- -
- 100%
- +
Заводские мужики, те, что помоложе и крепче, плюнув на честный, но бесплатный труд, втоптав в землю окурок, брали расчет и уходили на поклон богатым, удачливым дядям, сильным мира сего. Знали, что брали билет в один конец, но все равно шли.
Егор с Дашей справили тихую свадьбу. Помыкавшись с год на вагоностроительном, он уволился. Смысл? Чего ждать? Денег едва хватало. Хорошо, что огород выручал. Мама сообразила: в складчину с соседями по участку купили десяток кур и поросенка. В складчину и кормили животину. И то – хлеб! Дашутке нужны были витамины – шестой месяц. И так кстати были яблоки и смородина, морковка и клубника! А теперь еще и свежие, еще тепленькие яйца с ярким оранжевым желтком под крепкой скорлупой!
Поросенок рос, как на дрожжах. У соседей хозяйка Мария Федоровна подвизалась кассиром в столовке, и ей полагалась своя доля: отходы производства. Немного набиралось по нынешним голодным временам, но хватало вполне. Осенью заколют, насолят сала, грудинки, наварят тушенки. Будет, чем кормить мужиков. Это женщины на одной картошке как-нибудь продержатся, а мужчины на траве не протянут.
Муж Марии калымил в лесу черным лесорубом. А Егор каждую ночь бегал на погрузку-разгрузку на вокзал. Копейки, но ведь Дашке необходимы молоко и творог. Да и долгов за квартиру накопилось. Платить не хотелось: то свет вырубят, то воду. Поговаривали, что осенью задержат начало отопительного сезона. За что платить? За четыре стены и люстру на потолке?
Егор стал нервным, раздражительным. Алла Леонидовна заметила перемену в настроении сына, но вида старалась не подавать: всем тяжело. Особенно, Даше. Та старалась держаться молодцом, улыбалась, готовила обеды и ужины, собирала приданое для малыша, всякий раз бросалась на помощь свекрови.
– Да что мне сделается? Что вы со мной, как с хрустальной вазой носитесь? Зачем мне лежать?
Не девка, а клад! Ни упреков, ни слез. Егор вечно в поисках халтур мотался по городу, но Даша ни единого раза не заныла, не предьявила мужу претензий, что тот мало уделяет внимания, мало зарабатывает, и ни о такой жизни она мечтала… Дашка лепила творожные сырники, тушила картошку, варила серые, с капустного крошева, щи.
Укутывала кастрюли в мужнину телогрейку и терпеливо дожидалась своего Егора с работы. Пока кормила измученного работягу, щебетала о разных пустяках, рассказывая о забавных случаях во дворе или в поликлинике, сдабривая свои байки щедрой порцией юмора. О бесконечных очередях, очередных ограблениях, тревожных новостях из «горячих» регионов страны, о своем плохом самочувствии – ни слова!
Даша все прекрасно понимала. Интуиция редко ее поводила. Их квартира походила на камерный театр, где все старательно играли спектакль о счастливой семье. Каждый, тщательно отрепетировав накануне, выходил на подмостки и целиком отдавался роли: счастливой бабушки, довольного отца и мужа, влюбленной жены. Она с удовольствием бы избавилась от этой интуиции, но беременность только усилила ее. Даша буквально видела черное и тяжелое облако, нависшее под потолком уютной кухни.
Егор, прихлебывая суп, хвалил ее стряпню. Свекровь, считая гроши, радостно всех убеждала, что им несказанно повезло: вон другие как живут, ужас просто. А сама Даша читала вслух детские книжки, убеждая домашних в необходимости «раннего развития плода». Все улыбались, стараясь сохранить хрупкий мир, заключенный в стенах панельного дома. Но… Даша знала, что злоба и отчаяние уже просачиваются через микроскопические поры скорлупы, прятавшей их ядрышко. И Егор это знал. Он прятал от нее глаза, терял нить разговора, страдал бессонницей. Сторонился ее, Даши…
Она твердо решила: не расспрашивать, не дергать мужа, аккуратно, незаметно наблюдая за Егором. И продолжала играть свою роль.
