Оглянись и увидишь дым. Сборник

Дети, ещё сидящие в машине, насупились, а маленький Тоби с недоумением повернулся к маме. Он ещё не до конца осознал совершившуюся с тортом катастрофу, но совершенно ясно чувствовал, что это один из тех случаев, когда люди поворачиваются к маме.

– Мэр шутит, – просто сказала Светлана. – Торт отнесли на кухню, и мы все вместе будем его есть.

Смех сдулся, как тесто в кастрюле, которое тыкает старыми пальцами бабушка.

– Что, брат, напугался? Но вишь – мама всё знает. Здравствуйте, – мэр чуть поклонился Светлане и сунул ей пухлую руку, словно помогая выйти из машины. – Ты какой сегодня красавец, а? Ты что у нас теперь, вместо бати, а? Вместо бати? Батин костюм стащил, а?

Тоби, ещё не оправившийся от истории с тортом, обиделся. Он сперва поколебался немного – всё-таки новая начинающаяся взрослая жизнь накладывала определённые ограничения, но в конце концов решился и спрятался за маму. Но хвататься не стал – просто встал с независимым видом, словно не прячется, а просто тут стоит.

– Бутуз, – сказал мэр. Он хотел было заглянуть за женщину, чтобы дальше общаться с мальчиком, но зацепился взглядом за её колени и тогда уж все четыре секунды смотрел на них. – Красавец он сегодня.

Мэр развернулся, почитая встречу законченной, и не обратил внимания на девочек в машине. Не дождавшись никакого внимания, они вылезли из автобуса и, недовольно щурясь на солнце, стали оглядывать других гостей.

Мэр и господин Ксандер потихоньку пошли к крыльцу, незатейливо переговариваясь и благодушно осматривая приготовления. Выстроенную в конце девятнадцатого века ратушу довольно безвкусно украсили гирляндами флажков. Возле самой лестницы паниковал мороженщик, обязанный угощать гостей бесплатно, – мэрия заплатила ему вперёд и выделила специальное место возле розетки для питания холодильника. Розетка, однако, оказалась неработающей, и теперь мороженщик отказывался открывать крышку морозилки – уйдут остатки холода! – и требовал прикатить дизель, а ему возражали, что дизель будет очень шуметь, а он тыкал в солнце и объяснял, что мороженое станет таять.

Вдруг склока вокруг холодильника прекратилась. Коренастый человек с плоским теменем возник, подумал немножко, распорядился – и все деловито побежали кто куда.

– Люблю его, – сказал господин мэр, глядя, как из подвального окна вытягивают толстый кабель, – всё решает за минуту.

Коренастый сказал что-то ещё мороженщику, огляделся, увидел мэра с господином Ксандером и пошёл к ним через двор.

– Здравствуйте, Болем, – сказал господин Ксандер.

– Здравия желаю, – ответил Болем. Он был весь очень сухокожий, несмотря на яркое солнце.

– Как дела? У тебя сегодня невпроворот всего, понимаю, – мэр показал руками, сколько у Болема всего.

– Справимся.

– С детьми всегда морока, я всегда это говорю. Вот Дон знает. Что, Дон, морока с детьми, а?

Господин Ксандер оглянулся. Светлана вела детей по лестнице. Тоби то и дело оглядывался на отца, а девочки шушукались о чём-то. На платье старшей сзади был вырез до середины лопаток – пока не идеально красивых, но очень многообещающих. Промеж лопаток видны были позвонки, и господин Ксандер вспомнил, что давно уже пора снова сводить Машу к врачу и проверить, как теперь дела со спиной – с позвоночником у неё не всё ладно. А через секунду он подумал, что Маша вовсе не для этого оделась с этим вырезом, чтобы он, дурак, думал про врача. Спины у девочек были какие-то грустные. Отделаюсь от мэра и подойду к ним – решил про себя господин Ксандер.

– Никакой особенной мороки нет, – сказал он.

– Врёшь, – отвечал мэр. – Вот что, Болем, слушай. Праздник праздником, а ратуша не детский сад.

– Вы уже распоряжались, – отозвался Болем, – вы не волнуйтесь, всё закроем. Будут отдыхать зале и всё.

