- -
- 100%
- +
На ночь закрыли все двери и окна. Не просто закрыли, а снаружи опустили плотные жалюзи, изнутри – ставни, всё на замках. Стало жарко и душно.
Света чуть не зарыдала: «Я же ночью в туалет захочу! Я всю дорогу сходить не могла, у меня живот болит! Что мне, до утра терпеть придётся?» Я сказала: «Забей! Терпеть нельзя! Знаешь, что такое „китайская голодовка“? Китайцы от еды не отказываются, они отказываются справлять нужду и погибают от интоксикации. Приспичит – иди. Воду не спускай, залей сверху жидким мылом, попрыскай в ванной дезодорантом, унитаз прикрой крышкой» – «А, если тебе отлить понадобится?» – «А биде на что?» Света успокоилась.
Без пяти девять Свету вызвали вниз, нашлась работа и для неё. Утром её отправляли в Мессину, в помощь по дому к пожилой паре. Мессина – это здорово.
Мы выключили лампу, улеглись и разговорились. Света спросила, почему я не поехала к синьору с серьёзными намерениями. Я сказала, что общаться с мужчиной другого менталитета, не зная языка, не готова. И что я ненавижу кашеварить, а мужика надо кормить.
Ночью Свету чистило по страшной силе.
Потом я проснулась от кошмарнейшего сна. Въехав в действительность, поняла, почему Достоевский писал такие ужасные вещи. Учитывая, что в его квартире не имелось канализации, зато под окном была выгребная яма, удивляться нечему. Интоксикация.
Придя в себя от кошмара, плюнула на непонятную осторожность и настежь растворила балкон. Пятый час. Светло. Птицы поют на все лады. Через несколько минут комната наполнилась утренней свежестью, и я уснула.
За завтраком Света поведала мне Сашину историю: избалованная мамой-папой дочка привыкла жить на всём готовом. Она без напряга закончила вуз, ей нашли подходящую работу, но при этом ей казалось, что родители слишком на неё давят. Родители требовали от Саши соответствовать их представлениям о ней, у девушки были свои понятия о собственной жизни. После очередного скандала дочь заявила, что она вполне может обойтись без их денег и контроля. Она нашла работу в другой стране и уехала. Я подумала, что Саша – молодец. В тридцать лет кардинально изменить устоявшийся безбедный быт решится не всякий. Саша решилась. Конечно, у Саши – крепкий тыл, в случае неудачи она всегда может вернуться в родительский дом, но, взбрыкнув, она убежала не к подружке в квартиру напротив, она выбрала другую страну. Деловито так выбрала. Выучила язык, упаковала необходимые вещи, нашла компанию для проезда через границы. Встречаются же умные люди!
Свету увезли к 13-часовому поезду, в Таормину. Я осталась одна.
До вечера четверга жила как в санатории. Кормили три раза в день, на столе не переводились свежие фрукты и клубника. Делать было совершенно нечего.
Днём уходила в город. Разглядывала дома и людей. Потратила все деньги с карточки на телефонные звонки. Звонила домой, звонила любимому. Он обрадовался, спросил: «Ты как там? Всё нормально? Скажи что-нибудь по-итальянски!» Я сказала: «Ti amo!» и стала рассказывать, как тут красиво и описывать дорожные приключения.
Время на карточке заканчивалось. Я пообещала при первой возможности прислать ему длинное-длинное письмо. Он сказал, что очень ждёт, и чтоб я послала письмо поскорее.
Мне нравилось такое времяпровождение. Нравились тёмно-синие ночи с ярко-жёлтым месяцем, бой часов и пение птиц на рассвете.
В агентстве постоянно тусовались русские женщины. Заходили познакомиться, рассказывали, как им тут живётся. Половина работали в Италии не один год.