Егор весь измучился. Он чувствовал свою никчемность и жалел о том, что женился на Дарье. Какой из него добытчик? Слюнтяй, терпила. И еще… И еще – терпила ненормальный, нездоровый психически. Он не спал ночами, боясь снов. Сны эти были настолько правдоподобны, физически ощутимы и реальны, что он начал путать их с явью.
Ряженые приходили к нему аккуратно, раз в месяц. Они могли очутиться в тот момент, когда Егор находился вне своей квартиры: в магазине, на рынке, на даче. Или, когда Егор шел на работу: позади слышались шаги, потом его догоняла черная тень. Эта тень материализовалась из ниоткуда, превращаясь в человека в грязной шинели. В такие моменты вокруг Егора образовывался вакуум – ни одной души вокруг.
– Хозяин ждет! – улыбался своей страшной улыбкой ряженый, и исчезал.
Егор понял, что домой они все-таки пробраться пока не могут: наверное какая-то сила, добрый домовой, или материнские молитвы держали оборону.
Однажды Егор курил на балконе, поглядывая на улицу с высоты третьего этажа. И вдруг увидел знакомую троицу. Они стояли во дворе, задрав вверх головы. Взгляды их устремились на него.
– Что, близко локоток, да не укусишь? – шепотом спросил Егор. Он был уверен, что ряженые услышали его.
Вдруг один из них, тот, с когтями, прикрытыми варежками, подошел к отвесной стене многоквартирной панельки, и… полез вверх, непонятно, за что цепляясь. Славно его держали невидимые страховочные тросы! Остальные устремились вслед за главарем! Они легко, по-паучьи раскорячась, приближались к балкону Егора и улыбались победительно, жутко.
– Пошли вы, – заорал Егор, рванув в квартиру за шваброй. Когда он вернулся, ряженый в варежках уже перекидывал ногу, обутую в кирзовый сапог с налипшей на него грязью, через перила. Егор со всей силы ударил ряженого шваброй по роже. Но тот, ухмыляясь, держался крепко и не думал падать вниз. Егор, схватив его за шею, начал душить. Но ряженый, осклабившись, вцепился ему в руку. Двое его подручных уже подползли достаточно близко, и быть бы катастрофе, если бы Егора не обхватили по-мужски крепко чьи-то руки, буквально втащив его обратно в комнату.
Это была Даша. Лицо испуганное, огромные глаза расширены. Казалось, в них не было зрачков.
– Ты что творишь? – закричала она.
– Ничего, – ответил Егор.
– О, господи, кровь, – она подскочила к коробке с лекарствами.
Егор повернул голову в сторону балкона. Там никого не было.
Даша не стала расспрашивать его – смысл? Почувствовав давление со стороны, Егор еще глубже спрячется в свою раковину, слова не вытянешь. И так все понятно – беда.
– Знаешь, что? Я в книге читала: такое поведение развивается на фоне депрессии. А депрессия, сплин, тоска – это серьезное заболевание. Может, к врачу? – спросила она вечером у Егора.
– Да какая депрессия, о чем ты, Дашка? Работу надо нормальную искать, – Егор вздохнул, помолчал, словно сил набирался перед затяжным прыжком, – Надо ехать, Даша, в Питер. Никуда не денешься. Пчелин давно меня звал. Кто знает, может и наладится наша жизнь, Дашка.
Она ничего не сказала в ответ. Что тут скажешь? Егор был прав. Родителям который месяц не выплачивали зарплату. Свекровь потеряла всякую надежду на законные жалкие копейки пенсии, и тайком от всех собирала бутылки в парке. Декретные выплаты, которые были получены Дарьей, быстро таяли. Чего ждать? Нет, держать Егора она не будет. Наверное, такую жизнь семейной не назовешь, но… Пусть едет. Ей будет спокойней. Главное сейчас – безопасность и нормальное развитие ребенка. Это – самое важное.
