Пойти ва-банк. История Масаёси Сона – самого дерзкого миллиардера Азии
- -
- 100%
- +
Пока мир 1920–1930-х гг. погружался в депрессию и нестабильность, японские лидеры лихорадочно пытались овладеть рынками и ресурсами Азии. Великая Японская империя расползалась, как лужа крови. (На японских картах империя всегда была окрашена в красный цвет[19].) В 1931 г. Императорская армия Японии захватила Маньчжурию, а спустя шесть лет вторглась в Китай и начала бесчинствовать, совершая поджоги, грабежи, изнасилования и массовые убийства китайских мирных жителей. Но внезапное нападение Японии на военно-морскую базу Перл-Харбор 7 декабря 1941 г., как часть стратегии захвата контроля южных районов Азии и Тихого океана, стало колоссальным просчетом – ведь президенту США Франклину Рузвельту требовался только формальный повод для объявления войны. США вступили во Вторую мировую войну с катастрофическими последствиями для Японии.
Во время войны японские власти подкупом и угрозами заставляли корейцев с материка, молодых и пожилых, вступать в ряды вооруженных сил. Наряду с военнопленными и женщинами корейцы работали в угольных шахтах. Фактически это был рабский труд в «земном аду» – их морили голодом и лишали медицинской помощи. Корейские женщины и девушки на оккупированных территориях использовались армией для сексуальных утех. Десятки тысяч корейцев были насильно переселены на Кюсю, и многие приехали в Тосу для работ на железнодорожном сортировочном складе станции. Этот важнейший военный перевалочный пункт размером с футбольное поле был не чем иным, как местом массовых увечий корейских рабочих, которые должны были управляться с двухтонными грузовыми вагонами, груженными углем для азиатских фронтов. Семьи Сон, давно обосновавшейся в Японии, всё это не коснулось.
Тосу был излюбленной целью американских бомбардировщиков. Мицунори, которому тогда было семь лет, навсегда запомнил картину пролетавшего над его головой строя B–29. «В хорошую погоду они очень красиво мерцали. Я смотрел вверх и любовался ими. А потом они сбрасывали и сбрасывали бомбы, особенно на железнодорожную станцию. Это было ужасно»[20].
Как-то раз один B–29, из которого валил дым, рухнул на землю. Мицунори прошел несколько километров, чтобы хоть одним глазом увидеть место крушения. «Я был потрясен огромными размерами американского самолета. Стекло кабины пилота было таким толстым. Я трогал его руками, я был так потрясен, что захлопал в ладоши, – так это было красиво! Увидев этот самолет, я полюбил Америку».
После того, как в августе 1945 г. две американские атомные бомбы уничтожили Хиросиму и Нагасаки, Японская империя безоговорочно капитулировала. Страна, простиравшаяся по всей Юго-Восточной Азии, сократилась до четырех основных островов. Япония, потерявшая 3 млн человек, была оккупирована американской армией под руководством сурового генерала Дугласа Макартура. Для семьи Сон, как и для всех корейцев-дзайнити, настала точка невозврата. Остаться или покинуть Японию? Стать коллаборационистами или примкнуть к сопротивлению? Некоторые корейцы воевали в Императорской армии – куда им податься? Более миллиона человек предпочли уехать, бежав в Китай, Европу, США или Корею, северная часть которой была оккупирована советскими войсками, а южная – американскими.
Сон Чон Гён не особенно хотел возвращаться в Корею, ведь он провел почти 30 лет в Японии, которая стала его домом. Но его жена Ли Вонг Джо была непреклонна. Она боялась, что ее детей похитят или убьют японские мстители, жаждущие поквитаться за капитуляцию своей страны. Несколько месяцев семья Сон провела в ожидании корабля – вместе с десятками тысяч корейцев в огромном лагере в бухте Хаката на Кюсю. В 1946 г. они нашли место на корабле, направлявшемся в Пусан, главный корейский порт.
Семья прибыла на родину деда – в старую деревню в провинции Тэгу. Поскольку отец семейства был не слишком трудолюбив, его жена попыталась сама справиться с трудностями. Она попробовала перепродавать овощи, но родственники, вооружившись битами, разгромили ее импровизированный продуктовый ларек. Они считали себя янбанами, а не крестьянами, зарабатывающими на жизнь торговлей.