Женщины вспоминали, где и как трудились на родине. Одна девушка, Люся, работала на почте в Санкт-Петербурге. Почтальонши не заморачивались доставкой корреспонденции. Они наугад вскрывали письма, читали, обсуждали, а потом рвали и выбрасывали. Это игра такая: кто найдёт письмо поприкольнее.
Бывшая почтальонша выглядела растерянной. Я спросила: «Тебе сколько лет?» – «23» – «Замужем?» – «Нет. Но у меня есть ребёнок. Мальчик. Два годика. Я его оставила у сестры» – «Ты оставила у сестры двухлетнего сынишку и притащилась на Сицилию?! Зачем, бога ради?!» Люся разревелась.
Люсина мать пять лет назад прибыла в это же агентство. (Я подсчитала: 23—5=18. Значит, Люсе тогда было 18. Женщины, что вы творите?!) Люсина мать хотела невозможного: и денег заработать, и устроить личное счастье, и стать гражданкой Италии. Гражданкой Италии она стала. Замуж вышла. Насчёт денег… За пять лет она ни разу не приехала в Россию. Недавно позвонила дочери и сказала, что заболела, что умирает, что у неё есть деньги, и Люся должна приехать к ней, попрощаться, а заодно мама даст ей денег и свои вещи, а также украшения. Люся оставила ребёнка сестре, заняла на срочное оформление документов и на дорогу. Но она опоздала. Мать уже похоронили. Люся поехала к вдовцу. Оказалось, что мать жила (или батрачила?) на ферме. Да, она была замужем. Муж сказал, что ни о каких деньгах и украшениях знать не знает, и вещей у неё не было. И предложил Люсе жить с ним. Последние еврики девушка потратила на такси, сбежав от никогда не виденного отчима в агентство. Домой ей ехать не на что. У сестры денег нет. Да ещё надо будет возвращать долги, и расплатиться с сестрой за то, что присматривает за ребёнком. Люся решила остаться поработать. Сквозь рыдания она подсчитывала, на какое время ей придётся задержаться на Сицилии.
Люся появилась и пропала во вторник. С раннего утра поднялась в комнату, несчастная и растерянная, после обеда её увезли. Ольга сказала, что таких молодых берут в рестораны и гостиницы, но Люся испугалась и согласилась только на компаньонку. Люсю отправили в какую-то семью.
В среду с утра прибежала сияющая Лариса. Она сказала, что у неё выходной. «Как, уже выходной?! Ты же только позавчера на работу устроилась?» – «А это не важно, выходной в среду, вот меня и отпустили!» Лариса сказала, что всем довольна. Она в Питере ходила на курсы итальянского, у неё нет проблем с общением, и, кажется, синьоры ею довольны тоже.
Ближе к вечеру в агентство завалилась целая компания. Женщины шутили, гомонили, сплетничали. Одна вдруг сказала: «Идите все на балкон! Вон, полюбуйтесь на Женечку! Замуж собралась! Гляньте, какого козла отыскала! Это же совсем надо гордости не иметь, чтобы за такого выйти! Что говорить, некоторым всё равно, лишь бы здесь зацепиться!»
Мы высыпали на балкон и уставились вниз. Высокая эффектная девица (да ей бы на подиуме выступать!) усаживалась на мотоцикл позади располневшего седовласого дядьки. Она оглянулась, увидела зрителей, заулыбалась, приветливо помахала рукой. Ей заулыбались и замахали в ответ.
Женечка укатила, крепко обняв за широкую спину своего жениха. Все вернулись в комнату. Незаметной внешности и явно пенсионного возраста женщина, державшаяся особнячком от всех (зашла сюда за посылкой из России), словно извиняясь, тихо сказала: «А что, я тоже здесь оказалась потому, что никаким другим образом свои проблемы решить не могла. Муж давно испарился, дети выросли, квартирка маленькая. А тут ещё дочка родила, и тоже без мужа. Денег вечно не хватает. Я приехала, чтобы выйти замуж, пока ещё товарный вид не потеряла. В России кому нужны женщины за пятьдесят? Ни мужикам, ни работодателям. А здесь женщины ценятся, замуж всегда возьмут, было бы желание. Я шесть лет на Сицилии, замужем, и давно не работаю. У нас свой дом, сад, машина, денег хватает. Я за последние пять лет всю Европу объехала. А, если говорить про любовь, так кто от неё счастливее стал? Любовь пройдёт, останется ненависть. Те, кто заключают брак на трезвую голову, ценят друг друга намного больше, чем безумно влюблённые. Особенно, со временем».