Егор все решил. Если он сходит с ума, то самое лучшее – уехать из дома. А вдруг он, находясь в горячке, что-нибудь натворит? Вдруг он навредит жене, матери? Может, это – правда, депрессия? Черт знает этих психологов – может быть, они правы? Уедет к Пасечнику, начнет зарабатывать бабло, забудется. Он так и не сказал Дашке, что получил от него на днях телеграмму. Пасечник приглашал на свадьбу. Настоятельно приглашал. О свадьбе говорить жене не хотелось – куда ей с пузом ехать? Да и не в свадьбе дело – Леха предлагал работу в охранном агентстве «Пчелин и Ко».
На сборы оставалось всего два дня.
Глава 6
Московский вокзал встретил Егора шумом и суетой. Множество ларьков торговало разной ерундой: шоколадками, майонезом, пивом, водкой, сигаретами. В киосках предлагали газеты и журналы с кричащими заголовками: «У Аллы Пугачевой объявился внебрачный сын», «Сюткин продал жену за три копейки», «Группа «На-на» состоит из женщин». Пресса разлеталась как горячие пирожки. Главным образом, из-за обилия кроссвордов и сканвордов на задней полосе – люди любили скоротать время в дороге, решая головоломки.
Егор зашел в павильон с вывеской «Шаверма». Захотелось попробовать заморское лакомство. На вертеле крутилось нечто, напоминающее огромный кебаб. Мужик с зубочисткой во рту ловко срезал с него куски, бросил на тонкую лепешку, зачерпнул с тазиков овощей и залил массу розовым соусом. Быстро завернув содержимое «шавермы» в конверт, вручил сверток Егору.
Как ни странно, запах от конверта шел аппетитный – есть можно, если не смотреть на неряшливого продавца и мух, навеки погибших на липких лентах, свисавших с потолка павильона. К шаверме предлагались напитки: чай, кофе, вино, пиво, водка. Егор попросил чай. Пластиковый стаканчик с одиноким пакетиком, залитым кипятком, невозможно было удержать в руках. Пришлось присесть за грязноватый столик. Егор откусил от шавермы, пожевал… Вкусно. Кетчуп с майонезом неплохо сочетались с куриным мясом. Куснул еще раз, и… нащупал языком что-то острое. Выплюнул на ладонь… зубочистку. Ту самую зубочистку, которая пять минут назад была во рту чернявого.
Злость накрыла Егора, как цунами прибрежный город. Он, отбросив от себя пластиковый стол, в один миг подскочил к продавцу. Мускулы налились злой силой: Егор схватил щуплого мужчину за шиворот, и стал запихивать недоеденную шаверму ему в глотку:
– Жри, гадина, жри! – приговаривал он. Продавец давился, дрожал, мычал что-то.
Из подсобки вдруг выскочил второй, видимо его напарник. Что-то прокричав, кинулся на Егора. И зря. Егор одним крепким ударом отбросил напарника метра на три, не меньше. Тот, пролетев довольно длинную дистанцию, ударился об стену. Посыпалось стекло. Со всех сторон к павильону устремились коллеги продавца, охрана и зеваки. На Егора набросилось пять человек одновременно: крик, шум, гам, удары по голове.
Пронзительный свист отрезвил воинственных мстителей. Два дюжих молодца в милицейской форме стояли среди общего хаоса. Драка прекратилась, и окровавленного Егора без лишних выяснений поволокли в обезьянник, бросив на заплеванные нары. Егор заставил себя успокоиться, и это ему, хоть и с трудом, удалось. «Зашибись – приехал в северную столицу. Покушал, блин», – с ненавистью подумал он.