– Ты из клана Ильджик Сон, как и мы! – кричали они. – Ты не смеешь стоять здесь, как попрошайка! Ты позоришь фамилию!
Так продолжалось изо дня в день. В конце концов Ли опустила руки – не оставалось ничего другого, как вернуться в Японию. Одиннадцатилетний Мицунори был в ярости – прирожденный предприниматель, он видел возможности в том хаосе, который повергал всех остальных в отчаяние. В послевоенной Корее, «нищей, как Африка»[21], он мечтал начать свой бизнес.
К тому времени число судов, пересекавших Цусимский пролив, резко сократилось. Япония представляла собой развалины страны – и в таких же руинах лежал дух нации. В Токио не ждали возвращения корейцев. Потеряв полтора года в очереди на рейс, семья Сон – глава семейства, его жена и семеро детей – решила попытать счастья, переправившись с контрабандистами. Такие путешествия и прежде не сулили ничего хорошего, а теперь и подавно. На середине пути у утлого суденышка сломался двигатель.
Когда вода хлынула через борт, Мицунори крикнул отцу, чтобы тот спасал семью, но толку не было – Сон Чон Гён, казалось, смирился со своей участью. Остальные члены семьи принялись вычерпывать воду из тонущего судна. Через пару дней детей и их родителей спасло рыболовецкое судно и вернуло в Корею. Вторая попытка пересечь пролив оказалась более успешной: семье Сон удалось тайком пробраться в Японию и вернуться наконец в свой родной город Тосу – к лучшей жизни.
В действительности же корейцы в послевоенной Японии – таких было 600–800 тысяч – столкнулись с куда худшей сегрегацией, чем была до войны. Корейцы были ежедневным напоминанием о потерянной империи: нищие на улицах, ветераны без пособий, семьи, живущие в трущобах. Когда-то корейцы были рабочим материалом для Японской империи, теперь же они стали ее отбросами. Японские власти поощряли их массовый отъезд. Те, кто остался, считались смутьянами и подозрительными субъектами. Послевоенные японские правительства, сменявшие одно другое в течение более чем шести лет американской оккупации, опасались, что корейцы – это пятая колонна в сговоре с японскими коммунистами[22].
Глава 2. Патинко
Вернувшись в 1947 г. на Кюсю, семья Сон поселилась в одном из десятков бараков, которыми был застроен участок незарегистрированной земли, принадлежавшей Японской национальной железной дороге. Около 300 корейцев жили рядом с железнодорожной станцией Тосу[23] – это было прибежище бездомных и бродяг, а также бутлегеров, ростовщиков и гангстеров якудза[24]. Местная полиция не отваживалась совать сюда свой нос по ночам.
Японские железнодорожники регулярно устраивали пожары в корейском гетто под видом контролируемого выжигания земли компании[25], а по ночам корейцы латали свои лачуги кусками металлического утиля, и этот дух неповиновения стал вдохновением для дальнейшей жизни Масы. В семье Сон работали все, кроме деда. Чтобы забыть о ежедневных унижениях жизни, «старый бездельник»[26] предпочитал проводить свои дни в обнимку с бутылкой.
Жизнь в Японии в первые послевоенные годы была кошмаром. Американская оккупация не защищала страну от нарастающего социального распада. Пресса пестрела историями о сенсационных убийствах. Люди жили на грани голода. На черных рынках торговали наркотиками которые во время войны использовали японские пилоты, чтобы не спать[27].
В Тосу семья Сон влачила жалкое существование. Бабушка Ли продавала рыбу, овощи и металлолом. Мицунори ради заработков бросил школу в 14 лет и стал на стороне торговать спиртным. Он воплощал собой смысл пословицы «Нужда закона не знает, а через него шагает» – ведь Мицунори не мог получить патент на продажу спиртного, потому что был корейцем. «Я начал гнать самогон, когда мне было 16 лет. Я знал, что это незаконно, но у меня не было работы, – вспоминает он, – а потом мне стало всё равно, законно это или нет. Если меня ловили, я перекладывал вину на кого-то другого».
Однажды вечером дед услышал, как Мицунори хвастается тем, как он зарабатывает деньги. Молча встав из-за обеденного стола, он взял одно из своих сабо и до крови избил сына. Если для янбана было постыдно заниматься бизнесом, то хвастаться своей наживой на людях означало покрыть себя несмываемым позором[28].