В среду хозяйка агентства обратилась ко мне по-итальянски. Я промолчала. Она насторожилась: «Наташа, ты язык учишь?» Я, не смутившись, соврала: «Учу!» – «Что-то у тебя плохо получается!» – «Я учу по своей системе» – «Да?» – «Вы не сомневайтесь, я способная!»
Ольга смерила меня критическим взглядом и ухмыльнулась: «Что ж, способная ты наша, готовься – завтра вечером у тебя начнётся другая жизнь!»
Я улеглась спать. Но одна мысль не давала мне покоя: Ольга говорила, чтобы мы заботились о себе сами и берегли своё здоровье. И чтобы не надрывались и не делали ничего лишнего. Да и гадалка говорила, что мне работать нельзя. Как в поговорочке: что бы ни делать, лишь бы ничего не делать… Ладно. Завтра будет завтра. На месте разберёмся.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Русские сказки
«Мой дядя, самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример – другим наука,
Но, боже мой, какая скука,
Какое низкое коварство —
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарства,
Вздыхать и думать про себя:
«Когда же чёрт возьмёт тебя?!»
Ну, в-общем, где-то так… Думаю, Пушкин на меня не обиделся.
В четверг за мной приехали синьор Джузеппе и синьора Андреа.
Джузеппе раскрыл багажник машины, чтобы уложить мои вещи, непонимающе воззрился на чемоданчик и рюкзачок, которые я легко вынесла одной рукой. Спросил что-то, видимо: «Это – всё?» Я мотнула головой, подтверждая, что других вещей не имеется.
По дороге Андреа пыталась со мной разговаривать. Я злилась: «И, чего пристала? Я же по-русски сказала, что итальянского не знаю!» Андреа, впрочем, быстро оставила свои попытки наладить контакт, отвернулась и переключилась на мужа.
Одни раз мы остановились где-то на трассе. Мои работодатели вышли из машины и купили ящик несполи. Андреа протянула мне фрукты, кивая и делая знаки: «Ешь!» Я попробовала. Вкусно!
В седьмом часу вечера меня привезли в городок под названием Сант Мариа. В просторный дом: огромная прихожая, три большие комнаты, кухня-столовая, две душевых, подсобные помещения, терраса с садиком и наглухо запертый второй этаж.
В садике цвели красные и жёлтые розы. Стены до крыши увивал виноград.
Нас встретила круглая, как колобок, сиделка, тут же набросившаяся на меня с объятьями и поцелуями. Я стерпела.
Хозяева называли женщину Аллой. Мне она призналась, что её зовут Галя. Но по-итальянски «галина» – курица, и все Галины здесь Алины, Аллы и Лины. Галя сказала, что дома детям ни за что об этом не расскажет, потому что тогда её задразнят. А что – правда, смешно. Например, звонит кто-то и просит: «Potrei parlare con il russo signora Galina!» (Позовите, пожалуйста, русскую синьору Галину!), а итальянцы слышат: «Позовите, пожалуйста, русскую синьору курицу!»
Меня познакомили с престарелой Агатой. Агате 85. У неё было двое детей, но дочь умерла в двадцатилетнем возрасте, не оставив потомства. Зато сын подарил мамочке троих внуков.
