До третьей звезды
- -
- 100%
- +
– Старая, пошли, – Геша приоткрыл балконную дверь. – Там трансляция в плейбуке из центра.
Нина затушила сигарету, вернулась в комнату. Геша сидел на диване перед большим монитором, похлопал ладонью рядом: «Садись».
* * *На экране действительно шла трансляция из центра столичных событий сразу с двух точек – из толпы и с обзорной сверху. Кто-то опять рискнул: стримеров Росгвардия вязала жёстко, проводя целые локальные операции по извлечению из мятежной толпы осветителей массовых беспорядков. Тех, кто снимал протест с крыш и верхних этажей, отстреливали снайперы ГСН. По крайней мере, так утверждали очевидцы в плейбуке. Официальный интернет уверенно обозначал такие слухи фейком и провокацией. Телевизора у Геши по старомосковской традиции, понятно, не было.
Стрим вёлся на английском. Западные медийные платформы платили бешеные деньги за картинку очередной red revolution, оттого совсем уж отмороженные стрингеры со всей Европы стремились попасть на Лубянскую площадь и её забаррикадированные окрестности. Некоторым удавалось.
Площадь была полна. Плейбук вторую неделю издевался как мог над цифрами московской полиции, оценивающими численность мятежной молодежи в 30–40 тысяч человек. Интернет-источники сходились на 150–200 тысячах. Ясное дело, что даже 50 тысяч режим бы раздавил в течение часа, но никто не мог предположить, что на следующий день после самосожжения группы студентов МГИМО на Лубянку по призыву Рымникова прорвётся пол-Москвы. Ну, полмиллиона точно.
И ГСН растерялась. А растерявшись, не дала должного отпора мятежникам. И протестующие захватили Главное управление Государственной службы надзора. В выходной воскресный день сотрудников в здании было немного – их обезоружили и со свистом, улюлюканьем и пинками прогнали с площади вон. Могли и убить – сквозь заплывший глаз сержант Бродь видел, с какой ненавистью тянули к нему руки обычные москвичи, чей покой по мере возможности он охранял всю свою службу, и выл он им в последней панике, выл по-звериному: «Простите, люди добрые!» Злые люди на площади простили, но запустили картинку с его мольбой в интернет. А добрые люди из ГСН не простили и после трехдневного внутреннего расследования расстреляли за измену бывшего сержанта Сергея Бродя перед строем сотрудников во внутреннем дворе управления Госнадзора по Калужской области.
Средоточие чекистской тьмы лениво выбрасывало языки пламени из нескольких окон третьего этажа – чистый Мордор. Феликс Дзержинский безучастно возвышался над кострами и палатками москвичей и гостей столицы с разрисованного цветными непотребностями постамента, облитый с ног до головы разбитыми куриными яйцами. На камеру несколько десятков протестующих скандировали: «За-ре-ченск! За-ре-ченск!» Под баррикадой три девушки разливали по бутылкам коктейль Молотова, улыбались, показывали оператору знак «виктори». У палатки с флагом Красного Креста ждали перевязки ветераны локальных конфликтов сегодняшнего дня.
Камера крупно выхватила немолодого уже мужчину с седоватой бородой и портупеей на поясе.
– Позволить?
– Валяй.
– Можетье, кто вы сказать?
– Илья Прегер, командир третьего отряда обороны Лубянки.
– Трофей? – камера берет в объектив пистолет.
– Свой. Газовый, к сожалению.
– Здесь новый ноябрьский революций?
– Понимаешь. Пожалуй, да, революция. Если бы только Москва выступила, то, как обычно, проиграла бы. А посмотри, что в Зареченске творится, на Урале начинается… Так что революция, точно.
– Что вы ждать от завтрашний день?
– Не знаю. как про завтрашний, а все мы тут ждём Рымникова. Как приедет, сразу всё закончится. Как у него там, в Зареченске.
Стример не успел перевести на английский последнюю фразу. Раздался взрыв, камера упала на землю и транслировала бегущие вверх по хлюпающему грязному снегу ноги. Повернуть её никто не спешил.
* * *– Штурм, – сказала Нина. – Пойду покурю.
– Кури здесь, – Геша достал с полки изящную пепельницу тонкого фарфора. Кажется, настоящего китайского. Помолчал.
– Мы же с тобой зареченские, старая.
– Даже не думай, – жестко бросила Лечинская. – Комендантский час.
– Да тут полчаса дворами.
– Геша, не надо. Ты не герой, Геша.