Мать Масы, Тамако, родилась в 1936 г., как и Мицунори. В отличие от своего грубоватого мужа, она была из настоящих янбанов – местные считали Тамако красавицей, и ее часто сравнивали с известной японской певицей послевоенной эпохи. Один из ее младших братьев, Мията, был талантливым художником, и Маса разделял его художественные наклонности[29].
Мицунори и Тамако познакомились, когда он зашел к ней в дом купить свиней. Он тут же провозгласил себя влюбленным и изводил родителей Тамако, пока те не дали согласия на брак. Свадьба состоялась в 1955 г. Когда семья Тамако навещала семью Сон в Тосу, их поразило количество свиней, бродивших в бараках и вокруг них, – всего в нескольких метрах от железной дороги. Было очевидно, что их дочь вышла замуж не по расчету[30].
8 августа 1957 г., спустя 10 лет после возвращения семьи Сон в Японию, в корейском гетто у станции Тосу, на улице без названия, родился Маса. Говорят, что ребенок отказывался плакать целых 15 минут, пока акушерка не облила его водой. Более того, его отец утверждает, что на спине Масы были стигматы. «Он умер, не родившись», – пошутил однажды Мицунори[31].
Масе, как любому дзайнити, дали при рождении два имени, японское и корейское – Масаёси Ясумото и Сон Чжун Уи. И Масаёси, и Чжун Уи означают «справедливость» – его родители надеялись на лучшую жизнь для своих детей. Самыми ранними воспоминаниями Масы были запах свиней и звук паровозов, изрыгающих копоть и дым, заполнявшие его импровизированный дом. Местные жители говорили: «В Тосу все воробьи черные»[32]. «Мы начинали с самых низов, – вспоминал Маса 65 лет спустя. – Я даже не знал, какой я национальности»[33].
Судьба Масы, как и всех дзайнити, стала следствием жестокого поворота истории. В Азии не было послевоенного урегулирования по образцу Ялтинской конференции 1945 г., на которой Сталин, Черчилль и Рузвельт поделили Европу на сферы влияния. Сан-Францисский мирный договор 1951 г. положил конец американской оккупации и вернул Японии полный суверенитет, но многочисленные территориальные вопросы остались открытыми. Корея была разделена на северную и южную части по линии 38-й параллели. Япония была вынуждена отказаться от прав на Тайвань, но союзники решили, что остров не станет территорией коммунистического Китая. В ответ Китай и СССР отказались подписывать Сан-Францисский договор[34].
Две новые Кореи также не подписали этот договор, и корейские жертвы японских военных бесчинств не получили права на компенсацию – несправедливость, которая продолжала отравлять отношения между двумя соседями в течение десятилетий. В Японии десятки тысяч корейцев, таких как семья Сон, оказались в неопределенном положении: они лишились японского гражданства колониальной эпохи и стали чужаками в некогда «своей» стране. Их судьба опровергает миф, который распространяли сначала американские, а затем японские политики, – о том, что послевоенная Япония была единой и цельной нацией. В реальности корейцы оказались изгоями, вынужденными вести маргинальное существование и заниматься теневой деятельностью.
Родители Масы работали, и его, второго из четверых братьев, воспитывала бабушка Ли Вонг Джо. Каждый день она катала Масу на тачке, собирая объедки из местных ресторанов, – их она скармливала семейству из пяти рыжих свиней, которое обреталось у железнодорожных путей. «Я думал, что это нормальная жизнь, и не чувствовал себя несчастным, потому что никакой другой жизни не знал, – вспоминал Маса. – Свиньи шумели по вечерам, они пахли дерьмом»[35].
Спустя годы Маса, уже заработавший свой первый миллион, признался старому другу, что его мучает повторяющийся ночной кошмар: он просыпается от вони свиных экскрементов. Друг ответил ему: это не сон, это воспоминание. Как ни старался Маса, он не мог избавиться от своего прошлого[36].
Первые пять лет жизни Масы были трудными, но его трудности не шли ни в какое сравнение с теми страданиями, что пришлись на долю поколения его родителей. Их жертвы стали мощным стимулом для мальчика – он испытывал глубокое чувство долга. Чего бы он ни добился в жизни, сколько бы денег ни заработал, он чувствовал, что никогда не сможет вернуть долг своим родителям, бабушке и дедушке[37].