– У меня беспокойство насчёт ценных вещей просто. Не в том плане, что стащат, а просто дети ж бегают там, падают, не знаю.

– Вы не беспокойтесь. Вы распорядились, и я распорядился. Ограничим, так сказать, зону активности.

Господин Ксандер хотел был сказать что-то, но мэр вдруг совершенно отвлёкся от него и от Болема, стал выглядывать что-то поверх голов и замахал рукой.

– Так, я там вижу, дочку везут, – сказал он то ли себе под нос, то ли стоявшим подле него.

– Очень хорошо, что она приехала и повеселится, – отозвался Болем, с видимым усилием подобравший эти несложные слова.

– Дон, наши девочки знакомы? Я забыл. Дочка моя приехала, привёз водитель. Позанималась утром и приехала. Ты учишь дочек, Дон? Первое дело. Теперь девочка что мальчик, да?

Мэр хохотнул.

– Идёмте, вон она подъехала.

Они все трое прошли через весь двор к воротам ратуши. Водитель мэра не стал подгонять машину к самому крыльцу, а остановился возле ворот. Он вышел – такой же бесцветный и опрятный, как помощники, – обошёл автомобиль и открыл дверь.

– Вылазь, – сказал мэр, – сейчас уже начинать будут, тебя ждут. Давай. Позанималась хорошо?

Ани была лет девяти, кругленькая, курносенькая и чуть слишком полная. Она двигалась неловко и словно бы даже не только двигалась, а вообще чувствовала себя неловко. Пыхтя, Ани выбралась из машины, поморщилась солнцу, сказала что-то капризное водителю и подставила отцу лоб.

– Поздоровайся вот с моими коллегами, – сказал мэр.

Девочка нелюбезно кивнула и осмотрела двор, в котором ей, кажется, ничего не понравилось.

– Там мороженое? – спросила она утвердительно и пошла, ни на кого не глядя, в ту сторону.

– Ани, похоже, не в духе, – сказал Болем неуверенно.

– Ну она у меня строгая. Без матери же. Так-то была бы ласковая. У тебя ласковые дочки, Дон? Ха-ха. Болем, ты за ней смотри. Если что помогай. Она ж в меня – подерётся, например, тогда разними. Давай, я тебя лично ответственным назначаю. Чтобы она повеселела, такое тебе задание. Понял? Вот так. И это. Если захочет пойти в закрытые коридоры, ты её пусти. Понял меня? Пусти. Может, ко мне в кабинет запросится – пусти, ничего там нет сейчас такого. Вот. Ну и иди уже, что тут стоишь? Присмотри там за всем.

Мэр непонятно отчего вдруг сделался раздражён. Болем покивал и потопал к зданию.

– Это что же, первый раз в ратуше детский праздник? – спросил господин Ксандер.

– Так да. Я поэтому парюсь. Ну мы как бы придумали, как отделить. Сейчас вот они идут, видишь, дети. Там по бокам всё закрыто. Ну то есть должно быть закрыто, если Болем не прое*л. Короче они сразу попадают на лестницу, поднимаются на третий этаж, там тоже коридор и попадают в зал. И там будут тусить, там представлению будет и всё. Там три зала и сортир. Там ухайдокались придумывать всю эту схему, честно говоря. Ну Бога даст – всё будет нормально.

– А мы?

– А мы внизу, там для родителей. Ну мы-то с тобой вообще отдельно, в угловом кабинетике. Ну ты знаешь. А вообще родители в первом этаже в зале справа. Дети прямо идут, а родители направо. Там бухло есть. Пойдём, наверное. Вон, смотри, с мороженым пошла.

– Разве же можно с мороженым, – спросил господин Ксандер.

– Ну, её-то пропустят. Пошли давай. Сейчас подымемся, я дам старт и дальше пусть их. Пойдём в кабинетик. Ты с сыном-то кстати как – сфоткаться хочешь? Ну я понимаю, что костюм-то не просто так, – мэр хохотнул. – Ну вот сейчас прямо в начале я открою, сфоткаетесь и потопаем вниз.