Новоявленный галерист усмехнулся, погладил Нину по руке.
– Да, я не герой, я гей. Но я зареченский гей, с меня сейчас другой спрос. Мне стыдно не пойти. Я, художник Георгий Смушкевич, не могу не пойти.
Монитор квакнул, открыл окно видеосвязи: Юрий, партнер Геши по бизнесу и личной жизни.
– Привет, Нина.
– Здравствуй, Юра.
– Отпустишь его?
– Нет.
– Эй, я вообще-то здесь, – возмутился Геша.
– А почему ты ещё здесь?
– Да уже одеваюсь, Юра. У «Бургера» через двадцать минут.
– Договорились.
Юра отключился. Геша, снимая халат, пошёл в другую комнату. Стрим на плейбуке прервался.
– Меня возьмёшь? – спросила Нина на всякий случай.
– Сама же, старая, понимаешь, – ответил одевающийся в ночь Геша. – Тебя же до первого патруля – и обратно на исправление.
Вышел экипированный по первому классу: модный горнолыжный костюм, яркий берет, желтые сапоги, японский мощный фонарь.
– Сиди здесь, кури от вольного. Деньги у тебя есть. Утром загляну. Надеюсь.
– Подожди, не на вечеринку идёшь, – Нина поспешила на кухню. – Рюкзак сюда давай.
Достала из холодильника две бутылки минералки, колбасу, выгребла в контейнер остатки жаркого. Больше ничего не нашла. Засунула в кармашек три ложки. Вышла в коридор, подала нагруженный рюкзак.
– У тебя термос есть? Я бы кофе быстро сварила.
– Нет у меня термоса. Всё, Нина, спасибо, пойду. Будь здорова.
– И ты.
Геша залихватски подмигнул, поддёрнул рюкзак и шагнул в пошлый мокрый столичный ноябрь.
* * *Лечинская курила на диване, смотрела в пустой монитор. Вспоминала. Геша учился на курс старше, и ещё в институте сокурсники не очень прилично улыбались в сторону студента Смушкевича. Тому, казалось, было наплевать. Тогда ещё можно было, во времена равнения на западную толерантность.
Потом всё накрылось духовностью. Ею можно было восторгаться, писать доносы, воспитывать подрастающее поколение – только дышать духовностью было невозможно. У Геши отобрали мастерскую, убрали часы и лекции. И вежливо, но настойчиво порекомендовали покинуть Зареченск. От греха и вообще.
Он уехал. Уж глупым Жора, он же Гога, он же Геша Смушкевич, никогда не был. В столице духовность была ещё не столь духовита, как в провинции, и здесь Геша временно закрепился, чтобы, передохнув, потянуться осенью на запад или юг. Ему было всё равно куда, лишь бы подальше. Но его заметили – не без влияния специфического художественного лобби, и тем не менее. Геша стал аккуратнее, миролюбивее и, при наличии небольшого, но таланта, постепенно вписался в московскую культуру, как она есть. Потом встретил Юру.
С Ниной у них сложилась взаимная симпатия ещё с первых институтских отчётных выставок, с разносов дряхлых мэтров соцреализма, чьё время быстро прошло и ещё быстрее вернулось назад.
И вот Геша, маленький умный негеройский Геша сейчас идёт на Лубянку, где начался штурм площади, потому что не идти не может. А опытная, битая Звездой-2 и Звездой-3 Нина сидит и курит в уютной Гешиной квартире на Стромынке. «Мы зареченские», – сказал московский художник Георгий Смушкевич и пошёл. «Значит, пора и мне», – Лечинская вдавила в нарядную пепельницу только что прикуренную сигарету и пошла одеваться по столичной ноябрьской погоде.
Напоследок подошла к рабочему компьютеру, где набросала сегодня эскиз декора ресепшена Гошиной галереи. Написала записку, приклеила на монитор. Открыла форточку на проветривание прокуренной квартиры. Снег на улице летел параллельно земле. «Сволочь, а не погода», – вновь отметила про себя Нина и вышла на площадку к лифту.
Сквозняк потянул на себя открытую дверь квартиры и захлопнул её надменно-обиженно, по-московски.
* * *Записка Лечинской.
«Тут всё неправильно спланировано, Геша. Ресепшен должен размещаться не у входа, а ближе к центру галереи. Там очень неорганизованное пространство. Ну сам подумай.
Да, я тоже тебя люблю. Чмок».
