежнем мире. И тело это Ведающий может вырастить по собственному усмотрению – не обязательно копию предыдущего. Некоторые даже специально жизнь зверями проживают, плодя сказки о говорящих зверях, не глупее человека. А с чего ему глупее быть – с того, что звериный облик на новую жизнь приглянулся?

Так вот, проживают они еще одну жизнь в ином мире, помирают, и душа обратно к нам возвращается. И опять все сначала – тело новое выращивать… А пока не вырастил – привидение привидением, люди от него шарахаются да крестятся; потому и прячутся призраки от глаз людских по руинам да чащобам, что при их-то способностях не так уж и трудно…

Ну бывает изредка, что после первой смерти времени не так уж много протекло – а душа снова к нам вернулась. И надо же такому случиться – вырастил колдун себе тело точь-в-точь как старое.

Отсюда и разговоры об «оживших покойниках», только к настоящим живым мертвецам – зомби и вампирам – отношения это не имеет.

А из других миров души людей с Даром точно так же к нам попадают; а после – обратно к себе.

И все бы хорошо – да только нигде и никогда не любили обычные люди носителей Дара. Иногда терпели, когда пользу от них видели; а чаще – жгли, топили, на кол сажали, и прочее, в меру богатой людской фантазии. А ведь если колдуна убивать слишком часто, его Дар понемногу и исчезнуть может. И быть тогда Ведающему – Лишенным Лица, но об этом после…

И вот на Великом Шабаше договорились меж собой носители Дара о том, как не только выжить, но и приумножить ряды свои. Решено было перед смертью Дар свой передавать преемнику, от рождения его не имевшему, но достойному приобщения. Ну а там, в новой-то жизни, мог колдун Дар свой заново обрести, вырастить помаленьку, поскольку помнил многое и знал, где искать, – и перед смертью вновь отдать преемнику. Дар, добровольно отданный, – он ведь как свой… и память сохранит, и прочее…

То же самое и колдуны иных миров делать стали – и через пару сотен лет выросли заметно ряды владеющих Даром, и даже у кое-кого зародилась мечта со временем весь род людской Даром наделить. Может, хоть тогда перестанут люди Даровитых изводить – ведь изводить самих себя по меньшей мере глупо…

Лет пятьсот все шло относительно хорошо – и вдруг из одного мира, куда после смерти многие носители Дара уходили, перестали возвращаться. Умирали земные ведьмы, Дар передавали, и… Как в воду канули. Ничего. Будто и не было их.

И колдуны того мира у нас не являлись более.

Забеспокоились Даровитые – теперь не то что число свое увеличить, а и сохранить прежнее нелегко стало. Уходили в никуда маги, ведьмы, колдуны, уходили старые мастера – а молодые, хоть и с Даром, но пока еще в полную силу войдут…

Пришлось собирать Совет Семи. Долго спорили Семеро и решили, что настала нужда в Белой Старухе Йери-ер, что раз в тысячелетие родиться может. Отныне самый сильный Дар передавался по наследству ребенку по женской линии из древнего рода Черчеков-хуторян; и лишь тому ребенку, кто врожденным Даром обладал. Хотя и таяли от того ведьмовские ряды еще быстрее, но росла и крепла из поколения в поколение сила колдовская, и близился год появления на свет Йери-ер, Белой Старухи…

Вилисса была в роду предпоследней. У ее дочери Иоганны, под надежной защитой Серого Йориса и старого ведуна Черчека, отца Иоганны, и должна была родиться Белая Старуха. Да не утерпела старая ведьма. Знак ей явился. Видение.

Стала к дряхлой Вилиссе в снах являться девушка – платье воздушное, волосы льняные, глаза печальные, но твердые в своей решимости. Не должны вроде бы к ведьме потомственной ангелы приходить, да еще с таким черным бездонным взором – но глаза эти звали Вилиссу, и слышала она тихий и ясный голос:

– Иди за Переплет! Иди вся, какая есть! Нельзя ждать более, нельзя… иди, Вилисса… иди!..

И сквозило в лице ночной девушки что-то знакомое – словно сама Вилисса много поколений назад…

А вот что такое Переплет – старуха не знала.

И она решилась.