***

Сразу за парадным входом в ратушу стоял посреди коридора полицейский в касочке. Он проверял приглашения, отделял детей от родителей и всех направлял: одних прямо по коридору и наверх, а других – направо, в залы на первом этаже. Получалось очень сутолочно: кто-то из граждан не хотел идти без мамы или папы, кто-то не хотел отпускать от себя сына или дочь. Полицейского строго инструктировали вести себя приветливо и создавать атмосферу. Он чувствовал, что получается не очень, и для исправления ситуации то и дело вставлял «С праздником».

– Пожалуйста, вы направо, – говорил он, – с праздником. Девочка, проходи прямо с праздником. Выступление господина мэра наверху будет транслироваться, вы всё увидите. Там в зале два больших экрана. Вы увидите выступление мэра и спектакль. Наверху мало места, с праздником. Нет, пожалуйста, ребёнка наверх. Пожалуйста, прямо. Вы ребёнок? А приглашение? Тогда прямо.

Это он так спросил дочь почтальона. Она кивнула отцу и прошла мимо полицейского дальше. Облегающее платье было так ловко вырезано сверху и снизу, что по открытым ногам, плечам, спине и походке с совершенной отчётливостью и безо всякой фантазии угадывался облик всего её тела, как если бы она шла обнажённая. Полицейский провожал её взглядом, и оттого несколько секунд не пропускал никого, и все глядели, как она идёт, – так водители, остановившиеся на светофоре, провожают взглядами тех, кто в последнюю секунду проехал.

– С праздником, – сказал полицейский наконец и стал пропускать снова. – На коляске вам в лифт, пожалуйста. Там девушка возле лифта, она вам поможет.

Наверху всё было устроено очень красиво. В распоряжении детей были три смежных зала, сообщавшиеся большими дверями друг с другом и с коридором. В дальнем от лестницы зале устроена была сцена для спектакля, который приготовили некоторые дети под руководством школьной учительницы. Она была допущена наверх и теперь суетилась, занимаясь какими-то последними приготовлениями. Вокруг неё шебуршились маленькие и не очень артисты – дети горожан. Когда снизу начали впускать гостей, труппа переполошилась – ничего же не готово, рано, рано! Учительница выставила перед сценой караул из артистов, чтобы те не пускали зрителей подглядывать раньше времени.

За порядком в коридоре следили полицейские – тоже ориентированные на праздничное поведение. По коридору в десятый раз проследовал Болем – он дёргал все двери, ведущие в помещения ратуши, чтобы убедиться, что всё-всё закрыто. Не дай бог дети разбегутся по кабинетам, коридорам и переговорным. Между прочим, ратуша работает круглосуточно и без перерывов, так что кое-где сейчас и вовсе сидят сотрудники. Болем не одобрял праздника – всё-таки всему своё место. Почему было не устроить в театре? Почему не на улице? Когда мэр и Ксандер придумывают что-то вместе, всегда выходит глупость. Где Ани? Главное не терять из виду Ани. Вон она долизывает мороженое в углу. Сейчас бросит на пол палочку, надо будет убрать.

Болем поморщился, вздохнул и пошёл поперёк потока гостей в другой конец коридора – снова и снова проверять двери.

Маше и Кате, конечно, поручили присматривать за Тоби. Других настолько же маленьких детей на празднике, кажется, не было. Зал поразил их. Слишком маленькие, чтобы возмущаться китчу и несоответствию, они восхищались столетней архитектурной геометрии и – отдельно – яркости развешенных бумажных гирлянд. А смотри! А смотри! – они вертели головами, дёргали друг друга и каждый старался показать другим то, что сам первым заметил.

Ани бывала в ратуше много раз, так что совершенно не любопытствовала и только оглядывала других ребят. Ей, кажется, было неприятно, что все они пришли в ратушу отца. Она глядела исподлобья и обдумывала план: набрать сладостей со стола и сбежать в отцовский кабинет. Она уже подёргала украдкой двери и знала, что заперто, но была уверена, что Болем откроет, если попросить.

Некоторые дети сияли в общем собрании, словно звёздочки. Сиял маленький Тоби, наряженный взрослым и сопровождаемый двумя яркими сёстрами. Сияла дочь почтальона, хотя, конечно, собравшиеся дети ещё не могли оценить, насколько. Сиял переросток Иван, нескладно сложившийся в своём электрическом кресле и от волнения перебиравший длинными узловатыми пальцами блестящие управляющие рычажки. А кто-то наоборот – не сиял, а ковырял в носу, подтягивал сползающие джинсы и успокаивал себя тем, что мама-то совсем недалеко, внизу. Дети вообще очень разные.