Глава 2. Стольников
Барабинская степь – едва ли не самое унылое место на всём Транссибе. За долгую журналистскую карьеру Стольников изъездил Сибирь вдоль и поперёк. Поперёк случалось не часто – больше на самолётах да по Оби с Енисеем на теплоходе, а повдоль дорога одна – Транссибирская магистраль. За Новосибирском к ней вплотную подступает тайга, горные склоны Кузнецкого Алатау, Саяны, затем Байкал, забайкальские сопки. Или, если от Тайшета ехать по БАМу, – тоннели у Северобайкальска, близкие вершины Южно-Муйского хребта, горы Кодар, мосты через Лену, Витим, Олёкму. Можно весь день смотреть на изменчивый пейзаж из окна поезда – и не устанешь.
А дорога на запад скучна и сонлива. Ровная степь до горизонта с редкими берёзовыми колками и чёрными сейчас пятнами озёр, лежащими чернильными круглыми кляксами на белом полотне свежевыпавшего снега. И так до самого Урала. По привычке, а больше от скуки Стольников черкал в блокноте всякую ерунду, сидя на свободном месте боковушки плацкартного вагона скорого поезда Чита – Москва. Народу в вагоне было немного: ноябрь, не сезон для путешествующих.
У туалета хлопнула дверь – в вагон зашёл наряд из двух полицейских, присматривающих за нарушающими запрет на алкогольную поездную зависимость. Нарушающих не наблюдалось, публика в плацкарте ехала скучная, штрафами делиться не намеренная. Приданные поезду полисмены протиснулись мимо вытянутых в проход длинных ног Васи, лениво скользнули взглядом по блокноту Стольникова, прошли в следующий вагон.
Ноги Василия исчезли из прохода, нащупали тапочки и подняли в вертикальное положение фигуру Рымникова.
– Где едем?
– Называевск проехали.
– Чай будешь?
– Давай. А я Виктора подниму.
Вождь оппозиции забрал со столика три кружки, кинул в каждую чайный пакетик, отправился за кипятком. С верхней полки спрыгнул Витя. Стольников отвлёкся от исследования недр продуктовой сумки, спросил:
– Ты нож не забирал вчера?
– А как же.
Виктор отстегнул от пояса свой ладный туристический нож. Ну как туристический – в принципе, его могли бы использовать и туристы, а не только бравые спецназовцы. Ловко застелил стол бумажными полотенцами, порезал поданную Стольниковым колбасу, огурцы, открыл банку кабачковой икры. В купе втиснулся Рымников с чаем.
– Где у нас кока-кола?
– Логично, – согласился Виктор и полез в клапан своего рюкзака на багажной полке. Достал литровую бутылку, поставил на стол.
– Коля, ты у нас старший по кухне, – напомнил Василий. – Делай уже что-нибудь.
Стольников плеснул каждому в чай из бутылки, где, понятно, вместо гордости американского пищепрома хранился коньяк. За поздним завтраком говорили мало, в чай доливали много – «сокращали расстояние», по выражению Рымникова. Потом вышли покурить в тамбур: в смысле, покурить – Василий с Николаем, а некурящий Виктор за компанию и на всякий случай. Стоял, терпел сигаретный дым, отсвечивал наколкой «За ВДВ» на плече. Сообщил:
– Час назад в соседний вагон хоккейные фанаты заехали. Шумные. Менты напряглись.
– Все чёрненькие, все прыгают, – философски заметил Стольников.
– Да там одни русские вроде, – не считал цитату Витя. Молодой, ему и не положено считывать.
В купе Виктор положил перед Васей пару газет, купленных на станции с фанатами.
– Вчерашние, свежих не было.
– Ага, спасибо.
Рымников погрузился в периодику, Виктор отсел за столик боковушки смотреть на заоконный унылый пейзаж. Стольников улёгся с ридером, нашёл чеховскую «Степь», под которую, помнил, в поезде всегда хорошо спится.
– Пятеро убитых на Лубянке, – сообщил из газеты Вася.
– Фамилии есть?
– Есть. Аспирант МГУ Евгений Строгин, студентка Елена Зайцева, таксист Бохадыр Ураков, пенсионер Валерий Бучнюк, художник Георгий Смушкевич. И полтора десятка раненых.
– Значит, вдвое больше.
– Наверное.
* * *Стольников глядел в электронную книгу, но буквы никак не складывались в Чехова. Почему-то вспомнилась последняя встреча с Рымниковым и Куницыным. Сидели на веранде после бани, пили спирт. Мирно, спокойно, как в прежние времена. Вася опять мечтал о жизни после Земскова.