Никого не было на хуторе в час ее смерти. Чтобы никто, даже случайно, не мог перенять ее Дар, от многих колен накопленный; чтобы она ушла за неведомый Переплет с ним.

Но умирать, не передав Дара, долго и мучительно. И тут как снег на голову объявились трое глупых чужаков, а намерения у них были самые добрые…

В общем, те самые намерения, которыми вымощена дорога в Ад.

Глава двенадцатая

– Вот, значит, как, – протянул Бакс, глядя куда-то в сторону, чтобы не видеть печального лица Вилиссы, на котором отчетливо проступили знакомые старческие морщины.

– А почему у вас одна рука? – спросил вдруг Талька. – Ведь вы же могли…

– Не могла, – эхом прошелестел голос девушки-старухи. – Через эту руку Дар мой ушел. К вам. Не по воле моей. Только-только и осталось, чтоб себя не забыть. А руку… Отрезало руку. Теперь лишь вместе с Даром ее вернуть можно.

– Да вернем мы вам Дар этот, – примирительно заговорил Бакс. – Вы только скажите – как… А нам он и даром не нужен! Тьфу, черт, дурацкий каламбур получился…

– Вернуть его не так-то просто, – грустно улыбнулась Вилисса. – Для этого мне сначала надо обрести тело. Ну а вам… Вам придется умереть.

Некоторое время мы молча переваривали услышанное. Вот так: стоит раз совершить не тот поступок – и расплачиваться приходится всей оставшейся жизнью. А то и следующей…

Как следует обдумать создавшуюся ситуацию нам не дали: снаружи послышался невнятный шум, крики – и они не сулили ничего хорошего. Я глянул на Бакса, но тот уже ломился к двери с явным намерением дать кому-нибудь по морде. По правде говоря, у меня от тоски и слов Вилиссы возникло аналогичное желание, но по дороге я успел провести один эксперимент – с размаху врезался в стену сарая и… оказался снаружи.

Обстановка для бития морд была самая подходящая, потому что сие битие уже началось без нас. Старый Черчек вместе с тремя крепкими молодыми парнями угрюмо и безнадежно отбивались от полутора дюжин орущих крестьян, вооруженных дубинами и кольями. За спинами нападавших нетерпеливо переминались еще несколько человек, а поодаль неподвижно застыла сутулая фигура в белом балахоне, весьма смахивающая на волхва или монаха. Капюшон был низко надвинут, что усугубляло сходство.

Все это я успел сообразить за какие-то две-три секунды, поскольку потом времени глазеть по сторонам не осталось – Черчек упал, парни попытались заслонить старика, но ободренные успехом нападающие усилили натиск, оттеснили парней… и я уже предвидел, что сейчас и деду, и его союзникам придется плохо, – но тут в самую гущу драки вломилось разъяренное привидение по имени Бакс.

Бакс после нашей смерти, а также разговоров с Черчеком и Вилиссой пребывал в самом мрачном расположении духа, а тут как раз подвернулась возможность под благовидным предлогом защиты хозяев хутора намылить кому-нибудь шею.

Уж что-что, а мылить шеи Бакс умел. Даже будучи привидением.

Уследить, что именно творил разбушевавшийся Баксик, было довольно сложно – я лишь успел пару раз заметить, как его кулак или нога прошибали противника навылет, однако ни крови, ни разорванных внутренностей видно не было – точно так же я сам сейчас просочился через стену, оставшуюся целой и невредимой. Такое предательское поведение собственного тела несколько озадачило новоявленного супермена, и я прекрасно понимал, что сейчас чувствует мой друг.

Недавно я пережил то же самое.

Однако первое недоумение у Бакса быстро прошло, и он мгновенно сообразил, как использовать преимущества своего, так сказать, недовыращенного тела.

Бакс просто-напросто перестал реагировать на удары противников и, дождавшись, пока их колья и конечности поглубже увязнут в его по-прежнему объемистом теле, завалился в ближайшую канаву с грязью, увлекая врагов за собой. Из канавы послышались дружные ругательства, перемежаемые звонкими оплеухами и боевыми воплями Бакса.

Тем временем очухавшийся Черчек успел подняться на ноги, а его ребята оттеснили оставшихся агрессоров к околице хутора.