Детские игры Масы, по его собственным словам, заключались в играх в прятки в стогах сена и ловле рыбы в местной реке Дайги. Его первая встреча с открытой дискриминацией оставила ему глубокий шрам – и душевный, и физический. Однажды днем, когда он возвращался домой из детского сада, на Масу напали японские дети, которые насмехались над ним за то, что он живет в корейском гетто. Камень, брошенный кем-то из детей, разбил ему лоб. Это был момент унижения и самоидентификации: Маса говорил по-японски, носил японское имя Ясумото, но всё равно был изгоем.
«Постепенно ты начинаешь понимать, что ты не японский ребенок. Ты начинаешь понимать, что такое национальность, раса – и дискриминация. Твои старые добрые воспоминания начинают плохо пахнуть, и ты пытаешься убежать от этих запахов», – вспоминает Маса.
Выходом из нищеты для семьи Сон стали разведение и продажа свиней. Поскольку свиньи размножаются быстрее, чем крупный рогатый скот или овцы, а Мицунори работал по 18 часов в день, продавая животных на убой, финансовое положение семьи быстро улучшалось. У отца Масы были бесплатная семейная рабочая сила, бесплатный корм из ресторанных объедков и не было никакой арендной платы, поскольку его семья проживала в бесхозном помещении, – сплошной доход, никаких расходов. Мицунори поставил перед собой цель заработать за пять лет ¥5 млн ($14 тыс.), и в итоге заработал ¥40 млн ($111 тыс.)[38].
У отца юный Маса перенял несколько вещей: ужасающий страх нищеты, отчаянную волю к выживанию, умение надеяться только на себя и неистощимую изобретательность, необходимые предпринимателю, который трудится на задворках общества. Маса был не так близок со своей матерью Тамако – как в прямом смысле (говорят, что она тяжело переживала характер Мицунори и иногда покидала семейный дом, чтобы пожить у родственников), так и в эмоциональном. Бабушка Ли, наоборот, всегда была рядом и вечно беспокоилась о деньгах, что оставило у Масы неизгладимое впечатление.
Более полувека спустя 87-летний Мицунори Сон размышлял, сидя в своем деревянном кресле, о том, как он понял, что его второй сын Масаёси сделан из другого теста: упрямец с безграничными амбициями. Когда Масе было шесть лет, однажды он боролся со своим старшим братом в семейном доме. Маса проигрывал, но не сдавался. Ничто не могло остановить его, даже когда отец пытался оттащить его. Мицунори всё еще помнил взгляд Масы:
– Его глаза были как у животного, как у волка, – усмехнулся он. – Надо же, подумал я, этот паршивец не человек![39]
Тем утром весной 2023 г. он сидел в просторной гостиной, заваленной фотографиями и памятными вещами Масы. В окна били солнечные лучи, это было похоже на святилище. Мицунори явно черпал собственную самооценку из успехов своего любимого сына.
В глубине комнаты на каминной полке стояли фотографии двух мужчин в бейсбольных куртках и кепках, а также работы самого Масы, например картина, изображавшая черного жеребца, скачущего на фоне бурного пейзажа. Одна работа выделялась среди других: автопортрет, написанный Масой, когда ему было одиннадцать лет. Всё в этой картине излучало вызов: поджатые губы, падающие на лоб густые, черные как смоль волосы, отбрасывающие тень на левую сторону лица.
– Он [Маса] будто требовал, чтобы его считали гением. Это читалось в его взгляде, – вспоминал Мицунори, – и я был вынужден признать это.
На тот случай, если иностранный гость не понял смысла сказанного, любящий отец добавил:
– Маса убежден, что он гений, – вот он и притягивает хорошие идеи. Если вы действительно верите, что вы сильны, что вы гений, то неудачи просто отскакивают от вас, вы отгоняете неудачи одной лишь силой воли.
Эта смесь упрямства и вдохновения отражает суть характера Масы и его подход к бизнесу. Убежденный в правоте своего техноцентричного взгляда на мир, он искренне верит, что способен заглядывать в будущее и воплощать его в сегодняшней жизни. «Маса считает, что если что-то может произойти, то оно должно произойти. А если это должно произойти, – говорит его давний коллега по SoftBank, – то в сознании Масы это уже произошло. Он уже визуализировал это»[40].