Мд-а-а, сколько раз перед экскурсией в Ленинград мама предупреждала его:
– Сынок, никогда не покупай пирожки на улице. Можно отравиться, – и вручала ему, четырнадцатилетнему, китайский термос с чаем, бутерброды с жареной колбасой и вареные яйца.
Но Егор все равно, по запаху находил заветный уличный лоток, где на промасленной бумаге ровными рядами лежали тоненькие, похожие на сосиски, жареные пирожки с повидлом и ливером. Стоили они копейки и были невозможно вкусны – он тогда мог съесть десяток за один присест. Термос и мамина еда нетронутые, уезжали обратно. И непостижимо: дома, среди ночи, Егор с удовольствием доедал мамин паек. Чай казался особенно вкусным, а холодные бутерброды – ароматными. Мама не ругалась, догадываясь обо всем.
– Ты, сынок, неисправим, – смеялась она, – я, знаешь ли, будучи студенткой, тоже питалась «тошнотиками». С повидлом – самые вкусные.
– Не, с ливером, – возражал сын.
– С повидлом безопаснее!
– С ливером!
– А самые вкусные – ленинградские пышки! С кофе! – старалась закончить спор мама.
– Не! Самое вкусное – это твой чай с бутербродами! – шумно прихлебывая настоявшийся напиток, примиряюще говорил Егор.
Куда пропали «тошнотики», продавали которые милые толстые бабоньки в фартуках? Везде расплодились грязные ларьки с чебуреками, шавермой и люля-кебабами. Егора трясло: ведь неспроста была кинута в лаваш проклятая зубочистка. Торговцу повезло: Егор не успел его размазать по стенке – забрали. Главное, что эта едальня так и будет травить людей дальше. Неужели такая страна устраивала Пчелина?
Непонятно, сколько прошло времени, когда его кто-то окликнул.
– Егор Алексеевич Спицин?
Перед решеткой обезьянника стоял здоровенный, под потолок ростом, мужик в кожаной куртке. Бритая голова блестела в свете тусклой лампочки.
– Алексей Петрович Пчелин приказал вас встретить, – ласковым баском рокотал лысый мужик, и, сменив официальный тон на обычный бытовой, хмыкнул, – ты че, братан, в замуту попал? Зря ты, без команды у нас в замес не влезают! Но лично я – одобряю!
Мужик протянул Егору ладонь с лопату величиной:
– Серега Черепицин! – представился он.
Егор пожал руку Сереги. В этот момент к обезьяннику подошел милиционер и заскрежетал замком.
При своем немаленьком росте и довольно брутальной фактуре рядом с Черепициным Егор казался щуплым хиляком. Интересно, откуда повылезали этакие молодцы. На улице просто так их не встретишь. Серега по улице шел, как слон по джунглям, спокойно поводя широченными плечами. Вокзальные шаромыжники огибали его за версту, как мелкие суденышки огромный пароход. Парней ждала черная иномарка, БМВ, немка, красавица с удлиненным корпусом, приземистая, похожая на летающую тарелку.
– Видал? – спросил Егора Черепицин.
– Приходилось, – кивнул Егор. Соврал. Во время службы в Германии он искренне считал, что шикарней «Трабанта» просто ничего нет.
– Малехо освоишься сначала. А вообще, Пасечник ее для тебя приготовил. Ну, как тебе тачка? – улыбался Серега.
– Нормально, – ответил Егор. Куда уж больше. Внутри автомобиль напоминал космический корабль: мягкие кожаные сиденья. Кондиционер. До смерти хотелось сесть за руль, чтобы проверить, какова тачка в деле, но Черепицин предупредительно хохотнул:
– Не, братан, пока рано. Покатаемся по Питеру, выучим маршрут, тогда… Что такое пробки, в курсе, паря?
– Как в Мехико?
– Ага, – Серега заржал, – сериалов насмотрелся?
– У меня две женщины в доме, сечешь? – улыбнулся Егор. Серега начинал ему нравится. И да, лучше такого быка иметь в приятелях, нежели во вражеском стане.