Неожиданно взорвался Лёшка: «Вам не надоело? Нормально же люди живут без вашей дебильной политики. Слушать тошно: то не так, это не эдак. Чего ты добиваешься своими разоблачениями, Васенька? Революции новой? А ты спросил у меня, нужна мне твоя революция? Да пусть Земсков хоть трижды мудак, но Вторую пандемию победил, ставку по кредитам снизил, дороги с мостами строит, пенсии растут. Ты спроси у моих работников: пойдут они за тобой, готовы они ради какой-то там свободы отказаться от стабильной работы, ипотеки, кредитов? Да они первые вас, прекраснодушных, в клочки порвут. Я не стану. Я в сторону отойду, чисто посмотреть».
Куницын ожесточённо рвал руками остывшую после мангала курицу, Рымников как-то сник, попытался нейтрально отшутиться, Стольников перевёл разговор на футбол. Гости уехали в город быстро, но мирно. Куницын потом звонил пару раз, но больше уже не встречались.
Николай, в общем, понимал Лёшку, которого власть год назад вдруг выписала из пораженцев, частично вернула бизнес, отправив на зону тех, кто торговую сеть у него в своё время отжал. Тут любой решит, что товарищем Земсковым исправлена чудовищная ошибка и справедливость восторжествовала. А восторжествовала она по своей имманентной природе или же по случаю занесения в нужный кабинет денег конкурирующей с обидчиками Куницына другой финансово-силовой группировкой, уже не важно. Важно возвращение из касты неприкасаемых в статус нормального человека и гражданина.
Возможно, верни сейчас власть домой с исправления Лену, Стольников тоже уверовал бы в конечную справедливость коллективного Земскова. Но дочь продолжала отбывать исправительный срок в присвоенном ей государством общем статусе. По крайней мере, так информировал сайт Госнадзора: ответ на запрос аккуратно приходил в тот же день, вежливо сообщая, что в случае изменения статуса Елены Стольниковой ему сообщат о том незамедлительно. Хороший сайт – оперативный, корректный, удобный в навигации. Такой бы сайт да Анне Андреевне в руки, вместо долгих очередей у дверей пункта приёма передач Льву Гумилёву. Впрочем, тогда чекисты хоть передачи принимали, нынешние от этой нелепой практики отказались. Государство в состоянии само обеспечить достойный рацион и форму одежды оступившимся членам общества. Не сталинские времена, чай.
Где-то сейчас Лёшка Куницын – драматург, бизнесмен, потом пораженец, волею случая превратившийся в правоверного слугу режима? Вернулся в первобытное состояние изящного балагура, свободолюбца, женского любимца или остался верен благоприобретённой угрюмости правильного текущего бытия? Хотелось бы посмотреть. Жаль, события последних недель неслись вскачь, не позволяя остановиться, оглянуться, как в популярном в их студенчестве одноимённом романе Леонида Жуховицкого.
* * *Николая взяли прямо в очереди к кассе «Пятёрочки». Двое подошли сзади, сказали «позвольте», один принял из рук Стольникова корзину с продуктами, улыбнулся кассирше и поставил неоплаченную снедь перед терминалом. Очередь расступилась, и двое мужчин, крепко державших за плечи третьего, целеустремлённо прошагали мимо вытянувшегося в струнку охранника на автостоянку к бежевому праворульному «ниссану». Никто не надевал на голову Николая никакого мешка, не было сопровождающего спецназа Росгвардии в балаклавах. Наручники, правда, умело застегнули. Стольников даже успел подумать, что весь этот показной антураж задержания злоумышленников используется исключительно по просьбам телевизионщиков, которым всегда нужна весёлая картинка к динамичному сюжету.
Из внутреннего двора управления ГСН Николая по затейливым подземным коридорам провели в помещение, которое можно было бы по аналогии с больницей назвать приёмным покоем. Там его обыскали, сфотографировали, занесли паспортные данные в компьютер, выдали матрац с постельным бельём и отправили под конвоем в двухместную камеру, в которую впоследствии так никого и не подселили.