В позапрошлом году у Агаты умер муж, после чего она слегла с инсультом. У неё отказали ноги (но стоять, держась за спинку стула или перила она может); нарушилась координация движений рук (ложкой в собственный рот она попадает не с первой попытки); практически пропала речь – её почти беззвучное бормотание не понимают даже родственники. И ещё она часто давится – у неё какие-то проблемы с глотанием.
Агате нанимают сиделок – а чего ж не нанять? – старикам выплачивается приличная пенсия, причём, если один из супругов умирает, второму начисляется пенсия умершего.
Возиться с тяжелобольными – то ещё удовольствие, поэтому итальянцы берут привыкших к трудностям русских женщин и их сестёр из стран бывшего союза и соцлагеря. При этом, семьи материально ничего не теряют – пенсий хватает и на зарплату, и на пропитание родителей и обслуги.
Мне выделили самую большую комнату, с мебелью не знаю каких годов прошлого века – из тёмного дерева, украшенную резьбой, с огромной двуспальной кроватью из того же гарнитура, двумя комодами и трюмо. Над постелью – распятие. Хорошо. В детстве над моей кроватью висело распятие.
Молодая чета быстренько распрощалась. Галя стала вводить меня в курс дела.
Итак, мои обязанности:
1. Утром поднять Агату, одеть и усадить в инвалидную коляску.
2. Накормить Агату завтраком: кофе с молоком, в нём – размоченное печенье. Вымыть посуду.
3. Дать Агате таблетки.
4. Подмести полы и обтереть мокрой шваброй.
5. Вытереть пыль.
6. Загрузить бельё в стиральную машину, потом развесить.
7. Приготовить обед и ужин.
8. Уложить Агату на тихий час.
9. Накормить Агату обедом, вымыть посуду.
10. Накормить Агату ужином, вымыть посуду.
11. Вечером, вместе с Агатой, закрыть все окна и двери.
12. Уложить Агату спать.
13. Когда Агата попросит, возить её в туалет.
14. Банный день: вторник, пятница.
15. Рядом с Агатой постоянно должна быть питьевая вода.
16. Спать в одной комнате с Агатой.
Не смотря на то, что глажка белья в списке не значилась, я сразу же решила, что он слишком длинный. Надо подсократить, а заодно и подкорректировать.
Последний пункт был исключён сразу же. Я плохо переношу чьё-либо присутствие. Даже, будучи замужем, предпочитала спать отдельно.
Привычка объясняется просто: я росла одна, без отца и почти не видя матери. Школа с толпой детей, а потом и все работы, где приходилось общаться со множеством народа, сильно меня утомляли.
С детства я завидовала Обломову, но мне не повезло родиться барыней. Моё любимое состояние – статичное, положение – горизонтальное, расположение – на диване. Под настроение я люблю и шумные компании, но лучшая компания для меня – отсутствие любой компании. Я – одиночка.
В пятницу Галя предложила мне поучаствовать в купании старушки. Я напрочь отказалась делать что-либо до воскресенья. Объяснила, что буду внимательно смотреть и запоминать. Галя согласилась, что это разумно.
В пятницу я позавтракала и ушла гулять.
В субботу я позавтракала и ушла гулять.
Галя, одной ногой уже в России, не протестовала. В воскресенье рано утром её увезли в аэропорт.
Дети Агаты просили, чтобы я спала в той же комнате, что и Агата. Старушка тоже настаивала и всё тыкала пальцем на соседнюю койку. Детям я кивнула, старушке сказала: «Держи карман шире!», и каждый вечер удаляюсь в свои апартаменты.
Чтобы молодые не сомневались в моей искренности, по утрам видоизменяю постель, стоящую напротив Агатиной: мну подушку и комкаю одеяло.