Машина мягко, почти бесшумно тронулась с места и величаво двинулась по Невскому. Мимо проплывали рекламные вывески на стеклянных витринах магазинов, сплошь иностранные. Мягкий свет за сверкающими стеклами, красивые лица блондинок или брюнеток на рекламных баннерах, вызывающе вывернутые, красные их губы манили: купи, купи, купи, и ты станешь такой же, как я!
Яркая парадная улица сверкала огнями и была полна красивых, модно одетых людей. Только хмуро сжатые рты выдавали в них русских. Женщины были высоки и длинноноги, многие из них курили прямо на ходу, нисколько не стесняясь этого. Егор вспомнил свой маленький городок: редко какая из девушек осмелилась бы закурить посреди улицы. На нее смотрели бы, как на голую. А тут – полное равнодушие друг к другу.
– Что, классные курочки? – ухмыльнулся Серега.
– Нормальные, – согласился Егор. Он решил не болтать почем зря, – не отвлекайся от дороги.
– Не ссы! Если че, дай мне знать, в сауну сходим в выходной. Там телки – первый сорт! – продолжал разглагольствовать Черепицин. Он ловко свернул в переулок, прополз через анфиладу внутренних двориков, пока не выскочил снова на широкий проспект, с одной стороны принаряженный старинными домами в лепнине, а с другой – каменной набережной Невы.
– Скоро приедем?
– А уже приехали.
Машина снова вильнула в арку и очутилась на аккуратном квадратном дворике, покрытом зеленью могучих кленовых деревьев. Асфальтированные дорожки, обрамленные цветочными бордюрами, сходились как лучи солнца, в большой полукруг у парадного входа двухэтажного здания, выстроенного из золотистого песчаника. Ажурные решетки, высокие узкие окна, львы на постаментах, стерегущие вход, говорили о пристрастии хозяина к старинному петербургскому стилю. Но новизна и свежесть красок, отсутствие сколов на камнях и статуях выдавали хорошо сработанный новодел.
На пороге дворца, собственной персоной, гостей встречал Леха. Он нисколько не изменился за прошедшие два года. Тот же насмешливый взгляд, та же улыбка, словно ему всегда было двадцать лет, не больше. От армейского дружка Леху отличала лишь одежда: серый мягкий, двубортный костюм, кожаные туфли. И еще одна деталь: поведение. Если Пчелина усадить на инвалидное кресло, накинуть на ноги теплый плед – получится Дон Карлеоне. Интересно, Пасечник специально так держался, начитавшись Марио Пьюзо, или это наследственное? Как знать, как знать.
Егор медленно поднимался по ступенькам и думал: если сейчас этот гребаный крестный папа протянет ему руку для поцелуя, то точно получит по морде. К счастью, этого не случилось. Леха, улыбнувшись во все свои тридцать два белоснежных зуба, со всей силы хлопнул Егора по плечу и крикнул:
– Привет, салага! Ну что, гаденыш, набегался? Как я тебе рад! – и облапил Егора крепко и ласково.
Глава 7
Стол был шикарен. Пчелин вел себя как радушный помещик, добродушный и ленивый. Но Егор нутром чувствовал: добродушие и леность дружка – показные. Этакий волчара в пушистой овечьей шкурке. Все гости, восседавшие за «скромной» трапезой, не выглядели добрыми приятелями. Это были бойцы: серьезные, натянутые, как струны. Скажи им «Фас», сразу же дернутся в атаку и безмолвно сомкнут железные челюсти на шее жертвы.
Егор поковырял вилкой мякоть камчатского краба, попробовал устриц с лимоном и чуть не переплевался – гадость несусветная. Улитки ему тоже не понравились. Пчелин ухмыльнулся и приказал подать шашлык. Мясо, только что с мангала, щедро украшенное зеленью, торжественно принесли на огромном блюде. Рядом поставили резной поднос с горячим лавашом. Баранина, сочная, ароматная, мягкая, нанизана на шампуры крупными кусками.