Я оглянулся, ища глазами Тальку, и обнаружил, что он стоит у дверей сарая и с интересом наблюдает за происходящим. Лезть в драку он пока не собирался – и на том спасибо. Рядом с моим сыном еле-еле угадывался призрак однорукой Вилиссы.

Баксу помощь явно не требовалась – осознав свою неуязвимость и новые безграничные возможности для самовыражения, он веселился вовсю, и его противникам приходилось гораздо хуже, чем самому Баксу. Поэтому я побежал на подмогу Черчековым парням. Там уже подключились зрители, и защитникам хутора вновь приходилось туго.

До сих пор удивляюсь, как у меня хватило духу сделать то, что я сделал. Неуязвимость – дело хорошее, но когда несколько человек дубасят тебя здоровенными жердями, и эти жерди застревают в тебе… Больно все-таки!..

К счастью, Черчековы парни не растерялись, с криками набросились на обезоруженных мною противников и обратили их в бегство. Я в погоне участия не принимал – остался на месте, вытаскивая из себя все эти кривые дрова.

И тут позади раздался еще один крик. Кричал Черчек, и, проследив за его вытянутой рукой, я увидел, что предполагаемый монах начал действовать. Воздев руки над головой, он медленно приближался, и с губ его срывались какие-то непонятные слова – вроде того, что вырвалось у меня сегодня утром.

Поведение монаха мне очень не понравилось. Я уже начинал потихоньку верить во все, что угодно, – обстоятельства вынуждали, – а от его заклинаний явно ничего хорошего ждать не приходилось. Тем более что от монашьей тарабарщины моя полуматериальная плоть закостенела и стала подсыхать, как свернувшаяся кровь на ране.

И тогда я увидел такое, от чего, несмотря на все предыдущие чудеса, застыл на месте – надеюсь, хоть не с открытым ртом.

Навстречу монаху шел Талька. Мой маленький Талька. И в то же время не мой. Глаза его дико сверкали, руки будто самопроизвольно совершали разнообразные пассы, а губы шевелились, произнося слова, которых, уверен, мой сын знать не мог. Впрочем, я тоже не знал ТОГО слова…

А потом я разглядел за спиной Тальки призрачную фигуру Вилиссы – и ощутил жаркую пенящуюся волну, захлестнувшую меня с головой. Я доверился ей, я что-то делал, что-то говорил; а рядом со мной уже шел Бакс, и он делал то же самое. Монах запнулся на полуслове, та часть его лица, что была видна из-под капюшона, побледнела и стала почти такой же белой, как и сам капюшон; он попятился, а мужики уже бежали, бросая по дороге дубины… и я все никак не мог понять – что такого странного было во всей этой картине?! А через мгновение наваждение закончилось, и я наконец понял, что показалось мне странным.

Ни один из нападавших не отбрасывал тени.

Глава тринадцатая

…Черчеков хутор горел уже не раз. Мы успели обнаружить заросшие травой останки срубов более ранних времен – уголь и труха – и теперь прекрасно понимали причины их мрачного происхождения. Но даже не это, и не регулярные разбойные вылазки местного населения, одну из которых мы только что помогли отбить, – хуже всего было совсем другое.

Все упиралось в Переплет. Мы так толком и не поняли, чем этот Переплет является на самом деле, но, по словам Черчека, весь здешний мир упирался в Переплет.

И здесь пришельцы из-за Переплета были обречены. А вернее, они были обречены ИЗ-ЗА Переплета, причем и ЗДЕСЬ, и ТАМ.

Проклятый Переплет, чем бы он ни был, отгораживающий этот мир – или кусок мира, что ничего для нас не меняло, – не давал бывшим Ведающим заново развить свой Дар. Не давал – и все тут! А когда человек, не развивший Дара заново, умирал, и дух его проходил через Переплет в любую сторону, – он терял память о прошлом, и его призрак восстанавливал тело, просто приспосабливаясь к внешней среде. Наугад, так сказать. Ну и тело получалось соответствующее, не говоря уже о психике.

Вот и возвращались великие ведуны, становясь мелкой, почти не имеющей разума нечистью – лесной, водяной, домовой и черт его знает какой еще… кто куда попал и где сумел выжить, себя не помня. Здесь ли, там ли – одна судьба, одна на всех…

Черчек звал таких – Лишенные Лица. И голос у деда при этом был как с глухого похмелья.

