#Этюды_21_века

Больше всего на свете Володя хотел, чтобы жена согласилась вернуться к нему, но и страшился этого одновременно, потому что тогда ему нужно будет бросить пить. Он стыдился своего малодушия и знал, что был жалок. Даже он, – сам он! – это понимал. «Что же мне до того, что я смешон и слаб, если я люблю ее и не могу без жены?» Ему почему-то казалось, что сила его чувств не только оправдывала его, но и прощала ему былые проступки.

Между тем, возвращаясь к нескольким дням долгой поездки, Катерина и Саша ехали в поезде через степи и пустыни. Они были грустны и часто не разговаривали, а все молчали.

За день до прибытия в купе к ним села женщина средних лет с черными крашеными волосами и по-колдовски некрасивым лицом. Саша побаивался ее и все время молчал, глядя в окно на лихо проносящиеся выжженные солнцем поля. Катерину она тоже немного отталкивала, и потому она не хотела разговаривать с ней.

Однако тоска взяла свое, и они стали потихоньку говорить.

– Где же ваш папа? – спросила Ольга, кивая на Сашу.

Катерина рассказала все, как есть.

– Отчего же вы так сердитесь? – спросила почему-то Ольга. Вопрос показался Катерине бестактным, и она растерялась. – Я уже много лет занимаюсь исцелением людей, – вдруг сказала Ольга. – И чувствую такие сильные эмоции, как у вас.

– Чем лечите? Травами?

– Нет, молитвами.

– А кому вы молитесь? Каким богам?

– Молюсь в христианском храме, у нас сохранился в деревне небольшой.

Видя растерянность и недоверчивость в глазах собеседницы, она продолжала.

– Наши испытания – это наша карма, и мы должны отработать ее. А наши мучители – это наши учителя. Ваш муж, вполне возможно, ваш учитель. Он и не хочет делать того, что делает, но делает это. Подумайте, какой урок вы должны отработать?

– Какой урок? – засмеялась Катерина. – Вы думаете, я много грешила в юности?

– Нет, вы вряд ли. Но мы отрабатываем уроки и за наших предков, и за наши прошлые жизни.

– Прошлые жизни? Разве в христианстве верят в прошлые жизни? Разве после смерти не сразу – Ад или Рай? – Катерина мало знала о церкви, но это знала наверняка.

– Не совсем так. В христианстве душа – бессмертна. В чистилище, Аду она отрабатывает свои грехи, а затем рождается снова в другом человеке.

– Но об этом прямо нигде не говорится? – усмехнулась Катерина.

– Нет. Однако самые важные в жизни вещи никогда не говорят прямо. Каждый толкует одни и те же строки по-разному.

Катерина слушала ее внимательно и была сама поражена тому, как она прониклась ее словами. В другой бы раз она только смеялась и усмехалась, но не в этот. В черных глазах этой женщины, в тонких ее бровях и губах было что-то, что притягивало молодую женщину к ее мыслям и заставляло внимать каждому слову. И хотя ее откровения были слишком удобны, чтобы быть правдой, одновременно они были слишком хороши, чтобы им не верить.

– Да, я злюсь. Все последнее время только и делаю, что злюсь. А знаете, почему? – с раздражением говорила Катерина. – Потому что теперь я не могу иметь детей. Я наказана, понимаете, я! Но ведь это он толкнул меня на это преступление. А уж если честно, то злюсь больше всего на себя. Я должна была предвидеть, как мне будет тяжело навсегда остаться без надежды стать матерью. Ведь я знала себя, понимала, что не смогу так. Но все равно решилась сыграть с судьбой. Знаете, как я ненавижу себя порой. Его, себя. Правильно говорят, никогда не знаешь цену того, что потерял, пока ты этого не лишился.

– Все это можно решить, я могу поработать с вами и с вашим мужем. Помогу ему справиться с пристрастием к алкоголю, а вам помогу снова стать матерью.

– Да разве это возможно? – Катерину прошиб внезапный пот. Эта случайная встреча была словно провидением. Ведь они столкнулись именно теперь, когда она только порвала с ним, и он еще хотел, чтобы они вернулись.

– И не такое исцеляла, – улыбнулась уверенно Ольга. – Давайте я напишу вам мой телефон. Как приедете, позвоните. Я вам все расскажу. Оплачивают люди все по-разному, кто сколько сможет. И только по результату. Так что вы ничего не теряете.

Утром Ольга должна была сойти на несколько станций раньше их, и Катерина хотела проснуться, чтобы попрощаться. Но когда проснулась, целительницы уже не было. Она исчезла так незаметно, не оставив после себя ни крошки на столе, словно ее никогда и не было.