– Нравится, привереда? – улыбнулся Леха.
– Пойдет, – Егор жевал баранину с удовольствием.
– Угодил, угодил, – протянул Пчелин, – а то, смотрю, не в коня корм. Не купишь наших пацанов заморскими яствами. Правильно, братва?
Сидящие за столом доберманы с квадратными челюстями молча закивали в ответ. Пчелин встал и жестами указал своим дуболомам: мол, сидите, кушайте, не беспокойтесь ни о чем, ребятки. А Егора, наоборот, пригласил последовать за ним.
Они прошли сквозь анфиладу многочисленных комнат, и Егор таращил удивленные глаза: ни дать, ни взять, Эрмитаж.
– Нравится обстановочка? – спросил его Пасечник.
– Странный контраст с жизнью обычных граждан поражает воображение, конечно, – вздохнул Егор, – только, вот честно, нафига тебе все это?
– Узнаешь потом, – ответил Пчелин.
Они оказались в очень странном помещении: небольшая комнатка с лифтом. Настоящим лифтом, коих предостаточно в каждом многоэтажном доме. Пчелин нажал кнопку вызова, и двери бесшумно открылись. Оба вошли в кабину, где Леха опять прикоснулся к единственной красной кнопке, одиноко расположенной на гладкой панели. Лифт послушно загудел. Только непонятно было, куда двигалась кабина – вверх или вниз. Три этажа, к чему такая роскошь, вроде инвалидов здесь нет. Егор решил не удивляться ничему. У Новых Русских свои секреты.
Поднимались (или опускались) достаточно долго. Егор начинал нехорошо беспокоиться. Леха все это время молчал и только улыбался, гаденько так, уголками губ. А у Егора просто руки зачесались. Может, и правда, по роже ему дать? Быков тут нет, не заступятся за хозяина. (Хозяина. Почему он так подумал? Где он это уже слышал?)
Наконец-то двери лифта открылись. Егор и Леха вышли в огромный (что?) зал? Оранжерея? Райский сад? Перед Егором открылся вид на берег моря, окруженный буйной зеленью. Вокруг распускались экзотические цветы. Над головой возвышались настоящие кокосовые пальмы, грозившие скинуть на гостей свои тяжелые плоды. Егор ступил на белый песок и удивленно уставился на Леху.
– Что за?
– Не обращай внимания. Декорация, и только, – ответил Пчелин.
«Декорация» , действительно, поражала воображение. Синее небо, яркое солнце, крики чаек можно как-нибудь нарисовать, записать на пленку. Но откуда натуральный свежий морской воздух? И легкий бриз?
Егор когда-то, сто лет назад отдыхал с мамой на море, и на всю жизнь запомнил его запах: водоросли, соль, йод… Что за ерунда?
– Да не запаривайся так. Трехмерное изображение. А бриз, крики чаек – дело техники. Скоро и у нас в стране любой медицинский оздоровительный центр понастроит такие пляжи даже на Северном полюсе. Если руководство страны тупить не будет. – Леха подошел к пляжной душевой кабинке и коснулся стенки.
И вдруг пейзаж с морем, песком, небом и пальмами сдвинулся в сторону, словно дверь, оклеенная фотообоями. Взору Егора предстало квадратное помещение, похожее на лабораторию будущего. Белые гладкие стены, столики совершенно урбанистической формы, мониторы, зависшие в воздухе, прозрачные, будто сделанные из стекла, на которых бесконечным потоком бежали столбики непонятных символов и знаков.
– Не отставай, – Леха поманил Егора опять.
Он шагал мимо мониторов и множества другой, неизвестной аппаратуры, и вдруг опять прикоснулся к белой стене, которая тоже бесшумно отодвинулась в сторону.