Мэр и господин Ксандер дождались, пока все собравшиеся дети и родители разойдутся по залам на третьем и первом этаже, выпили немножко коньяку, повертелись перед большим зеркалом и отправились наверх. Как только они вошли, звонкий гул сразу стих. Дети перестали фотографировать и фотографироваться, пихаться и обсуждать. Взобравшись на подставочку, отцы отыскали в толпе своих дочерей, оглядели всех прочих и любезно переглянулись. Мэр облизнулся, потоптался на коротких ногах и стал произносить свою короткую – слава богу – речь. Прямо посреди зала установил на треноге свою камеру оператор, транслировавший выступление на экраны в нижние залы. Его совершенно не озаботило, что своей широкой спиной он совершенно загородил обзор нескольким гостям, отчего те, нудя вполголоса, стали теснить соседей.

– Дорогие ребята! – говорил мэр. – Добро пожаловать. Вы, наверное, знаете, кто я такой. Я – мэр. И вот мы решили устроить для вас этот замечательный праздник. Вы, наверное, знаете, где мы с вами находимся. Тут работают очень важные люди.

И так мэр говорил ещё минуты три. Наконец он оглянулся, словно проверяя, всё ли готово, и махнул:

– Давайте же посмотрим спектакль, который приготовили ваши коллеги, тоже ребята. Ваши родители будут смотреть спектакль внизу, через вот эту камеру, через которую они теперь слушают вместе с вами меня. Давайте, потихонечку проходите, не бойтесь.

Дети чуть-чуть потоптались и повалили в зал, где уже были расставлены зрительские стулья. Сделался гвалт: все хотели усесться поближе, кто-то занимал места для замешкавшихся друзей, что вызывало общее возмущение, кто-то уронил резной ореховый стул, кто-то уселся на пол с довольным видом. Перед занавесом хлопотала учительница, переодевшаяся в красивый старинный костюм, делающий её то ли феей-сказочницей, то ли домоправительницей. Она была лично знакома с доброй половиной зрителей, поэтому многих могла увещевать лично – даже рассадила каких-то закадычных друзей, чтобы они не трепались во время спектакля. Немножко поколебавшись, она разрешила даже сидеть на полу перед первым рядом, предупредив только, что артисты могут ненароком задеть зрителей ногой.

Случившийся тут же Болем было заворчал, но учительница нисколько его не боялась.

– Я прошу вас, господин Болем, – сказала она, – позвольте мне самой распоряжаться. Ведь всё-таки это я режиссёр. Когда вы поставите спектакль, будете вы распоряжаться. А тут я сделаю, как считаю нужным. Вы не беспокойтесь.

Минут за десять все расселись. Учительница оглядела зал. Некоторые дети были особенно приметны: она задержала взгляд на Тоби, которого, как самого маленького, усадили в первый ряд. Поглядела на Ивана, припарковавшегося в проходе, встретилась глазами с девушкой, зябко охватившей себя за плечи. Вдруг закрытая было дверь зала распахнулась. Неуклюже стукаясь о косяк и о пол, в зал вплыла растопыренная тренога, а за ней – оператор, тянувший толстый кабель. Он, ни на кого не глядя, расположился перед первым рядом и уткнулся в окуляр.

Учительница смотрела на него как будто в недоумении: откуда такие берутся?

– Господин оператор, – обратилась она наконец к нему, – вы встали так, что за вами будет не видно зрителям.

– А как я встану-то, мама с папой. Мне ж снимать надо, – отозвался оператор. – У вас и так условия такие, что простите, мама с папой. Я ж даже свет не могу поставить. У меня прямая трансляция, люди будут смотреть.

Минут на десять – десять! – пришлось задержать спектакль и препираться. Но по такому случаю зрители, конечно, не скучали.

– Вы меня извините, но с этой позиции я за качество не отвечаю, мама с папой, – заявил в конце концов оператор, отодвинутый на самую галёрку.

– Это я поняла, что вы ни за что не отвечаете, – весело ответила учительница и вернулась на авансцену. – Давайте наконец начнём нашу сказку.