Помнить, кем ты был; видеть, кем ты стал; ощущать в себе труп умершего и не способного возродиться Дара; жить уныло и позорно и знать, что после смерти тебя ждет гнилая участь Лишенного Лица… знать – и не иметь никакой возможности изменить скалящуюся в лицо судьбу.

Это был ад. Не для всех, живущих в нем, но для таких, как мы, – ад.

Нет. Для таких, как мы, – нет. В нас был Дар. Чужой, случайный, краденый, во многом бесполезный, но – Дар.

Ну и что? Ну и – ничего…

…Некоторые упрямцы пытались. У большинства попросту ничего не получалось, а тех, у кого все же начинал проклевываться робкий росток нового Дара, – тех вскоре находили мертвыми.

– Вот так и живем, – вздохнул старый Черчек. – Ни здесь выкрутиться, ни своих там, дома, предупредить… Вроде и вернемся домой, после смертушки, да только Лишенный Лица никого и ни о чем не предупредит. Так и сгинет в беспамятстве. А вообще – живем. Живем перед смертью…

– Да разве ж это жизнь, мать ее размать! – возмутился Бакс. – Это…

Он поискал подходящее сравнение, не нашел и в сердцах стукнул себя кулаком по колену, на миг смешав первое со вторым.

– Может, и не жизнь… так другой все одно нету. Правда, вы вот пришли… С Даром. Глядишь, и сумеете что-нибудь. Впрочем, парни, времени на это «что-нибудь» у вас с гулькин нос. Учуяли вас! Сразу учуяли. Вы думали, эти сегодня зря приходили? Нет, не зря… Дурачье, конечно, так приперлось – душеньку против шерсти почесать, – да только не сами они пришли. Их Страничник привел.

– Страничник – это который в белом? – серьезно осведомился Талька. – А почему он – Страничник?

– Потому что за ним – страница из Зверь-Книги. Он за нее душу Книге продал, лапу Зверю целовал и слезой расписывался. А сюда пришел силу вашу испытывать. Он-то пришел, а вы ему по незнанию все, как есть, на подносе и выложили! Эх, не успел я вам сказать!.. Чай, не убили бы нас – бока бы намяли, как обычно, не впервой… И я, дурень старый, бухнулся бы им в ножки, ублажил – глядишь, покуражились бы да и убрались восвояси! Рано нам еще зубы показывать, рано со Зверь-Книгой тягаться… нет у нас ни зубов на Зверя, ни слов на Книгу… ничего у нас нету…

Черчек захлебнулся досадой и сунул в рот клок пегой бородищи – жевать с горя.

– Ладно, – наконец пробурчал он. – Несколько дней у нас во всяком разе есть. Пока еще эта белая пакость к своим доберется, пока доложит, что вынюхал у Черчекова хутора, – а там уже и Большое Паломничество наступит. Местные, принявшие Закон Переплета, в Книжный Ларь поедут – к святыням приобщаться, себя Зверь-Книге показывать. А до того к нам никто не сунется. У них ведь все по правилам, по порядку… души чернильные!

Помолчали. Теплый ветерок как-то уныло посвистывал, бродя между замшелыми избами. Бакс, разжившийся у деда пригоршней местного курительного зелья, заменявшего табак, сосредоточенно дымил самокруткой из каких-то подозрительных сохлых листьев.

– Будешь? – он протянул мне окурок.

Я машинально затянулся, и глаза мои чуть не вылезли на лоб. Более крепкого и вонючего самосада в жизни пробовать не приходилось!

Вот ПОСЛЕ – пришлось…

– Все, мужики, утро вечера мудренее, – сквозь зубы процедил Бакс, наблюдая, как солнце медленно сползает за неровный частокол верхушек деревьев. – Спать пошли. Вон у пацана глаза слипаются… Глядишь, поутру чего и надумаем, а то сегодня день какой-то… – Бакс сделал рукой неопределенный жест, отражающий его мнение о сегодняшнем дне. – Думаешь, если мы – привидения, так нас можно по башке дубасить, и ничего?! Может, и ничего, только мысли все, похоже, вышибло. В общем, завтра договорим.