На третий день (или, скорее, ночь) Стольникова отвели к следователю. Тот был официален, скучен, пугал всяким разным. За что задержали, не говорил. Через полчаса невнятного допроса чекист вызвал конвой, который доставил арестанта к самому генералу Бурцеву. Начальник управления Госнадзора тоже не задержал Николая надолго. Поговорили, ясен конь, о Василии: где живёт, когда последний раз встречались, в каких выражениях Рымников отзывался о президенте Земскове. Выражения Стольников с удовольствием процитировал, на другие вопросы тоже отвечал обстоятельно – Вася никогда не скрывался от властей, только про студию, где тот снимал свои ролики для плейбука, Николай ничего не знал, это была единственная табуированная тема в их с Рымниковым разговорах.
Ещё неделю Стольников просто скучал в камере – на прогулку не выводили, но кормили вполне сносно и спать разрешали сколько хочешь. А затем лязгнул засов и в камеру запустили Василия. Он был почему-то без матраца. Сел на соседнюю койку, спросил:
– Ну, как тут?
– Нормально, – ответил Николай. – Жить можно, сам увидишь.
– Не увижу, – ухмыльнулся Вася. – Пошли.
Коротко стукнул в дверь, которую открыл незнакомый весёлый сотрудник в штатском, и сам, без конвоя, уверенно повёл Николая к лифту. На четвёртом этаже они вышли, прошли по мягким красным ковровым дорожкам к уже знакомому кабинету генерала Бурцева. Василий прошёл через приёмную, без стука открыл дверь, пропустил вперёд задержанного.
Кабинет был пуст. На отдельном столе между двух кожаных зелёных кресел стояла бутылка коньяка, две рюмки, шоколадка и порезанный лимон. Рымников подвёл Николая к креслу, нажал на плечи.
– Садись, – разлил коньяк по рюмкам. – Ну, за свободу.
Опоздайка всегда любил красивые жесты. Позёрства у Васи не смог бы отнять ни господь бог, ни даже Фёдор Земсков.
В ближайший час Николай в отдельной генеральской комнате отдыха сидел на диване, курил, пил коньяк и смотрел главный местный телеканал, из которого узнал всё. Телевизор без передышки гнал хронику последних событий. О самосожжении столичных мажоров на Лубянской площади, о выступлении в тот же вечер Рымникова в плейбуке, о реакции мировой общественности, о неожиданной массовости протеста в Москве и мятежном Зареченске, о коротком кровавом противостоянии митингующих и силовиков, о том, как неожиданно зареченская десантная дивизия блокировала в городе базу дислокации ОМОНа, дом правительства и управление ГСН.
Про столицу незнакомый новый телеведущий рассказывал мало, зато эфир был заполнен цитированием кадров CNN, BBC, Reuters с ликующих улиц «свободного сибирского города Зареченска». Главным героем всех сюжетов был, конечно, Вася Рымников, предъявивший ультиматум Фёдору Земскову с трибуны главной зареченской площади. За спиной Василия стояли не только многие известные местные фрондирующие интеллигенты, но и фигуры полковников в форме десантных войск.
* * *Вернувшись в бывший кабинет Бурцева, Николай обнаружил там человека в форменной тельняшке, выглядывающей из ворота камуфляжной десантной формы с генеральскими погонами. Человек был усат, молодцеват и спокоен, как кок Кейси Райбек на борту линкора «Миссури», чего нельзя было сказать о Васе. Тот больше напоминал по внутренней нервозности персонажа Томми Ли Джонса.
– Насмотрелся, вник в ситуацию, узник чекистских застенков? – Рымников встал из-за стола навстречу Николаю. – Знакомьтесь: генерал Седых, Анатолий Степанович, командир нашей десантной дивизии. Николай Николаевич Стольников, мой старинный друг. Присаживайся, слушай.
Стольников пожал крепкую ладонь генерала (рукопожатия вновь вернулись в моду несколько месяцев назад), присел за стол напротив, рядом с Василием.
– Интернировано в общей сложности восемь человек из рекомендованных комитетом двенадцати, – генерал, вероятно, продолжал доклад. – Местонахождение Бурцева пока не установлено. Блокпосты обеспечены питанием, патрулирование продолжается. Обстановка в городе спокойная, рекомендую отменить комендантский час с понедельника.
– Хорошо, – согласился Рымников. – Комитет после сложения полномочий губернатора переключил на себя работу по обеспечению экономической стабильности региона. Толковые профессионалы назначены на ключевые должности, но обеспечение общественной безопасности пока придётся осуществлять вашими силами, Анатолий Степанович. С переформатированием правоохранительного блока есть определённые проблемы. Можем на вас рассчитывать?
– Руководство подтвердило прикомандирование дивизии Зареченскому комитету гражданского самоуправления ровно на неделю. Затем личный состав вернётся к исполнению возложенных на него задач по плану министерства обороны, – сообщил генерал Седых.