Подозреваю, что ни сын, ни невестка ни за какие коврижки не согласились бы ночевать с мамашей. Во-первых, у неё на тумбочке стоит лампа, и она тысячу раз за ночь щёлкает выключателем. Во-вторых, у неё болят зубы (я так думаю), и Агата во сне часто ноет, громко и долго. Я поначалу пыталась её растолкать и выяснить, в чём дело – бесполезно, она даже не просыпалась. С зубами у неё беда – во рту торчат одни обломки, но вести её к стоматологу бессмысленно – рот раскрывается лишь настолько, что в него еле влезает чайная ложечка. А лечить под общим наркозом в таком состоянии – настоящее убийство.
Когда у Агаты прихватывает зубы, я достаю беруши. А лампу я тупо выдернула из розетки, надоело слушать щёлканье выключателя. Агате сказала: «Всё! Лампа больше не горит! Ты её сломала! Завтра скажу Джузеппе, чтобы починил!» (Никому ничего говорить не стала). На тот случай, если старушка боится темноты, – в длинном коридоре ночью горят настенные светильники.
Я поднимаюсь раньше старушки и завтракаю первой. Молоко и печенье, или булочки, или белый хлеб, очень вкусный. Нам приносят только белый, и это здорово, потому что чёрный я не ем. Затем – обязательное мороженое.
Пару дней я приспосабливалась к Агате и её инвалидной коляске. Галины показы меня не удовлетворили. Она всё делала с натугой, много суетилась. Она покаялась, что два раза роняла старушку на пол. Но Галя ниже меня, упитаннее и неповоротливее. Скоро я изобрела свой способ поднимать-сажать-укладывать Агату.
В понедельник Андреа позвала меня в душевую и объяснила, что мыться надо экономно. Я сказала: «No capito!» (Не поняла!) Она повторила. Я повторила: «No capito!»
Андреа прикрыла дверь и наглядно продемонстрировала, как берёт одноразовую, уже пропитанную мыльным раствором, мочалку-варежку, макает её в маленький тазик и намыливает тело, а только затем смывается душем.
После этого она, довольная собой, спросила, поняла ли я её. Я сделала глупейшую морду, разулыбалась от уха до уха: «No capito!» Синьора, раздосадовавшись, ушла на кухню.
Да знаю я всё про вашу экономию с горячей водой!
При мне в агентство приходила женщина, еле продержавшаяся на первом месте один месяц – ей вообще запретили пользоваться душем. Для личной гигиены дали кастрюльку, в которой раз в день разрешали нагревать воду.
Но я не вижу смысла экономить на себе, когда старушка переводит воду тоннами. У неё есть развлечение: она брязгается в раковине, самостоятельно включая кран.
Агате придётся поступиться этой маленькой радостью. И вот именно она теперь будет принимать душ по-итальянски.
Галя показывала совсем другое. Агату усаживала на стул и включала душ так сильно, словно хотела утопить старую синьору.
Итак, с душем проблем нет, и это радует. Ещё радует то, что в доме два туалета, то есть – два совмещённых санузла. В один я вожу Агату, другим пользуюсь сама.
Короче, я поделила дом на две части: свою и Агатину. Агата достаточно спокойна и абсолютно неразговорчива, поэтому я стараюсь пересекаться с ней лишь в случае крайней необходимости.
Так же, в свою пользу, решила вопрос со стиркой. Галя стирала свои вещи вместе с Агатиными. Но она была до такой степени небрезгливой, что даже допивала через соломинку специальные коктейли с какао, которые для больной покупают в местной аптеке целыми упаковками.
Мне, конечно же, было интересно, какой вкус у этих коктейлей. Я открыла одну бутылочку и всю выдула. Ерунда какая-то, нечто густое и сладкое.
Стираю так: сначала в машине крутится бельё Агаты. Потом засыпаю в пустой барабан порошок, наливаю кондиционер, устанавливаю температуру и режим стирки на максимум и нажимаю «пуск». После такой нехитрой санобработки загружаю свои вещи.
Одежду Агаты развешиваю на верёвках под крышей террасы, свою – на складной сушилке, которую нашла в прихожей и отмыла от пыли.