Черчек угрюмо кивнул, и мы поднялись с бревен. Призрак Вилиссы последовал за нами. Как ни странно, но старик не обращал на нее ни малейшего внимания. Даже ни разу не заговорил с ней. Не видит он ее, что ли? А ведь как пить дать – не видит! Что ж это тогда получается…

Бакс аккуратно прикрыл дверь сарая – мы уже привыкли к этому сенохранилищу и решили ночевать в нем же – и подпер дверь изнутри увесистым поленом.

– Ну что, Вилисса? – поинтересовался он, не оборачиваясь. – Что скажешь?

– О чем? – прошелестел голос однорукого призрака.

И тут вмешался я:

– О Книге. О Зверь-Книге, которую упоминал Черчек. Тебе что-нибудь известно об этом дивном сочетании?

Говоря это, я почему-то отчетливо представил себе трехглавого змея с толстенными фолиантами на чешуйчатых шеях. Змей скалил книги-головы, и алая закладка облизывала острые зубы-буквы.

Ничего лучшего в мою голову не лезло.

– Известно, – слабо колыхнулся воздух, пропитанный ароматами кожи и сена. – Но я всегда считала, что это – сказка. Мудрая и страшная сказка.

Меня словно холодом пробрало. То, что было сказкой для потомственной ведьмы Вилиссы, – чем же это могло оказаться для нас?

Чем могло быть на самом деле?

– Сказывала мне моя бабка, – голос Вилиссы стал еле слышен, и я старался не пропустить ни единого слова, – будто слыхала она от своей прабабки, что где-то на свете – на этом ли, на том или на каком еще – есть Зверь-Книга в переплете из черного тумана. Кем писана – неведомо, кем читана – незнаемо, что в себе несет – не нам о том судить… А только если весь Дар собрать, что у Даровитых имеется, да все тайные знания к нему прибавить, что у Знающих водятся, – так в Зверь-Книге поболе того будет. Но читать Книгу эту нельзя, ибо Дар даром не дается… потому что как ты читаешь Зверь-Книгу, так и Зверь-Книга читает тебя, листая помыслы и чаяния дерзнувшего. И если она дочитает тебя до конца быстрее, чем ты ее, то станет в Книге на одну страницу больше, а в мире – на одну душу меньше. И расхохочется черный туман, обнимая Книгу, пришедшую из Алой Бездны, Бездны Голодных глаз, которой маги пугают нерадивых учеников…

– Дальше! – не выдержав тишины, повисшей между нами, крикнул Талька. – Дальше!

– Все, – коротко ответила Вилисса. – Дальше ничего не знаю. И боюсь, что придется узнавать. Позовет Книжный Ларь – надо будет идти. Правда, Дар мой – у вас. А вы не умеете им пользоваться.

– А ты на что? – простодушно изумился Бакс. – Научи! Глядишь, и склеим твой Дар…

– Склеим… – печально усмехнулась Вилисса. – На учение время нужно. Нет у нас времени, и ничего у нас нет. Может, и впрямь надо было ждать, пока родится Йери-ер, Белая Старуха. Разве что…

– Разве – что?

– Разве что вы все-таки согласитесь умереть и передать мне Дар. А я уж дальше сама, как получится… если получится. Недаром же та, из снов, меня сюда звала. Наверное, есть еще надежда – мне со Зверь-Книгой встретиться, в Переплет ее постучать…

– А нам, значит, копыта отбрасывать? – недобро переспросил Бакс и кинул быстрый взгляд на полено, подпиравшее дверь.

По-моему, он нашел ему новое применение.

– Да. А что тут такого? Вы же назад, к себе, вернетесь…

– Призраками? Тенью отца Гамлета?!

– Да, призраками. А Дар вам память при переходе сохранит – он ведь добровольно отданный… вырастите себе новые тела…

Я прошелся по сараю, словно выбираясь из болота молчания, более красноречивого, чем любые слова.

Вроде бы все она говорила правильно… И Зверь-Книга эта, пугало молоденьких ведьмочек, прах их всех забери! – не наша забота ее искать; и Дар нам Вилиссин – как корове седло, а Вилисса им пользоваться умеет… и память мы, похоже, сохраним, чем черт не шутит…