Маса говорит, что это его отец внушил ему веру в то, что он необыкновенный: «Он всегда говорил: „Маса, ты лучший, ты номер один, ты гениален“. Я просто с самого начала знал, что я – номер один. Так зачем же мне быть номером два?»[41]
В традиционных японских семьях подобное не было принято – детей воспитывали в более сдержанной и даже суровой атмосфере. Маса же, на правах наследного принца, не стеснялся давать отцу деловые советы. Когда Мицунори сказал, что купил кафе на окраине города и думает о том, как привлечь клиентов, у восьмилетнего Масы уже был готов ответ: нужно раздать бесплатные купоны на кофе – и клиенты придут, а деньги потратят на другие покупки. А когда в средней школе Масу отправили на 8-километровую пробежку, он тут же составил себе кратчайший путь – и он по сей день утверждает, что этот маршрут нарисовал мысленно, не обращаясь к карте. Один из бывших топ-менеджеров SoftBank, услышав об этой детской истории, рассмеялся: «Жизнь Масы – это один длинный кратчайший путь. Так и назовите свою книгу»[42].
В апреле 1964 г. семья Сон переехала в Китакюсю, примерно в 90 км к северу от Тосу. Город кишел работниками гигантского сталелитейного завода «Яхата», которые ежемесячно получали зарплату, и Мицунори решил заняться ростовщичеством под непомерные проценты: выдавая заем в ¥10 000 ($100), он получал обратно 20 000, причем по первому требованию. Дело это было рискованное, и Мицунори приходилось для самозащиты носить с собой нож. Иногда он поручал выбивание долгов кому-нибудь из родственников.
К тому времени уже состоялось японское экономическое чудо. Бум послевоенного строительства в сочетании с интенсивной индустриализацией вернул стране статус передовой экономической державы – судостроительной, электроэнергетической, угольной и стальной. Тогда же, в 1964 г., Токио принимал летние Олимпийские игры – первые в Азии. Двухнедельные соревнования стали для Японии дебютом – она продемонстрировала впечатляющий технологический прогресс, символами которого стали завершение строительства самого быстрого в мире поезда «Токайдо-синкансэн» и новый геостационарный спутник, впервые позволивший вести прямую международную трансляцию Игр.
Следующим бизнесом Мицунори стали игровые автоматы патинко[43],[44]. В послевоенной Японии залы патинко были для старшего поколения способом отвлечься от тяжелых воспоминаний о войне. Молодежь же бежала туда из неуютных домов, где матери и дети, не дождавшись отцов, засыпали, пока те засиживались допоздна на работе или в питейных, возвращаясь лишь глубокой ночью[45]. Патинко существовали в «серой» правовой зоне, что открывало возможности для заработка корейцам-дзайнити, отрезанным от традиционной экономики. Со временем объем рынка патинко вырос до 4% ВВП Японии – больше, чем у Лас-Вегаса и Макао вместе взятых[46].
В своем бестселлере «Дорога в тысячу ли» Мин Джин Ли описывает зал патинко в Иокогаме в 1976 г.: «Стальной звон шариков, стук крошечных молотков по миниатюрным металлическим чашкам, громкие сигналы и мигание ярких огней, хриплые крики приветствия от подобострастного персонала…»[47] Патинко были невероятно популярны – и среди мужчин, и среди женщин. Домохозяйки занимали очередь с раннего утра, стремясь занять место у единственного, по общему мнению, счастливого автомата в зале. Они играли до самого вечера, загипнотизированные зигзагами шариков, обещавшими либо маленькое состояние, либо очередную неудачу. Затем их сменяли мужья – салоны закрывались в полночь.
Патинко – бизнес не для слабонервных. Мафиози якудза использовали патинко для уклонения от налогов, отмывания денег и вымогательства. Войны банд за территорию были обычным делом на Кюсю – иногда разногласия решались взрывами гранат и автоматными очередями. И тем не менее Мицунори решил стать королем патинко на Кюсю. Его второй салон игровых автоматов назывался «Львы»[48]. Вместе с небольшим участком земли общая стоимость проекта составила ¥165 млрд ($4,1 млн), и Мицунори пришлось заложить всё. По его словам, чтобы продолжать работать, ему требовалось 5000–10 000 клиентов в день – при средней посещаемости конкурирующих салонов патинко в 1000 человек[49].
Финансовые цели Мицунори были безумно амбициозными – при безрассудно больших долгах. Через пару недель он понял, что не справляется, и стал импровизировать. Мицунори приказал своему инженеру перенастроить автоматы патинко так, чтобы каждый клиент уносил с собой сумму $100–200. За месяц он потерял ¥50 млн ($350 000 по современному курсу), но его «Львы» стали самым популярным игровым заведением в городе. «У меня оставались последние ¥50 млн, – вспоминал он. – Впору было обанкротиться и удариться в бега»[50].