Когда они приехали на съемную квартиру, Катерина почувствовала, что в душе ее не осталось ни следа от былой злости, словно кто-то легкой рукой снял ее, как пелену. Сразу же познакомившись с соседями, она попросила разрешение позвонить с их телефона.

Катерина звонила не Володе, не своим, не сестре. Она звонила Ольге. Но вот беда, она все время попадала в другую квартиру. С номером, который та дала Катерине, было что-то не так.

По спине ее прошел холодок, когда она подумала, что у женщины была причина дать ей неправильный номер. Весь ее загадочный образ предстал перед глазами, и она поняла, что Ольга говорила намного меньше, чем думала на самом деле. Да ведь она сама вызвалась помочь, Катерина не напрашивалась! Как понять теперь поступок этой таинственной до жути женщины? Она тихонько заплакала, жалея себя, мужа, сына. И почему-то больше всего – мужа.

Выйти на связь с Ольгой так и не удалось. У Катерины не было ни родственников, ни даже просто знакомых на новом месте, чтобы расспросить. Да и забот было много и без того.

Сначала нужно было устроить Сашу в школу, чтобы он продолжил учебный год и не отстал от программы. Затем начались поиски работы. Как оказалось, убежать можно было хоть на край света. Но суть оставалась одна. Никто не ждал ее с распростёртыми объятиями.

Сложно было привыкнуть к новому месту, ведь это была другая республика, другие люди. А чего стоил один климат! Осень выдалась необычайно теплой, казалось, что это просто прохладное лето. Воздух был сухим, и кожу стягивало с утра, особенно веки, а в горле першило.

Как и всякий ребенок, Саша не мог не жаловаться и не озвучивать мысли о том, что ему было намного лучше дома, в старой школе и их уютной квартире. А главное, с папой. И хотя она много раз объясняла ему, что папу будут теперь видеть редко, он все равно как будто забывал и время от времени спрашивал: «А когда папа к нам приедет?» Катерина старалась не срываться и не сердиться на него за эти вопросы, но каждый раз они словно обливали ее нутро кипятком.

Володя писал Катерине письма очень часто. Жаловался на то, как ему одиноко. Просил ее вновь и вновь простить и дать им еще одну попытку. Он обещал исправиться, но на этот раз по-настоящему.

Однако Катерина отвечала сухо. Она рассказывала лишь про успехи Саши в школе, об остальном – ни слова. Между тем Володя терзался тоской по семье. И думал о том, как он мог обещать исправиться, если даже здесь, в квартире родителей, все равно выпивал после работы? Если не разлука с семьей, то какая сила вообще могла оторвать его от водки?

Наконец, Катерине удалось устроиться на завод. Но появилась новая забота: у нее болел живот, все внутри распирало. Ей казалось, что у нее что-то с кишечником или желудком. А может быть, и по-женски. В конце концов, в последний раз ее так почистили, словно всю внутри ободрали. Еще от волнения она много ела и поправилась. Родные не узнали бы, наверное, увидев. Как бы сейчас помогла Ольга! Но об этом теперь оставалось только мечтать.

На Катерину косо посмотрели на работе, когда она стала отпрашиваться, чтобы взять талон ко врачу. Но все-таки разрешили отлучиться.

Это была молодая женщина-гинеколог. Она осмотрела ее и сказала, что проблема точно не по-женски, что это явно кишечник. Сказала, что ей нужно сделать рентген. Катерина перепугалась, но к гастроэнтерологу талончик взяла.

А тут пришла телеграмма от Володи. По привычке испугавшись, ведь телеграммы часто приходили, когда случалось что-то плохое, она развернула ее. Оказалось, что ничего плохого не случилось. Или почти ничего.

«Разговаривал со Светланой. Почему не пишешь мне о проблемах? Давай приеду. Всегда буду любить вас.»

Катерина не сдержалась и разрыдалась. И она любила. Всегда любила и уже никогда не сможет его разлюбить. Все, что она думала до этого: что он чужой, большой, пахнущей спиртным и потом, – все было вздором.

По правде в нем все было родным и любимым, каждая черточка на сухом лице, стареющем быстрее, чем следовало, из-за алкоголя, каждая черточка на волосатых руках, каждая линия на больших и грубых ладонях – ладонях работяги.

И зачем только он разговаривал с ее сестрой? Зачем та проболталась? Ей действительно было нелегко, и она писала сестре, потому что та одна была ее отдушиной. Матери писать было нельзя, она была немолодой, нельзя было тревожить ее.

Она ничего не ответила, но телеграмму эту сохранила и положила в сумку, в маленький кармашек, чтобы она всегда была рядом и грела ей душу.

И вот настал, наконец, день приема у гастроэнтеролога. Если окажется, что опухоль, то она точно напишет Володе и попросит приехать. Одной с такой бедой не справиться, пронеслось у нее в голове, когда немолодая женщина записывала в карте ее ответы. Вскоре она попросила Катерину лечь на кушетку для осмотра.