Галя кормила Агату с ложечки. У меня старушка ест сама. Но, на всякий случай, на столе лежит вторая ложка. Если кто-то приходит в такое время, я быстро сажусь к синьоре и командую: «Aprire la bocca!» (Открой рот!), хвалю: «Brava! Bene!» (Молодец! Хорошо!) Потом кладу ложку возле тарелки: «Ora mangio da solo!» (Теперь ешь сама!) и начинаю общаться с гостями.
Я – не чудовище, старушка вполне справляется с этими нехитрыми действиями. Единственная обида появляется на её лице, когда ей приходится есть мороженое. Мороженое тает, она расстраивается. Я, конечно, могла бы кормить её хотя бы мороженым, но, не дай бог, у неё случится ангина. Зачем старушке, которая давится даже чаем, больное горло?
А со временем я научила Агату есть руками. Другого выхода не было.
Очень быстро сделав вывод, что нет никакой разницы, кормлю ли я старую синьору, или она ест сама – большая часть еды, всё равно, вываливается через корзубый рот, я задумалась: «Как быть, и что делать?»
Про себя я стала звать синьору «Бабушка дырявый рот», но это был не чёрный, а горький юмор. Старушка вызывала острую жалость: невыносимо было смотреть, как она вздрагивает, нечаянно смахивая на пол лакомые кусочки.
Жалость – для меня лично – резко отрицательная эмоция. Я считаю, что, если человек испытывает это чувство, значит, что-то не так, и это надо исправить.
Я понаблюдала, как дети нарезают маме фрукты – большими кусками (для больной старухи – большими), да ещё дают ей вилку, и Агата ловит вилкой кругляши бананов, и роняет их, и печально-затравленно перегибаясь с кресла, выискивает взглядом упавшую еду, до которой не может дотянуться.
Да и уехавшая в Россию Галя кормила подопечную оригинально: сыпля проклятиями, втискивала ей между зубов ложку с едой, а, когда старушка начинала кашлять и махать руками, делала вывод: «Ну, вот мы и пообедали!» На этом трапеза заканчивалась.
Как-то я нарезала моцареллу на мелкие-мелкие, буквально пятимиллиметровые, кубики. Поставила одну тарелочку перед Агатой, вторую – перед собой и сказала: «Агата, ешь руками!»
Агата внимательно-презрительно оглядела меня, затем сложила руки перед собой и чем-то напомнила мне английскую королеву на официальном приёме.
Я пережила её презрение и повторила: «Ешь руками! Это – удобно!» и стала есть сыр, причмокивая от удовольствия. Старушкино лицо не изменилось.
Я взяла грушу. Отрезала кусочек, отправила в рот и закашлялась. Тогда я порубала грушу, словно собиралась добавить её в оливье, и стала есть руками.
Старушка разглядывала меня всё с тем же презрением.
Я разозлилась, убрала в ящик все вилки и ложки и ушла, оставив синьору презирать сыр.
Через несколько минут Агата позвала меня. Я заглянула на кухню: сыр исчез, а синьора показывала мне испачканные руки.
Я обрадовалась: «Умница! Видишь, как быстро всё съела, и ничего не уронила! А руки будешь мыть, как в японском ресторане!» Я намочила полотенце, вытерла ей руки и положила полотенце в зоне её досягаемости.
С того дня Агата ела руками всё, что не проливалось. Я, щадя её самолюбие, всегда клала рядом с тарелкой ложку, и синьора время от времени ею пользовалась, но быстро оставляла это занятие и брала тонкими пальчиками, с длинной формы красивыми ногтями, и фрукты, и мясо, и рыбу, и колбасу, и даже лазанью и салаты.
Но, в присутствии своих детей или гостей, старая синьора ни разу не потянулась к тарелке рукой.
Итак, Агата ест, я, обложившись тетрадями, валяюсь на койке и бубню итальянские слова. И вдруг начинаю рыдать.