Наконец, оба очутились в небольшой и уютной комнате. Обстановка комнаты не была похожа на предыдущую: дубовые панели, горящий камин, кресла, покрытые мягкими пледами, перед ним. Обилие красного дерева и милых глазу вещиц. Картины на стенах, блестящий кофейник на маленьком столике, буфет в завитушках, поблескивающий разноцветным стеклом. Светильники вокруг рассеивали приятный, не очень яркий свет.
– Присаживайся, – указал Леха на одно из кресел, – а я налью нам хорошего, доброго коньяка. Не волнуйся, я сейчас все расскажу. И прекрати делать такие глаза. Мы не в машине времени прокатились, не радуйся.
Он достал из буфета пузатую бутылку и такие-же пузатые бокальчики. Вкусно чмокнула пробка, и янтарная жидкость забулькала над бокальчиками. Пчелин подал один из них Егору, а сам выпил из своего.
Жидкось горячей лавой пролилась в горло, обжигая глотку и пищевод, но в груди потеплело, унялось сердце, бешено колотившееся, и в голове просветлело. Егор протянул Лехе пустой бокал: мол, налей еще. Леха повторил ритуал. После второго бокала стало легче, и Егор почувствовал, что готов выслушать этого странного человека, старавшегося всю жизнь казаться простым парнишкой.
– Готов?
Егор в ответ лишь кивнул головой.
– Ну так, граждане-пассажиры, пристегните ремни, мы взлетаем, – Пчелин вновь наполнил бокальчики.
– С самого моего детства я мечтал стать ученым, – начал он. А способствовал этой мечте мой героический дед. Ну, я тебе как-то рассказывал о нем.
У нас дома, в старой ленинградской квартире, дедовой, кстати, целый кабинет был ему отведен. Герой Труда, лауреат Сталинской Премии, короче, я все детство провел в лучах его славы. И корреспонденты Правды к нам хаживали не раз, и пионеры целыми отрядами чаи гоняли. Мама, помню, замучилась им всем чайник кипятить, бормоглотам.
В свое время дед участвовал в разработках по изготовлению атомной бомбы. До сих пор все засекречено, и наш старик до молчал об этом, как партизан.
В общем, и я так хотел. А потом, встав поумней, соображал по другому. Квартира – деду, машина – деду, личный водитель, путевки на море, спец-заказы – ему же. И деньги он получал нехилые. И почет ему, и уважение.
Правда, он нехилое образование имел, а у меня для этого мозгов не хватало. Усидчивости – ноль. Ну скучно мне в школе было, понимаешь? И тогда мой дедушка, чтобы не краснеть за меня, балбеса, рассказал одну очень интересную историю. Типа, мне, одному-единственному, любимому внучку! И больше – ни-ни! Государственная тайна, понимаешь. Я тогда уши развесил.
Оказывается, его институт трудился над важнейшей проблемой: создание идеального человека. Этот человек не испытывает страха и боли, не пьет и не курит, по бабам не бегает. Из его генома изъяты вредные гены, отвечающие за любовь к обжорству, за пристрастие к вредным привычкам. Такой человек не придаст и не продаст, потому что не ведает алчности и жадности. В общем, идеальный советский гражданин.
Над созданием идеальных немецких граждан работал еще до войны совсем другой институт и оставил кучу материала. Наши идею подхватили, и даже ученых, которых за лженауку-генетику посадили в тридцатых, в сороковых выпустили на волю. В дедов институт перенаправили.
Вот такую пургу прогнал мне мой дедушка. А вдобавок припечатал:
– Ты, – говорит, – внучек, должен стать моим преемником, я на тебя надеюсь. Но для этого тебе надо хорошо учиться.
И я, дурак, поверил. И начал зубрить все, что нам в школе училки задавали. Все подряд, до буковки. Так мне хотелось дедушкиным преемником стать. И школу закончил с золотой медалью даже. И в институт собрался поступать, дед обещал поспособствовать.