– Это с чего вы взяли, что вам рентген нужно делать? – спросила врач, прощупывая ее живот.

– Гинеколог сказала. – Безжизненно ответила Катерина.

– Гинеколог? А она осматривала вас?

– Да, осматривала.

– А кто у вас гинеколог? – Услышав ответ, врач помотала головой с укоризной. – Ясно все. Молодая совсем, врач-то. Новенькая. Только приехала к нам. Так и сказала, значит: «Не по ее части?» Вставайте, одевайтесь. Никакой вам рентген делать не только не нужно, но и опасно.

Когда Катерина села напротив врача, та взглянула на нее устало, как смотрит уже очень немолодой человек на ошибки юности. Этот снисходительный взгляд словно говорил, что врача уже ничем не удивить и не обрадовать. Она слишком много в жизни видела и привыкла к тому, что бывает вот так: интересно и необычно.

– Так что со мной? Все совсем плохо? – Испуганно спросила Катерина, и голос ее дрогнул. Она и впрямь не догадывалась, к чему клонит врач.

– Скажите, вы и правда не заметили, что уже на восемнадцатой неделе?

– Неделе чего? – Не поняв, переспросила Катерина.

А затем ее пронзило открытие. Ведь она и сама должна была все понять. Она поправилась, много ела мучного, перестала есть мясо. Грудь потяжелела, по утрам чувствовала слабость, вечером задыхалась, словно на сердце что-то давило. Вздутие живота, проблемы с кишечником! Как смешно вдруг стало. А затем новая мысль смела все предыдущие.

– Постойте, как это возможно? Ведь мне буквально два месяца назад делали чистку! А вы говорите: восемнадцать недель. Это ошибка. Может быть, срок меньше?

– Не путайте меня, – строго сказала врач. – Уж я наверно знаю, какой срок. Минимум восемнадцать, а то и больше. Возьмите талон к другому гинекологу. А про чистку вы что-то путаете. Не могли вам чистку делать. Это что-то другое было.

Ну вот, Катерина оказалась крайней. Это она, видите ли, сама придумала, что ей делали чистку, все выскоблили там. А теперь оказалось – ничего не выскоблили, и ребенок растет. Стал вон уже каким большим, что у нее там все внутри сжалось и болит.

Саша был в школе, а ей нужно было бежать на завод, пока не потеряли. Она успела только талончик взять, а до телеграфа уже не добежать, он в другой части города. Вечером, как только смена закончится, побежит туда. Как же прожить теперь эти несколько рабочих часов, зная такую тайну и не имея возможности поделиться с мужем?

И действительно, в эти несколько часов голова кружилась от того, что она одна знала в целом мире то, что не знал никто! Чудо каким-то непостижимом образом совершилось, вопреки ее малодушию, попустительству мужа и работе врачей.

И даже когда она отправила телеграмму, он все еще не знал, и несколько часов не узнает, пока телеграмму не принесут ему домой. И он будет работать, сидеть дома с матерью, ужинать, но не будет еще знать. Самого главного.

А Катя то и дело доставала его телеграмму, помятую, мягкую, и все смотрела на нее с нежностью.

Родилась девочка, как они и хотели. И они очень любили ее и лелеяли. Девочка, словно нарочно, была невероятно красивой, как кукла. Соседи так и называли ее: «кукла». И Володя целый год не выпил ни рюмки. Были срывы, конечно. То хуже, то лучше. По-разному.

Катерина любила дочь особенной любовью, всю жизнь была потом ее опорой и поддержкой. Она часто думала о той встрече с Ольгой в поезде. Наверное, она поняла, что Катерина беременна. Наверное, она решила, что не вправе говорить об этом. Наверное, это и был урок. А номер свой не дала – потому что знала, помощь Катерине не нужна, она и так справится, и так вытянет.

Но она была не права в том, что обещала людям счастливый финал. Пока ты жив, его быть не могло. Финал мог прийти только со смертью. До тех пор, даже если сейчас все хорошо, это не значит, что завтра так будет. Если сейчас все здоровы, это не значит, что и завтра так будет. Если сейчас вы вместе, это не значит, что и завтра вы будете вместе. Ольга была всего лишь человек и в чем-то не могла знать больше, чем человек.

Вся жизнь – борьба. И в перерывах между схватками, когда устал, валишься с ног после смены, вымотан конфликтом на работе и ссорами дома, нужно не забывать говорить себе, что ты все-таки счастлив, вопреки всему.

«А что или кто лучше всего заставляет тебя чувствовать это счастье? Безусловное счастье? – думала Катерина. – Так, как это делают дети, пожалуй, не может сделать никто.»