***

Господин Ксандер и мэр не стали смотреть спектакля. Они дождались, пока учительница закончит первый монолог, чуть-чуть посмотрели первую сцену – она изображала комнату, в которой о чём-то спорили двое детей – и отправились в тот самый кабинет.

Мэр достал из шкафчика бутылку и два стакана, налил виски и передал господину Ксандеру стакан.

– Ну, – предложил он, – за праздник. Вроде всё слава Богу. Что умеем, то умеем, да? Это Болем. Молодец он, своё дело знает.

– Праздник. Праздники ведь дело хорошее, так?

Мэр повернулся к нему с любопытством и будто вызовом.

– Ну так.

– Так что же ты сам проводишь, а другим – не даёшь?

– Так и знал. Ну вот так и знал, что эта лисица тебя ко мне подошлёт.

– Сразу и лисица.

– Ну а кто? Это он с виду весь из себя святой Бенедикт. Ути-пути, тю-тю-тю. А на самом деле лисица.

– Франциск.

– Что?

– Ну если ути-пути, то Франциск. Бенедикт не ути-пути. Ты перепутал.

– Да мне похер, если честно. Я двуличия в людях не терплю, понимаешь. Он ко мне приходит и говорит: так и так, разрешите мне праздник. Я ему говорю: не вопрос, но тогда давайте нормально дружить. Ну, Дон, как мы с тобой, нормально же всё. У меня к тебе вопросов как бы и не возникает, да? Ты делаешь, я делаю, и идёт взаимоподдержка. А он, понимаешь, у него позиция странная. Типа вы мне всё разрешите, но я со своей стороны как бы вообще без гарантий. Я это не особо понимаю.

– А что тебе нужно-то?

– Ну б*я. К нему ходят полгорода, реально, да? Вот тупо полгорода. Ну не лично к нему, а во все храмы. Наш горстат показывает, что полгорода. Ну не все там каждый день или как там надо у них, но это всё верующие. И не просто там формально, а активно типа верующие, понимаешь? Вот. То есть он держит полгорода, понимаешь? Нет, ну я тоже верующий, да? То есть в принципе это нормально, что есть дух в народе. Но я с самостоятельным мышлением как бы. А эти все просто слушают, что им вещают, и всё. Я ему говорю – так и так, твоё преосвященство, давай нормально работать. Давай согласовывать повестку. Причём я ж не давить там, да, или чего? Я говорю – ну давайте друг друга нормально учитывать. Мы же со своей стороны готовы как бы идти на совместную работу. Никто ему не запрещает ничего. Да? Ему нормально хотят объяснить, что есть повестка, да. Есть акценты. А он как бы вообще не идёт на контакт, условно говоря. Но при этом – вот обрати внимание, да? Через тебя он идёт. Сам он не идёт, а через тебя идёт. Ну если такой весь из себя прынципиальный йезуит – тогда что ты подспудно копаешь-то? Он типа принципиальный, а ты не такой принципиальный, и так как договориться ему надо, то он через тебя типа. Потому что мы ещё и друзья. Я вот это искренне не понимаю.

Господин Ксандер осторожно отпил из стакана. Всё было довольно сложно. Он выглянул в окно. Две монашки, о чём-то переговариваясь, вышли из-за угла и проследовали в булочную.

– И я говорю, я со своей стороны сам не чуждый как бы духовного, да? Ну ты знаешь, что я тебе говорю. То есть не имею ничего против и сам, считай, прихожанин. Но у нас с ним какое-то разное… Он какой-то оторванный что ли. Всё-таки в нынешнее время надо, чтобы была синхронизация какая-то, да? Уже какой-то отход от дремучести, как говорится. Тот же закон о разводах – помнишь? Едви не приняли.

– Его сочинил советник президента.

– Да?

– Да.

– Ну они со своей стороны поддерживали. Я им говорил: что это за дичь? Они такие типа: нам нормально. Короче, пусть ещё где-нибудь праздники устраивает. А мы тут будем устраивать нормальные. Светские.

Они беседовали ещё с полчаса – мэр кипятился и повторил раз десять одно и то же, а господин Ксандер мягко внушал, что большой беды от церковного праздника не будет.