– Ладно, как-то придётся выкручиваться, – Василий ожесточённо потёр лоб. – Всё?
– Есть конфиденциальная информация, – тон генерала был вопросительный.
– Валяй, Анатолий Степанович, можно.
– Ситуация в Зареченске полностью контролируется оппозицией и не вызывает опасений, по крайней мере в настоящий момент. Но решаться всё будет не здесь, а в Москве, Василий Кириллович, – генерал Седых прошёл к холодильнику, достал бутылку минералки, отпил из горлышка.
– Не держи мхатовскую паузу, генерал, – поторопил Рымников. – Выкладывай.
Десантник вернулся за стол.
– Ситуация в генштабе сегодня равновесная и очень напряжённая. Армия смогла усилиями отдельных высших чинов купировать насилие со стороны Госнадзора и Росгвардии в отношении мирного населения, но в любой момент нейтралитет может быть нарушен, если станет понятно, что протестующие на Лубянке начнут выдыхаться и уставать. Им крайне важно сегодня ваше присутствие. Моё руководство полагает, что пора, Василий Кириллович, ехать в столицу.
– Она же блокирована.
– Обеспечим проникновение, если дадите согласие.
Внезапно Стольникову пришла в голову абсолютно трезвая мысль: «А ведь я присутствую при заговоре. Я – государственный преступник самого отборного сорта. И меня обязательно расстреляют, как Федерико Гарсиа Лорку. Ладно, кому-то и Лоркой нужно быть». Хмыкнул вслух.
– Что? – рассеянно отвлекся на него Рымников, решился. – Да, пожалуй. Согласен. Каков план?
– План операции вам изложит специальный человек. Приглашу?
Василий кивнул. Генерал ткнул в номер на сотовом: «Виктор, поднимись ко мне».
– Этот парень был в моей разведроте ещё под Кызылом, в самые горячие дни. Дослужился у нас до капитана, забрали в ГРУ. Второй месяц как опять прикомандирован в Зареченск. Доверяю как себе и вам советую.
Коротко стукнув в дверь, к столу неуловимо опасной походкой и одновременно почти строевым шагом подошёл сухощавый молодой человек с чуть выбеленными сединой висками.
– Майор Андреев.
– Садись, – десантный генерал кивнул на стул рядом с собой. – Прошу любить и жаловать, Виктор Андреев. Виктор Алексеевич, разъясни задачу Василию Кирилловичу.
Майор посмотрел на Стольникова, вопросительно глянул на генерала. Седых кивнул.
– Тогда так. Группа гражданских должна включать максимум трёх человек, информацию до них довести строго конфиденциально. Поедем на поезде до Рязани, оперативное и физическое прикрытие на мне. В Рязани будут ждать две машины со спецномерами и дополнительным усилением. Доберёмся в лучшем виде за трое суток, самое позднее. В общих чертах.
– Меня же теперь любая собака в стране знает. Вычислят в поезде, сообщат куда следует.
– Не льстите себе, Василий Кириллович, – майор дерзил умело и жёстко. – Вы далеко не Ксения Собчак и даже не Филипп Киркоров. Народ наш политику презирает, а революционеров любых мастей вообще знать не хочет. Короче, положитесь на меня. Хотелось бы прямо сейчас получить список группы. Выезд завтра.
– Десять минут дадите, майор?
– Пять.
– У тебя там коньяк остался? – неожиданно обратился Рымников к Николаю. Стольников кивнул. – Неси.
Полбутылки «Арарата» аккуратно поместились в четыре рюмки. Выпили. Майор выразительно посмотрел на наручные часы.
– Ну что, Коля, поехали? – Опоздайка смотрел на Стольникова как в старые добрые времена, когда на фольклорной практике предлагал сгонять за самогоном в соседнюю деревню.
– Поехали, Вася, – спокойно согласился Николай.
– Решено, едем мы вдвоём, – поставил точку Рымников. – Я уложился, майор?
– Более чем, – уважительно ответил спецназовец. – Тогда ещё проще. Вам собраться в дорогу нужно? Простите, не знаю имени-отчества.
– Николай Николаевич. Разумеется.
– Тогда делаем так. Сейчас я вас с Василием Кирилловичем аккуратно вывезу отсюда. Лишний диван дома найдётся? Отлично, там и переночуете. А завтра заберу – и сразу на вокзал. Пойдёт?