На третий месяц Мицунори перенастроил свои автоматы так, чтобы заработать ¥50 млн. На четвертый месяц он снова потерял ¥50 млн. Стратегией Мицунори было «всё или ничего». Таков и его сын – культура патинко была зашита в его ДНК.
По мере того как игровой бизнес начинал зарабатывать деньги, Мицунори повышал норму чистой прибыли, нанимая на работу родственников, а также должников своего ростовщического бизнеса. У последних он вычитал долги из зарплат, строго контролируя счет прибылей и убытков. К концу 1970-х гг., по оценкам Мицунори, ежемесячный доход бизнеса «Львов» составлял $500 000. Со временем он расширил свою империю до более чем дюжины салонов – от порта Нагасаки до Китакюсю.
К тому моменту как Маса стал подростком, бизнес Мицунори кормил два десятка родственников Сон. Каждые выходные они приезжали на окраину Тосу на своих шикарных иномарках, чтобы навестить бабушку и дедушку, которые оставались в корейском гетто. Более поздние предания о бедности семьи Сон плохо вписываются в эту картину. На самом деле будущая предпринимательская карьера Масы в Японии была обеспечена богатством семьи Сон.
Поначалу Маса хотел стать учителем в гимназии. Услышав от отца, что с его национальностью это невозможно, мальчик был потрясен. Он-то думал, что его жизненный выбор будет определяться заслугами, а не расой! Внезапно проблема двойной идентичности – японец по имени, кореец по рождению – оказалось слишком реальной. Двенадцатилетний Маса потребовал, чтобы семья Сон официально получила японское гражданство. Мицунори отказался, заявив, что это будет предательством по отношению к корейским корням семьи.
– Прости, сынок, – сказал он. – Только не это.
Но вряд ли одна лишь семейная гордость была камнем преткновения. Конечно, Мицунори кричал, что только неудачники отказываются от своей истинной этнической идентичности, но на поверку его, видимо, больше беспокоил процесс получения японского гражданства, который неизбежно сопровождался проверкой со стороны налоговых органов, а те могли не слишком благосклонно отнестись к его бизнесу патинко. Маса несколько недель спорил с отцом, но это не помогло. С тех пор, по его словам, у него временами возникали мысли о самоубийстве: «На душе моей всегда было темно. С друзьями я мог беззаботно веселиться, но, когда я возвращался домой и оставался один, мне казалось, что я что-то скрываю от них»[51].
Еще более глубоким унижением стала процедура дактилоскопической регистрации для получения свидетельства о регистрации иностранца в возрасте 14 лет. Все дзайнити проходили через это, но Масе казалось, что с ним обращаются как с преступником или злодеем из какой-нибудь манги[52]. Что он сделал плохого?[53]
Мицунори не хотел, чтобы Маса вслед за ним занялся бизнесом. Вечерами, измотанный 18-часовым рабочим днем, он тянулся к бутылке, а после начинал поучать Масу:
– Деньги я и сам могу заработать. Ты тоже можешь заработать деньги, но тебе не нужно за этим гнаться. Я содержу семью, и этого достаточно. Зарабатывать деньги – значит жертвовать нашей [янбанской] гордостью, – говорил он. – Когда ты вырастешь, тебе не придется думать о деньгах.
Мицунори мечтал о том, чтобы Маса занялся политикой и стал президентом Южной Кореи, но он не смог увлечь этой идеей сына. Теневой мир патинко его тоже не интересовал – Масе нужно было что-то большое и смелое, он смотрел далеко вперед. Его интересовал опыт Дэна Фудзиты, легенды послевоенной Японии, основателе McDonald's Japan.
Фудзита был диссидентом. Его отец, инженер британской компании, воспитывал его на двух языках и открыто критиковал поджигателей войны в Японской империи. После военного поражения в 1945 г. Фудзита, еще будучи студентом, работал переводчиком в штабе генерала Макартура. Благодаря инсайдерской информации и контактам, полученным на этой должности, он смог открыть прибыльный бизнес по импорту высококачественных западных товаров. К концу 1960-х гг. он был богат, знаменит и готов к новым вызовам.