Со мной это стало часто повторяться: р-раз! и в слёзы. Нас в агентстве предупреждали, что первые пару месяцев всем хочется сбежать. Зато через полгода всем хочется остаться здесь навсегда. Что ж, надо перетерпеть.
Странное дело, между прочим. Реветь я начинаю именно во время занятий. Когда посуду мою или загораю, когда любуюсь на волшебную ночь или сплю – никаких страданий не наблюдается. Может, я не хочу учиться? А надо! Я же собираюсь поменять работу. Без языка нечего мечтать о чём-то другом.
Ну вот, отдышусь, объясню себе, что к чему, и зубрю дальше.
Avventure – авантюра, приключение, Avventore – покупатель.
Или: Ambulanza – машина скорой помощи, Ambulante – бродячий.
Или: Amare – любить, Amaro – горький.
Но это ещё ничего. Как вам такое: Intelligente – умный, Intelletuale интеллигент.
А вот это: lavoro – работа, lavorare – работать. Как, по-вашему, будет «рабочие»? – maestranze!
Вот, как тут не заплакать?!
Так потихоньку (а куда торопиться?) учу язык, кормлю птичек в саду, шугаю нахальную одноглазую кошку, совершенно бандитского вида и такой расцветки, словно на неё одновременно вылили краску из нескольких банок. На улице лето: птички, мышки, ящерицы – лови и ешь, хищница ты или кто?
Ящериц много, они забегают в дом и деловито скользят по полу, не особо боясь людей. Ящерицы красивые, но сфотографировать их не удаётся. Правда, одну я сфотографировала. Шла ночью на кухню (забыла взять стакан с водой в спальню) и увидела на стене замершую ящерку. Я сбегала за фотоаппаратом и щёлкнула её. Ящерица юркнула в плафон светильника. Я посмотрела на снимок – рептилия оказалась бледнее призрака. Ночная домашняя тварь?
Как-то вечером вышла на кухню, а по ней бежит такой жук, что мысленно я взвизгнула и запрыгнула на стул, а в реальности схватила швабру, чтобы задавить страшилище. Видели кукарачу? Вот такое что-то бежало по полу. Если утром, когда я полезу под душ, ЭТО метнётся мне под ноги или свалится на голову, агентству придётся меня нелегально хоронить.
После завтрака Агата просится в постель. Меня это не устраивает. В 9 – подъём, в 10 – отбой? Я говорю: «No!», она – «Si!» – «No!» – «Si!» – «No! A fuori!» (Нет! На воздух!) – объявляю я. Синьора протестует, но что она может поделать против меня? Побеждает грубая сила.
Когда укладываю Агату на тихий час, она пытается что-то сказать, но я могу разобрать лишь «Adesso!» (Сейчас!) Я злюсь: «Одесса – мама, Ростов – папа, без тебя знаю! Сколько раз повторять: Studio italiano, Ma non parla bene! Parli uno parola! Uno parola, capisci? Che cosa vuole? La cucina? Il bagno? No? Io non capisco!» (Учу итальянский, но не говорю хорошо! Скажи одно слово! Одно слово, понимаешь? Что вы хотите? Кухня? Туалет? Нет? Я не понимаю!)
Старушка шизеет от моего итальянского и затихает. Я велю ей «riposarsi» (отдыхать) и ухожу.
Я подсчитала: вся работа – сюда входят и дела по дому, и возня с бабулей – занимает не больше трёх часов в день. Опять же, дела эти несложные и необременительные. А работа как раз адекватна моим силам и неистребимой лени.
Иногда я напеваю что-нибудь из репертуара Руслановой: «Степь да степь кругом», «Окрасился месяц багрянцем», «Когда б имел златые горы», «По диким степям Забайкалья». Агата слушает внимательно. Я говорю, что это – печальные русские песни, о любви и разлуке, о смерти. Синьора плачет.